Отголоски

Клинки, на которых серебристой крошкой блестит хрома, опускаются к земле — и он разминает плечо, по которому пришёлся удар сильной когтистой лапы. В воздухе истаивает льдисто-синяя туша, усыпанная шипами, которую он уничтожает, считал, в пятьдесят седьмой раз. Заиндевевшая трава под ногами медленно, но верно оттаивает, клонящееся к закату солнце скользит тёплыми лучами по окровавленному лицу, жжёт глаза под плотно сомкнутыми веками, ветер ерошит и отбрасывает седую прядь. Где-то под облаками одобрительно гудит Эскье, а потом улетает на поиски новых "каменюк". Версо провожает его задумчивым взглядом и возвращает мечи на место. Ничего. Пройдётся пешком. На день или два в этом уголке континента воцарится спокойствие. Плечо приглушённо дёргает, боль помогает чувствовать себя живым — да только ощущение ирреальности не исчезает, так и тянет закатать рукава, чтобы в очередной раз увидеть, как затягиваются раны. Слишком быстро для обычного человека. Заботливо зарисовываются, и он уже не знает, чудится мягкое прикосновение кисти или же нет. Вдалеке в небе без устали свивает свои яркие кольца чёртова змея — Версо надеется, что однажды она им подавится и наконец-то сдохнет, перестав отравлять своим присутствием умиротворённый в остальном пейзаж. За несколько десятков лет к последствиям терзавшей мир катастрофы можно привыкнуть и даже суметь найти в нём нечто красивое. Чёртовы Художники. Костёр потрескивает, выбрасывая искры в прохладный ночной воздух, земля за горой подрагивает под шагами огромного неврона, бредущего неизвестно куда, от шлейфа звёзд над головой дух захватывает — но только чей? Версо ложится на самый край обрыва, чувствуя пустоту под ногами, знает, что не попытается ухватиться, даже если полетит вниз, и небо над его головой становится всем миром. Монолит исчезает, пусть и временно, пусть на самом деле никуда не девается, зловеще подсверкивая высеченными числами. Очередная неудача Он сотни раз говорил себе не привязываться, не сидеть у костра, не отвечать на вопросы и не задавать их — и ничего не может с собой поделать, жадно впитывая человеческие голоса, осязая их надежды и мечты, проникаясь их решимостью; такой же ненастоящей, как и всё вокруг, такой яркой, жгучей и искренней. Почему у него сердце всякий раз пропускает удар при виде звёзд и от терпкого привкуса вина на губах? Его ли это — или нет? Любил ли он свободный ночной ветер, шелест травы под ногами, тяжесть рукояти меча в ладони — или лишь мягкие пианинные звуки, льющиеся под потолком особняка, краски да своих родных? Почему ему хочется смотреть в небо до бесконечности, стараясь найти среди созвездий ответы? Ведь все ответы он, как ни прискорбно, без того знает сам. Версо избегает зеркал — но, перебираясь через ручей, ловит взглядом своё дрожащее и мерцающее отражение, замирает, цепляясь за знакомые и в то же время его черты, не изуродованные огнём, неподвластные смерти и времени, отвратительные настолько, что он бы содрал их с черепа, если бы не чувство вины, неустанно грызущее нутро, ведь что тогда от него останется? — Эй, у тебя всё нормально? — Даниэль, возглавляющий остатки экспедиции, подходит ближе, и в его глазах читается неизбывное подозрение. Никто из них не верит до конца — ни десять лет назад, ни четырнадцать, ни двадцать шесть. Их не могут обмануть широкая улыбка и самоуверенный тон, сарказм и сомнительные шутки, быть может, из-за того, что он не способен обмануть даже себя. — Задумался, — короткий ответ не улучшает ситуацию, но они всё равно идут следом, потому что сделать больше ничего не могут, помогают друг другу перебраться через ручей, храбрятся, спорят, а Версо не может избавиться от мысли о том, что смотрит на вереницу живых мертвецов, ещё об этом не знающих, и именно ему предстоит вести этих смело отправившихся в неизвестность людей на смерть, и, чёрт, всё было бы проще, не находи он в каждом нечто особенное. Так легко становится забыть о том, что ничего на самом деле не существует. По колено в крови. Изорванная форма, клинки, вывалившиеся из омертвевших рук — Версо оглядывается без того надрыва, что чувствовал в самом начале, присаживается, закрывает искажённые страхом глаза, старается думать о том, что человек, лежащий у его ног, ненастоящий, они все — плод бурного воображения, захваченного горем и болью, и не в первый раз беспомощно понимает, что легче не становится. Этот человек хотел защитить своих близких, отчаянно, упрямо надеялся на лучшее, и какая, чёрт возьми, разница, стал он таким сам или же по воле не знающей отдыха кисти? Они все, думает Версо, осторожно шагая между телами тех, кто зашёл так далеко, могут быть созданными — но особенными. И лишь некоторые — отголоски реальности. И лишь он — осколок, болезненно терзающий сразу несколько сердец, вопреки своему желанию неспособный исчезнуть, раствориться в красочных завихрениях чужих мечтательных иллюзий. Версо не просит прощения, потому что за такое не прощают, он не оправдывается, потому что некому его выслушать, он ложится на пропитанную смертью землю и закрывает глаза, прислушиваясь к тишине. Через год сюда придёт ещё горстка безумцев — и пойдёт по следам, оставленным их предшественниками, навстречу