Дом странных мужчин мисс Уитакер

Когда я вернулась в комнату, Ханджи уже стояла посреди неё в рубашке, застёгнутой наспех и не до конца, словно торопилась одеться, а не проснуться. Волосы были растрёпаны, а на лице сияла улыбка — будто мы вчера не бухали так, словно знакомы с пелёнок. Она встретила меня так, как, наверное, встречают оазис в пустыне. — Ты спасительница! Я уже почти примирилась с мыслью о смерти — сухой и мучительной. — Всё для тебя, — бросила я, ставя кувшин на край стола. — О, и даже чай нашла. Только кружка… какая-то знакомая, — Ханджи прищурилась, изучая меня и посудину в моих руках. — Одолжила. У капитана. Он караулил меня в столовой и велел зайти сегодня или завтра. — Значит, передумал… — Меня избегать? Да, я тоже ему так сказала. На лице майора блеснула заговорщическая улыбка, в которой читалась загадочность. — Смотрю, нацепила мою старую рубашку, — она все еще глядела на меня с прищуром. В тот момент я поняла, с какой лёгкостью Ханджи впускает людей в свою жизнь, и как безнадёжно я не умею этого делать. — Ты же не против? Моя одежда, мягко говоря, пережила не только дорогу, но и нашу трёхбутылочную феерию. — Не против, конечно. Но давай всё-таки подыщем тебе что-то более приличное, — она подошла к шкафу и распахнула дверцы. — Это не то… Это — тоже нет. Ну уж нет, вот это я в последний раз надевала на похороны, — она перебирала вешалки, словно страницы дневника, где стыдно перечитывать записи пятилетней давности. — А вот! Вот оно. В её руках оказалась белая рубашка, чуть великоватая по плечам, но подходящая, и узкие белые брюки от старой солдатской формы. Я в этом наряде выглядела как институтка, попавшая в плохую компанию. Ну, или как студентка школы благородных девиц, только с ужасно неприемлемой репутацией. — Выбор у меня, как я вижу, богатый, — усмехнулась я, оглядывая добычу. — Не жалуйся. Ты ещё не видела мой шёлковый комбинезон. Я в нём иногда сплю. А иногда срываю совещания. Видела бы ты лица Леви и Эрвина, — Ханджи приподняла бровь с тем самым видом, будто не исключала и третьего способа применения. — А теперь пошли постираем твои шмотки, — скомандовала она и направилась к выходу из кабинета, а я подхватила свои вещи с видом человека, собравшегося в особую «стиральную» вылазку разведчиков. — У вас есть прачечная? — Ага. Называется «Постирай сам». Мы рассмеялись — и смех этот был настоящим, с Ханджи иначе и не бывало. Я ловила каждую её реакцию, уже предвкушая материал, который выйдет о ней. — Знаешь, всё это… это не Гарнизон, — заговорила она, скользя взглядом по стенам. — Это самый настоящий замок. Так что можешь представить себя принцессой. — С драконом в башне. — Дракон у нас один, — сказала она, хитро глядя из-под очков. — Леви Аккерман? — прищурилась я. — Как же мне нравится, Джой, что мы с тобой понимаем друг друга с полуслова, — произнесла она почти шёпотом и вдруг легко, без всякого напора, обняла меня за плечи. Её ладонь была тёплой и спокойной — рукой человека, который касается других редко, но всегда делает это с душой. Мы вошли в помещение, где солдаты стирали форму. Воздух здесь был тёплый и влажный, с запахом мыла и хлопка, который впитал в себя пот, пыль и бог знает что ещё. Я быстро разобралась с задачей: замочила ткань, тщательно потерла швы, встряхнула грязь, словно смывала с одежды не только пятна, но и остатки вчерашнего. Ханджи тем временем увлеклась разговором с милым парнишкой по имени Моблит. Когда я повесила мокрую одежду на верёвку, мы вышли во двор. Майор повела меня на тренировочную площадку, где утро пахло натянутыми мышцами, металлом и дисциплиной, вбитой в тело до рефлекса. — Это наши новобранцы. А вон там — Мик Закариас. Второй по силе в разведке. Думаю, тебе стоит его зафиксировать. — Эрвин уже упоминал. — Ну да, конечно. О