Баба Рая - норм такая...

Меня зовут Тоха. И это мой район. Не в смысле там бумажки какие-то или лавэ — в смысле, тут всё под контролем. Под моим контролем. Всё что происходит идёт — через меня. Высокий, стрижка под единичку, синий «Адик» — в тон глазам. Бабы говорят: «Ой, Тох, такие у тебя глаза, как у северной волны…» Хз, что это значит, но шеи тянут, губёнки выкатывают. А вот пацаны мои, синеву не особо жалуют — глаза у меня глубоко сидят, брови как навес. Говорят, вид у меня будто я вот-вот в табло дам. И это не шутка. Я и правда могу. У меня кулак — как кирпич. Батя мой был мастер спорта по дзюдо, пока не развалился. Травма — водка — классика. А меня с детства то в каратэ, то в секцию бокса. В восемнадцать у меня уже разряд был, не пальцем деланный. Так что знали тут: если Тоха идёт — лучше перейти на другую сторону улицы. Особенно если ты у нас не местный, а хуй пойми кто. Некоторые, правда, были тугие на уши. Приезжали, дурь толкали, к малолеткам приставали, на девчонок пялились, срач устраивали. Ну я им объяснял. Словами сначала. Потом по-другому. Был один — особенно непонятливый. Дурь втюхивал школярам, на байк себе копил. Теперь копит на импланты — челюсть кривая, нос как у гнома. Кто понял, тот понял. Сейчас стоял, курил между третьим и четвёртым этажом. Наш, родной пролет. В окошко смотрю вниз, на своих. Сидят красиво: в «адиках», на лавочке, семки в банку из-под кукурузы, сижки — строго в урну. Не, ну а хули. У меня под падиком срача быть не должно. Раньше как было? Выходишь летом — воняет пивом, тёплым, как параша. Семки к подошве липнут. Я тогда одного заставил жрать шелуху прямо из лужи. С блевотой. Дошло. Теперь порядок, аж бабки на лавке хвалят. Иногда. А вообще я — интеллигент, между прочим. Мамка у меня — училка, литература и русский. Так что пока батя пьяный орал матом, я с ней стихи учил. Особенно нравился Маяковский. Маяковский — красава. Маяковский — мужик. Вот и я стараюсь — тоже чтоб с пониманием, но доходчиво. А не по беспределу. «Если звёзды зажигают…» — о, да. Знаю наизусть. Задумался. И тут слышу — шаги лёгкие по лестнице, кто-то будто скачет. Не наши — мои пацаны тяжело ступают, будто каждый шаг — удар по асфальту. Не бабка тоже — не та походка. Ленка с пятого? Та только в шпильках и в гроб ляжет, и то перед этим педикюр сделает. А тут — прям коза какая-то через ступеньки прыгает. Шаги ближе. Ритм как у козла по крышам — кто-то через ступеньки хуярит. Весело так, будто лифт пропустил. Я встал поудобнее, оперся о перила. Интересно стало. Ступеньки между пролётами — поломаны, крошатся. Кто не в теме — тот сейчас нырнёт носом. И точно — вылетает «оно». Даже слегка оторопел. Что это вообще за фрукт? У нас таких не водится. Ну были раньше, конечно. Неформалы там всякие, «анимешники», как они себя называли. Но вывелись. Как тараканы. Сам травил. А это что? Пацан? Или кто? Прищурился. Глаз — говно. После того как батя бутылкой зарядил — зрение посыпалось. Врачиха что-то про операцию втирала, шанс 10% на ослепление… Не, ну а я чо — сказал «до свидания». Я лучше так. Пацан меня не замечал. Да и как бы он увидел? Чёлка у него — как шторка в дешёвом хостеле, до самых губ, может, и ниже. Смотришь — а он как будто через волосы воздух нюхает. Как он, сука, ещё свои патлы не жрёт — загадка. Чёрные, как гудрон, с розовыми пёрышками. Петух, ёпта, расписной. Рожи не видно вообще. Зато шмот — на весь подъезд видно. Чёрный гольф под горло. В +30, заметь. Ёбнутый. Поверх — розовая джинсовая безрукавка, вся