своей смерти. У него есть год, чтобы придумать, как преуспеть, но всё, чего хочет Версо — это заснуть на брошенном поле боя и больше никогда не просыпаться. В особняке тихо и пусто, и он, бродя по комнатам, теряется в воспоминаниях. Гости, кружащиеся в танце посреди зала, летающие под пальцами клавиши, гордые родительские взгляды, тысячи свечей, мерцающих отблесками на колоннах — и пыль, оседающая на столах и подоконниках, сваленные в кучу кисти и мольберты, гулкий звук шагов по лестнице, ладонь, толкающая дверь, что откроется в неведомом уголке континента. Здесь никого не бывает, и Версо не знает, что хуже: тосковать по тому, чего ты лишился, или же знать, что у тебя этого никогда не было, и всё равно желать обрести вновь? Услышать музыку. Увидеть, как шутливо спорят родители. Ощутить смех Алисии. Уловить запах красок. Поймать вкус огня и дыма на языке. Проснуться от не-своих кошмаров, вцепляясь пальцами в ноющую грудь — словно бы в попытке вырвать сердце, чтобы ничего не чувствовать, не помнить, не сострадать, не бояться, не отворачиваться, когда невроны дробят тела и отрывают конечности, потому что он бросается вперёд, но не успевает закрыть всех; он отсекает собственную руку, висящую на клоке кожи, чтобы быстрее отросла, не смотрит на петли кишок, свисающих едва ли не до колен, лишь горячечно смотрит на Монолит, безостановочно проклиная Художников. Это чувство бессильной ненависти — точно его собственное, но долго задержаться в душе не может. Это так... странно. Шагать по изменившемуся Люмьеру и в то же время знать его до последнего закоулка... и в то же время знать, что его нет. Но вот же — люди, спорящие друг с другом у прилавков, останавливающиеся, чтобы перекинуться парой слов с газетчиком, вот кудрявый парнишка во дворе одного из домов что-то старательно мастерит, пока его сверстники играют в жестралей, вот площадь, на которой когда-то стояла самая первая экспедиция, кондитерская, опера, цветы, которыми обросли крыши — и как поверить в то, что это лишь в чужом воображении? Как не вспоминать свои утренние прогулки, негромкий женский смех, тепло, оседающее на ладони, запах кофе и жасмина... как не думать о лице, радостном, открытом миру, не спрятанном под маской? Как знать, что это не его? Что это чужое, когда кажется таким родным? Версо самому себе клянётся, что больше не вернётся в Люмьер, чтобы не бередить раны ещё сильнее. Но у судьбы иные планы. — Присматривай за ней, — бросает равнодушный голос, и он вновь чувствует ненависть, затирающуюся смутной тоской — и он впервые за последние десятилетия не сжигает дотла зародившуюся надежду, а позволяет ей расцветать. Такое же лицо, скрытое тёмно-светлыми волосами и маской, светится любопытством, и Версо в очередной раз чувствует прилив острой жалости. Его Художница слишком любит и не может отпустить, её ненавидит подсознательно и не может перестать винить, и ему не дают ободряюще коснуться шрамов, делают шаг назад, мотая головой, но не уходят от объятий; он прижимает её к себе, чувствуя быстрое биение сердца, и знает, что оба хотят одного и того же. Быть может, не в этот раз, но всё получится, думает Версо, когда его отсечённая невроном голова катится вниз по склону и застывает лицом в засыхающей крови очередного участника экспедиции. Быть может, рано или поздно она окажется здесь, чтобы переломить исход этого бесконечного противостояния. Как вечно говорят... Завтрашний день грядёт. Она приходит раньше, чем Версо ожидает — и она одновременно похожа и не похожа на саму себя. Она потеряна и ничего не помнит, её боль проникает в самую душу, он никогда не мог спокойно смотреть на её слезы, он неосознанно пытается шагнуть вперёд и заставляет себя остановиться, чтобы не делать всё ещё хуже. Но — делает, потому что она нуждается в поддержке, потому что он не может её поддержать, потому что она одна, потому что он ей это должен. За всё. За прошлое, настоящее и будущее. "Прости" так и не слетает с губ, умирает внутри за шумом битв и смехом у костра, за плеском вина, которое предатель-Эксье не сберёг. Прости — в конце концов я разобью тебе сердце. Прости — я уже его разбил, просто ты пока об этом не знаешь. Прости — я не он и никогда им не буду. Прости — я не смогу сказать тебе всей правды. Он слушает, как Сиэль в шутку гадает Люнэ на звёздах, наблюдает за тем, как Моноко учит Маэль парочке приёмов, вдыхает запах дыма и ночи, осязает своё одиночество, падающее с плеч, когда его хватают за руки и тянут к костру. Он вспоминает и узнаёт заново её улыбку, отвечает на бесконечные вопросы и видит, как в тёмных глазах расцветает любопытство, парирует беззлобные подколы и помогает плыть, обходит острые углы, получает за них больше ран, чем когда-либо, пусть это и не позволит искупить вину, и чувствует, как петля, бережно сотканная из любви и красок, жестоко и без спроса приковавшая его к жизни, давит чуть меньше, он подпускает так близко, как только способен, понимая, что после будет только сложнее, и уже не в силах остановиться. Знание того, что никого из них не существует, ни на йоту не умаляет боли, и впервые за шестьдесят семь лет Версо боится не проигрыша, но того, что случится, если им удастся одержать победу.