Мике говорят: «трудный, но ценный». Закариас поднял глаза, встретил наши взгляды и коротко кивнул. Мы с Ханджи синхронно улыбнулись — как две закадычные подруги. — А вон — элитный отряд капитана Леви, — сказала Ханджи. — Надеюсь, он отбирал их исключительно за высокие моральные качества. — Хочешь расскажу, с кем он работает сейчас? Ха. Ну, держись. Отряд Леви — это ансамбль острых лезвий и характеров. — Идеальное определение людей с УПМ, — согласилась я, глядя на то, как они двигались — слаженно, но каждый по-своему, словно оркестр, где каждая скрипка мечтает стать соло. Мы сели на лавочку во дворе. Солнце пробивалось сквозь облака так, будто само не могло решить — согреть нас или послать к чёрту. Я достала блокнот и сигарету, прикурила, позволила дыму задержаться во рту, а потом записала пару слов — короткий след мысли, прежде чем она испарится. — Петра… она как будто родилась с УПМ в руках. Маленькая, но, чёрт подери, как летает. Леви зовёт её «профи», — начала Ханджи. — И, да, она очень привязана к Леви. — Значит, талантливая малышка, влюблённая в капитана? Любопытно. — Как же мне нравится твой цинизм, Джой. — Да-да, — я склонилась ближе, шепнув ей в ухо, — А ещё я фиксирую каждое твоё слово. Бойся меня. Она смутилась, улыбка стала сдавленной, как у человека, который не знает, куда деть руки, когда его касаются незнакомые люди. — Оруо… — начала она. — Подожди, я хочу записать как следует. Давай основательно, — ещё одна затяжка, и я продолжила писать. — Он думает, что если скопирует Леви, то однажды проснётся его клоном: манеры, речь, взгляд. Иногда это раздражает. Но в бою он — зверь. — Боже, второго Леви нарочно не придумаешь. Но давай засчитаем Оруо эту попытку. Ханджи рассмеялась, а затем продолжила: — Эрд — старший, хладнокровный, его дыхание ровное, как метроном. Ему я бы доверила своих детей… если бы они у меня были. — А мне бы доверила? — я чуть прищурилась. — Конечно. Если бы хотела, чтобы они уже к школе научились пить вино и курить. Мы засмеялись, смех был честным. — Остался последний — Гюнтер. Сдержанный, но с крепким стержнем. В бою он действует, как часы: чётко, точно, беспощадно. Я записала и замолчала, думая, что список закрыт. Но она добавила: — Леви выбирал их лично. Смотрел, как они дышат, как губы сжимаются перед прыжком, как они отходят от потерь. Ему плевать на звания — он про суть. Они стали его тенью. А он… Она замолчала, а я задумалась: если у него есть тень, значит, в Леви всё-таки есть свет. Мы с Ханджи ещё долго болтали — сначала о ней, потом о штабе, а потом и о вещах, которые не произносятся с первого раза. Я исписала, наверное, листов семь, но всё равно понимала: это лишь начало. В этих стенах слишком много жизни и слишком много смерти, чтобы попытаться уместить всё в один текст. Когда солнце, устав от зенита, поползло к краю неба, я поняла — пора. Обещания не бывают шуткой, даже если они даны в солдатской столовой, между чужими взглядами и абстинентной дрожью. Я пообещала зайти к Леви. — Ханджи, как думаешь… Эрвин позволил бы мне задержаться у вас на пару дней? Может, найдётся койка где-то в солдатской? Она повернулась ко мне с ухмылкой, будто ждала именно этого: — А со мной тебе спать не понравилось? — Очень понравилось. Просто боюсь, что в следующую ночь полезу к тебе в трусы. Она вспыхнула, смех сорвался с её губ резко. Не берите с меня пример: манипуляции — дело плохое. Но в моей усталости и похмельной честности всё прозвучало предельно правдиво. — Пошли, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Замолвлю за тебя словечко. Коридоры перестали казаться лабиринтом. Я уже знала, где кабинет Эрвина, и шла туда так, будто сама служила в разведке. — Ханджи, Джой! — Эрвин поднялся из-за стола. — Какой приятный сюрприз. — Ты говоришь так, как будто не знаешь, что она у нас со вчерашнего вечера, — отозвалась Ханджи. — Мы уже половину... ммм...архива переворошили ради этих материалов. Он усмехнулся — в манере тех, кто делает иронию инструментом власти: — Архива? Я бы скорее назвал это интервью в непринуждённой обстановке. А чтобы всё шло плавнее и честнее — запивали вином? — Самую малость, командор, — Ханджи изобразила жестом, что трезвость, конечно, присутствовала… когда-то. — Майор, под вашу ответственность. Что вы хотели? Я шагнула вперёд. Лицо у меня было серьёзным: — Командор Эрвин, могу я остаться у вас на пару дней? Хочу закончить работу, не мотаясь туда-сюда. Эти восемьдесят километров между Каранесом и Тростом меня доконают. Он помолчал, потом почти театрально открыл шкафчик, достал связку ключей и отсоединил один, а потом протянул мне: — Это от офицерской. Всё-таки вы у нас почётный гость, Радость. Я склонила голову. — Радость? Это вас капитан научил? Эрвин посмотрел с тёплым, почти заговорщическим светом в глазах: — А вы думали, он способен только на споры? Этот обмен улыбками был тонким, ироничным, наполненным подтекстом, от которого внутри что-то перевернулось. — Спасибо, командор Эрвин. — Спасибо, Эрвин, — добавила Ханджи, уже выходя. Оставшись с ней в коридоре, я выдохнула: — Пожелай мне удачи. — Идёшь к Леви? — Ага. Надеюсь выжать из него самый слезливый и мощный материал в истории «Голоса Стен». — Будет великолепно, — сказала она и чмокнула меня в щёку. — Только помни: он лучше, чем кажется. Я уже собиралась уйти, но Ханджи вдруг остановила меня: — Кажется, я поняла! — выкрикнула она. Я обернулась. — Ну, Леви. Улавливаешь? Ты его не боишься и не боготворишь. В тебе нет ни капли притворства, а жизнь в тебе бьёт через край. Похоже, именно этого Леви и хочет. — Чего же? — приподняла я бровь. — Почувствовать себя живым, — её голос звучал тише обычного. — Правда, его это пугает до чёртиков. И она ушла, оставив меня с этой информацией. Чёрт, Ханджи… «Ни капли притворства, жизнь бьёт ключом». Если бы ты знала. Если бы я сама знала. Стены хрупкого замка лжи уже начали вырастать, и было очевидно: момент, когда он рухнет и похоронит под обломками всех, уже близок. Я всё понимала, но не остановила себя. Просто потому, что не хотела. Мои шаги совпадали с мыслями. Дойдя до двери кабинета Леви, я остановилась на минуту и прикурила. Сигарета — лучший способ обмануть волнение. Вспыхнул огонёк, глубокая затяжка. Один вдох — и я снова была собой: саркастичной, острой, но собранной. Затем —постучала. — Входите, — раздался голос, побудивший меня открыть дверь. — Капитан, — глаза сразу нашли его, а внутри все сжалось в тугой узел. — Радость. Не похоже, что вы несёте добро и любовь, — он кивнул на сигарету. — У меня не курят. — Я открою окно, — дверь щелкнула за моей спиной, побудив меня уверенно пройти вперёд. Он явно опешил от такой наглости, но возразить не успел — или не захотел. Я распахнула створку окна и устроилась на подоконнике. Дым уходил наружу, словно я проветривала не только комнату, но и себя. — Вы готовы к интервью? — У меня приказ от Эрвина, — тихо ответил он. — Да, знаю. Леви молчал, только смотрел на меня, изучал глазами. Во взгляде не было ни холода, ни злости. Скорее, в нём виделся какой-то внутренний надлом. — Я забыла вашу кружку, — вырвалось у меня, но уже мягче. Мне просто хотелось зачем-то перевести тему. — Занесу позже. — Ничего. Будет повод увидеться снова. Я резко подняла глаза. А он, словно опомнившись, уткнулся в бумаги — будто сам себе ударил по рукам. Я затушила сигарету о раму, бросила окурок в окно и тихо спросила: — Так вы готовы? Он встал и медленно подошёл к окну... или ко мне. Мы смотрели в одну сторону, и я была уверена, что видели одно и то же. — У вас есть планы на вечер, Джой? — Вы и есть мои планы на вечер, капитан. — Тогда… пойдёмте. — Куда же? Он повернулся ко мне. — Доверьтесь мне.

***

Солнце катилось к горизонту, как подпёкшийся блин на сковороде — с усталым золотым налётом по краям. Оно цеплялось за крыши, пока те не растворились в сумерках, и тогда всё вокруг окрасилось в медь с лёгким лиловым оттенком. Воздух становился прохладным, но я не подала виду, что мёрзну. Я не могла себе позволить сбавить шаг рядом с таким человеком, как Леви Аккерман. Если вы вдруг решили, что я ёбнулась и веду себя так, словно его поклонница, то возможно вы где-то правы. Но на самом деле я просто боялась упустить что-то действительно важное. Леви шёл в длинной форменной куртке — кажется, даже парадной. Зелёная ткань, герб Разведкорпуса, идеально выглаженные рукава. На шее — жабо: белое, вычищенное до абсурда, почти карикатурное. Точнее было бы таким, носи его любой другой мужчина на планете. На Леви же оно выглядело так, словно оно слал на хер всех вокруг — титанов, смерть, самого Господа Бога. Но я не думала о том, как он выглядит. Я думала о другом — с чего начать, чтобы не разрушить то хрупкое, что только-только начало складываться между нами. И дело было не в интервью, а в том странном, едва уловимом чувстве, похожем на дуновение ветра по коже. Когда мы вышли за ворота штаба, я немного отстала, пытаясь найти в сумке, набитой всяким говном, блокнот и карандаш, но потом догнала его. — Капитан, вы же недавно в разведке. Верно? — Да. Где-то около двух лет. Я прикинула, сколько за это время он успел увидеть. А скольких успел похоронить? Сколько так и не сказал вслух? — Я могу спрашивать всё, что посчитаю нужным? Или есть стоп-темы? — блокнот уже шелестел у меня в руках, а карандаш готовился сделать первую пометку, но в этот момент Леви резко остановился и повернулся. Я не успела увернуться и оказалась слишком близко к нему. В нос ударил запах. Его запах. Сейчас вы, наверное, подумали бы: фу, солдат же. Но это был не пот и не грязь — это был белый мускус, запах чистоты. Запах его тела, свежего белья, хлопка, чего-то почти интимного. И я бы сошла с ума, постой он так близко ко мне ещё хотя бы секунду. — Вот, как мы поступим, — сказал он ровно. — Вы задаёте вопрос — я отвечаю. Потом меняемся. — Честно? — мои брови подскочили вверх, я пока не понимала, что за игру он задумал и главное — зачем? — Честно, — подтвердил он. Мне не стало ни веселее, ни радостнее от его этого «честно». Наоборот — вдруг стало обидно. Не потому, что Леви поставил условие, а потому что я знала: совру. Обязательно совру. Ведь моя правда в том, что я — солдат марлийской армии. Я здесь на задании. А он даже не подозревает, что есть такая страна — Марлия. У меня никогда не получится дать ему то, чего он требует от своих солдат: доверия, честности. И всё же я сказала: — Согласна. Тогда… начну? Он кивнул, и мы двинулись дальше. — Откуда вы? — мои глаза снова уткнулись в блокнот. — Я родился в Подземном городе. Мою мать звали Кушель. Она умерла, когда мне было пять. Отца я не знал. Он — просто какой-то хер из клиентов матери. Я делала пометки, но внутри что-то зашевелилось. Слово «клиент» он произнёс с тем пренебрежением, с которым говорят о вещах, которые так и не осмеливаешься принять. — Клиентов? Она была… — я не успела закончить. — Проституткой, — Леви закончил за меня. Делать пометки об это я не стала. — Всё, что вам нужно знать о Подземке, — это болезни, убийства, вонь. И полное отсутствие солнечного света. Возможно, именно поэтому я... — он замолчал. — Именно поэтому вы... что? — я оторвалась от блокнота и посмотрела на него. — Именно поэтому я такого... роста, — он смутился, но смешок всё равно вырвался у меня раньше, чем мозг успел это осмыслить. — Да ладно вам, капитан. Вы всё равно один из самых притягательных мужчин, которых мне когда-либо доводилось встречать, — и тут я была с ним предельно честна. Он остановился и посмотрел на меня: — Правда? Я часто закивала головой. Леви хмыкнул, и мы продолжили путь. — Подземный город. Сточная канава под Митрасом, — я делала пометки. — Кажется, теперь понимаю, почему вы тогда не осудили меня на приёме. — Да, Джой. Я обратил внимание на ваш... ход мыслей. Не так много людей видят, что рыба давно гниёт с головы. Я что-то отметила в блокноте на автомате, но сердце стучало в другом ритме. — Ваша очередь, капитан. Он снова остановился, чуть повернулся ко мне: — Вы любите… сладкое? Не улыбнуться у меня не получилось. Этот вопрос от Леви прозвучал неожиданно, чуть глупо и даже с едва заметной нежностью. Нет, такого от него я точно не ждала. — Задавать мне вопросы про сладкое — тоже приказ командора Эрвина? — пошутила я. — Нет. Мне… интересно. — Не слишком люблю, но признаюсь: булочки с корицей — моя слабость. На его лице мелькнула тонкая улыбка, как черта, за которую заступишь, а потом не вернёшься обратно. Хотя я и не собиралась. — Удивлены, что я не сказала, будто люблю вино больше сладкого? — Нет. Я думаю, вино для вас — это способ заглушить пустоту. Не могу за это осуждать, Джой. У каждого свои слабости. О боже. То, как он произнёс моё имя... По телу словно разряд прошёлся. — И какая же слабость у вас? — Это ваш следующий вопрос? Мы уже вошли в город. Каранес оказался чище, чем Трост: лавочки, свет фонарей, прозрачный воздух без вони. Витрины, крики детей — всё здесь было подозрительно спокойным. — А у меня есть лимиты? — Сегодня — нет. — Тогда да. Это мой следующий вопрос. — Расскажу позже, а пока доверьтесь мне, — сказал он и слегка коснулся моего локтя, направляя меня влево. Я послушалась. — Тогда ваш вопрос, — бросив на него быстрый взгляд, я пыталась расслабиться после его неожиданного прикосновения. Леви задумался. — Какой у вас любимый цвет? Я рассмеялась уже в голос, не сдерживая себя. — Что смешного? — Этого меня никто никогда не спрашивал. Наверное, синий. Или зелёный. Они… спокойные. — Хм. Да, думаю, именно его вам и не хватает. Спокойствия. Я смотрела на него, как ребёнок смотрит на старую книгу с потрёпанной обложкой, чьи страницы хранят сказочные истории. Он смотрел на меня так же. — Тогда моя очередь, — конечно, я уже знала, что спрошу. — Как вы выжили в Подземном городе? Как выбрались? Ответы мне были известны. Про Леви уже говорили и Найл, и Магнус, и Дот, и Ханджи. Но мне нужно было его «я» — его угол зрения, его боль. Только так можно было показать Леви Аккермана миру: не символом, не «сильнейшим бла-бла-бла», а человеком. Он остановился у одной лавки, в витрине которой лежали свежие булки и пироги. На секунду мне показалось, что я снова дома. Такое простое, человеческое чувство вдруг возникло во мне — неожиданное и тёплое. — В тринадцать лет я впервые убил человека, — он говорил тихо, и это придавало вес его словам. Я молчала. Сердце гремело пульсом в ушах. Мысли застряли хер знает где. Как же мы, блять, похожи! Я вспомнила, как впервые оказалась на фронте, как стреляла в того бедолагу, как отобрала гранату и взорвала вражескую вышку. Леви никогда об этом не узнает. Мы оба продолжали щупать друг друга. И даже не зная моей правды, он всё равно находил то, что искал. Ровно как и я. — Джой, — сказал Леви, — Я не горжусь этим. Просто… выживал. Да, конечно. Я так тебя понимаю, — мне хотелось заорать. И я бы заорала, если б могла. Леви отвернулся, а затем зашёл в булочную. Он медленно подошёл к прилавку и сразу привлёк внимание пожилой дамы-продавщицы. Я видела, как капитан что-то сказал ей. Внутрь за ним не пошла. У меня была задача поважнее: записать в блокнот все его цитаты. В каждой завитушке моего почерка читалась жажда вытянуть из капитана больше, чем он был готов мне дать. Он вернулся и протянул кулёк. — Это вам, — бумажная упаковка тут же оказалась в моих руках. Я заглянула внутрь: булочка с корицей. Свежая и тёплая. Я посмотрела на Леви и поняла, что хочу его. Не в смысле трахнуть — во всяком случае, не прямо сейчас. Мне хотелось, чтобы он был со мной, по возможности навсегда. Чтобы больше не исчезал в этой своей начищенной и одинокой тени. А он только чуть ухмыльнулся и пошёл дальше по улице. И мне оставалось идти за ним, надеясь, что он больше не потеряется. Или что я — не слишком поздно нашлась. Догнав его ниже по улице, мне хотелось его поблагодарить, но ничего остроумного в голову не лезло. Леви шёл медленно, как будто специально оставляя в воздухе следы для меня, чтобы я не упустила его из виду. — Капитан… спасибо. — Теперь мы квиты. Я вопросительно на него посмотрела. Он поймал мой взгляд легко, даже не оборачиваясь, будто ждал. — На балконе в Митрасе вы сказали, что несёте добро и любовь. Заставили взять вашу руку... — О боже, да не заставляла я! Вы сами! — я приготовилась к жарким дебатам, но Леви так посмотрел на меня, что мной было принято решение не рисковать. — Хрен знает, что я почувствовал в ту ночь... но это было... тепло, — он говорил еле слышно, но клянусь, что я почти перестала дышать! — Поэтому плачу тем же. Надеюсь, доставил вам радость. Я улыбнулась. Улыбка сама тронула мои губы — искренняя и честная. Мне хотелось быть с ним самой собой. Но после пары минут умиления и внутреннего ликования нужно было возвращаться к работе: — Итак, мой следующий вопрос, — оживилась я, стряхнув с плеча невидимый холод. — УПМ. Как вы с ним обращаетесь? Лично для меня это машина для самоубийц и идиотов. Губы Леви вытянулись в то, что другие назвали бы улыбкой, а я — своей победой. Сарказм и шутки были моим оружием. Да, они заставили Леви Аккермана улыбнуться. Даже если эта улыбка скорее напоминала психическое расстройство или колики. — На самом деле так кажется только вначале. Мы с Фарланом — моим товарищем — украли УПМ, модифицировали и научились им управлять. Без идиотов-учителей и прочей хрени. — Фарлан? Расскажете о нём? — Сейчас моя очередь. — Простите, точно. — Вы боитесь высоты? Леви, знал бы ты... Все эти твои вопросы... Мне на мгновение показалось, что ты раскусил меня, что тебе известны все мои тайны и очертания изнутри. Я словно перестала дышать. Конечно, голова понимала, что ты не мог знать, что я — пилот, что высота для меня — наркотик, а небо — его эйфорический эффект. — Нет. Не боюсь. Я… я бы хотела научиться летать, — мозг что-то судорожно соображал, а слова сами полились наружу. Хотя сама бы я не поверила в то, что говорю. — Может, стоит попробовать УПМ? — его голос был странно мягким, будто он сам не ожидал, что скажет это. — Только если моим учителем будете вы, — ответ выскользнул слишком быстро. — Постараюсь найти для вас время в своём плотном графике, — он едва заметно ухмыльнулся. Я не сказала ему, что уже летала на УПМ и что меня учил мой друг из Гарнизона — Густав. Не сейчас. Потом, если он всё ещё будет рядом. Мы шли мимо лавок. Воздух становился плотнее, вечернее золото ложилось на плечи, как плащ. Леви остановился, тихо сказал что-то продавцу, заплатил и вернулся, протянув мне жестяную кружку чая. Я удивилась, но он никак не отреагировал. — Для меня дружбы не существовало. Я в неё не верю, — Леви продолжил рассказывать мне свою биографию. — Вернее, не верил. Пока не встретил Фарлана. Голос его стал ниже, чуть хриплым, будто каждая фраза была не рассказом, а сгустком боли, прилипшей к нёбу. — В Подземном городе тебе либо суют нож в лицо, либо улыбаются так, что хочется нахрен выколоть себе глаза. Но Фарлан… был другим. Он говорил, что умеет договариваться. Даже с мразью. Точнее — особенно с мразью. Сделав несколько глотков чая из кружки, я вручила её Леви и продолжила записывать. Слова капитана отзывались во мне так, словно это была моя собственная история. Мне казалось: если бы вдруг закончилась бумага, я бы писала на ладони, на запястье, на внутренней стороне бедра — где угодно, лишь бы не потерять их. — Он нашёл меня в тот момент, когда я уже был тем, о ком говорили: «один удар — и труп». Но, несмотря на кровь и совершённые убийства, ногти у меня оставались чистыми. Я мыл руки водой даже тогда, когда пить было нечего. Наверное, именно это его и зацепило. Леви говорил, а я плыла за ним, как за огоньками где-то в посмертном мире. — Фарлан предложил дело. Ограбить чиновника. А потом… появилась Изабель. — Стоп. У вас была ещё и подруга? — конечно я помнила, что про неё мне рассказывала Ханджи, но мне было необходимо вывести Леви на подробности. — Это уже следующий вопрос. Но… давайте ненадолго прервёмся. Я отвлеклась от записей и подняла взгляд. Мы стояли у стены. То ли это была Роза, то ли просто городская оборонная — я и сама не знала. Слева — башня с лестницей, встроенной в конструкцию. Тёмная, каменная, молчаливая. Он двинулся первым, я пошла за ним. Наверху он подал мне руку. Всё-таки в капитане Аккермане было что-то от джентльмена. Рядом с ним мне захотелось почувствовать себя девушкой, разрешить себе позволить быть ей. Как будто я — не та, что привыкла справляться всегда сама. Мы сели прямо на камень. Он ещё хранил солнечное тепло, но воздух уже обжигал ключицы. Вечер пах не только пылью и ветром, но и началом чего-то тихого, медленного. Мы молчали, глядя туда, где далеко-далеко стояла потерянная стена Мария. Ветер трепал его платок на шее. Моё запястье касалось его бедра. Я не отодвинулась. Он тоже. Луна висела, как яркая лампочка на тёмном потолке комнаты. Такая красивая и невероятно далёкая. Она была так же недосягаема для людей, как и капитан Леви. В тот момент я подумала: если бы время остановилось, то мне бы было плевать. Совсем. Даже если это не любовь, а просто возможность дышать рядом с ним. Забрав у капитана обратно кружку с чаем, я отхлебнула из неё так, как делала десятки раз до этого: шумно, совсем не по-леди. Леви не осудил и не взглянул с упрёком. Наоборот — уголки его губ дрогнули, и я заметила, как внутри него что-то отступило, позволив расслабиться, побыть собой. Как будто мой небрежный жест оказался не вызовом, а напоминанием о простоте человеческих привычек, о мыслях, к которым возвращаешься, если слишком долго воюешь. А он воевал очень, очень, очень много. Он молчал, и мне даже понравилась та тишина, но потом он её нарушил: — Джой? — М-м? — Расскажите про свою семью. Достав сигарету из пачки, хотела прикурить, но Леви забрал у меня спички и сделал это сам. Я кивнула ему в знак благодарности, затянулась и выпустила дым. Тема была болезненной, гнилой изнутри. От неё пахло пеплом, кровью и стыдом. — Расскажу. Но только если перейдём на «ты». Он не колебался ни секунды. — Договорились, — он потянулся за кружкой в моих руках, сделал глоток и вернул её обратно. О да, это был почти ритуал принятия друг друга: мы не брезговали пить из одной посуды. От этого осознания мурашки прошлись по спине, как пальцы, которые ещё не прикоснулись в реальности, но уже касаются где-то в твоём сознании и воображении. Меня пьянил не вечер. Меня пьянил он. И я начала: — Мама умерла при родах. Я её не знала и не могла знать. Меня отдали бабушке. Потом появился отец и забрал меня себе. Я выдохнула дым. Он повис между нами. — Потом… отец положил на меня хер. Маленькая Джой осталась одна в этом суровом и жестоком мире, — рассказ о детстве вызывал у меня тошноту, поэтому я машинально вставила сарказм и театрально затянулась. — Научилась курить, драться и воровать. Всё как в дешёвом романе, где героине рассчитывать на хэппи-энд не приходится. Леви слушал внимательно. Иногда смотрел на мои пальцы, держащие сигарету, иногда — в пустоту, где, как мне казалось, жили его собственные воспоминания. Тоже мерзкие. Я чувствовала, как напряжение в нём нарастает. Мы одновременно посмотрели друг на друга и тут же отвели взгляды. Смешно — будто два школьника на перемене между уроками. — Твой отец — конченный придурок, — выругался он неожиданно. — Угу. Тот ещё говнюк, — я докурила и сделала ещё глоток. — Капитан, твоя очередь. Расскажи про Изабель. Он замолчал. Снова заглянул в ночь, будто хотел достать оттуда прошлое. — Изабель Магнолия, — протянул Леви задумчиво. — Когда она присоединилась к нам с Фарланом, я видел, как он смотрит на нас с ней. Как будто мы уже не три выродка из сточной канавы. Как будто — семья. После смерти мамы это был первый раз, когда я снова чего-то боялся. Боялся потерять. Он сжал кулак — неосознанно, сильно, до побелевших костяшек. Я не уверена, что он сам это заметил, но я — да. — Они оба погибли. Сраное начало конца случилось в тот момент, когда за мной в Подземный пришёл Эрвин. Он предложил выбор: остаться преступником или направить то, что во мне есть, на спасение людей. — И ты посвятил своё сердце человечеству, — прошептала я, почти не дыша. Он повернулся. Наши глаза снова встретились. И всё вокруг исчезло, оборвалось. Мир схлопнулся до одной точки: мы — на стене. Мы — с кружкой чая на двоих. Мой мир сжался до пары сине-серых глаз, мучительно похожих на мои собственные. — Я сражаюсь, чтобы у других была мечта. У таких, как ты. Отвести от него взгляд я уже не могла. Сейчас. Я знала, что сейчас — момент. — Капитан? — разум подавал сигналы о том, как горит горло. От чая или от желания — я не знала. — Можно вопрос вне наших договорённостей? — Попробуй, — он тоже смотрел на меня, не мигая. — Можно тебя… поцеловать? Он не ответил. И не нужно было. Его рука резко, почти грубо обхватила мою щёку, и в следующий миг его губы прижались к моим. Сначала он коснулся меня осторожно, со вкусом сдержанности, словно проверяя — не сломаюсь ли я, не отшатнусь ли. Но я отвечала так, будто мы давно об этом договорились, и всё происходящее было лишь формой, естественным воплощением того, что уже существовало между нами. А потом он наклонился ближе. Его ладонь легла на мой затылок, пальцы чуть сильнее сжали волосы. Поцелуй стал требовательным, почти резким, но сладким до дрожи. Другой рукой он обхватил мою талию крепче, чем требовалось, — и именно так, как я хотела. Мир качнулся. Камень под нами хранил жар прошедшего дня. Небо молчало. Моя рука тонула в его волосах, а его губы оказывались между словами, между мыслями, между тем, что правильно, и тем, что уже невозможно остановить. А потом… он отстранился — медленно, словно возвращался в тело после долгой комы. Его губы были припухшими, мои дрожали. — Прости, — выдохнул он. Я качнула головой: — Если ты боялся влюбиться, то, кажется, теперь это неизбежно. — Не уверен, что готов к этому. Во всяком случае — сейчас. — Я тоже, — говорить нормально у меня не получалось, с губ слетал только шёпот. — Но, может, попробуем начать с чего-то попроще? Он приподнял бровь. — Например? Я медленно провела пальцем по вороту его рубашки. — Например… увидишь меня без одежды. Предложить секс оказалось легче, чем попросить его остаться со мной. До конца. Какое бы говно ни случилось впереди. Да, это было проще, чем признаться, что мне страшно, что я тону. Что дышать я хочу только рядом с ним. Нет, секса на стене у нас не было — разочарую вас. Но впервые мне не хотелось ни язвить, ни бежать. И именно это пугало сильнее всего. Мы снова замолчали. Он сжал мою ладонь. Мы оба знали, что слова здесь больше не нужны.