обвешана идиотскими значками, заклёпками, цепочками, хрен пойми чем. Джинсы — не джинсы, а загадка физики. Висят на бёдрах так, будто ветер подует — и всё, прощай трусы. Единственное, что их, может, и держит — ремень. Чёрный, в розовую клетку. Уродство, но держит. На поясе болтается брелок — мягкая игрушка, типа розового шарика с злыми глазами. Что за хрень — не ясно, но будто она за него нервничает. Пацан всё так же скачет через ступеньки, как злая коза. Почти проскочил пролет — и вдруг поднимает голову. Опа… Неужто через свои шторы меня разглядел? Кажись, да. Смотрит. И тут же теряется в шаге. О-о, начинается, думаю я. Узнал лестницу, а она его — нет. Те самые ступеньки. Улыбаются мне, суки. Я аж прищурился, ухмыльнулся. Привет, ловушка. Нога у пацана едет. Пацан летит. Сука. На меня летит! Об этом я как-то не подумал. Жалко… Адик новый. Пизданётся сейчас — засрёт кровью, соплями и страхом. Ну, хули. Рефлексы. Ловлю. Пацан — как воздух. Лёгкий, аж противно. Моя овчарка Сижа весит больше, чем он целиком с этим своим розовым цирком. Ставлю его на ноги. Заодно — чисто по привычке — прижал, ощупал. Быстро, незаметно. Худой. Не, не просто худой — истощённый. Прям как те девки, которые по интернету с ума сходят, что они жирные, и потом дохнут с голоду. Как же это называлось… Ана… ана… анасия? Анорексия. Вот. Пронесло по касательной мысль. В общем — у пацана от еды осталась только память. Смотрим друг на друга. Ну, вернее — я смотрю. Он-то, судя по чёлке, мог бы и на табурет глядеть — и не заметил бы. — Спасибо… — тихо, на выдохе. Писк, как от котёнка. Мысленно усмехаюсь. Уже присел на очко, да? — Ага… — киваю с ухмылкой, выдыхая дым ему почти в лицо. — Ты откуда к нам, такой красивый, а? Он мямлит, глаза прячет. Ну, что-то говорит. — Я… Просто… Просто… Я прищурился, как кот перед прыжком. Внутри что-то довольно оскалилось. Правильно, бойся. Всё по правилам. — К бабушке приехал, — выдавливает. — Помочь с ремонтом… Ну и на лето… — К бабе Рае, что ли? — вспоминаю вслух. Он аж встрепенулся, как пёс, которого по кличке позвали. — А-ага. — Ну баба Рая, да. Она норм. Не гоняла нас из-под падика никогда. Даже пирожками угощала, помню. Я ушел в свои мысли... Мда. Всё про внучка рассказывала, мол, «приедет, играть будете…» — смотрю на него. — «Ну, видать, вот и приехал. Играть, блядь…» — Д-да… — пацан заикается, будто воздух кончился. — Она… хорошая… — «Интересное будет лето», — подумал улыбнулся. Криво. — И чо, ты, тип, помогать собрался? — щурюсь, сканирую взглядом его руки. Тросточки, не руки. Поломать — не хуй делать. Серьёзно, если бы взять его запястье — я бы, наверное, мизинцем и большим пальцем в полтора оборота обхватил. Вот как таких бить, а? Пиздец, вопрос философский. — Ну… коробки там, сумки… — мямлит он. Я чуть не заржал. Коробки, блядь. Его самого бы в коробку, как бездомного котёнка, только с надписью «в хорошие руки». Может, кто и заберёт. Откормит, подстрижет, чёлку уберёт с глаз. А может сразу усыпит. — Бабушка сказала, мальчишки внизу помогут… — он делает паузу, а по движению головы я понимаю: осматривает меня. Ага, понял. Сканирует. Типа — я тот самый «мальчишка»? — Чо, сойду за мальчишку, да? — ухмыляюсь в зубы. — Изв-вини, — сразу затороторил. А меня уже кумарить начинает. Вот эта его чёлка, как штора театральная. Ненавижу, когда с человеком разговариваешь, а у него вместо рожи — занавес. Не видно ни глаз, ни мыслей. Шаг вперёд. Он — назад. Танцульки ёпта пошли. Танго на лестничной. Пятится, как зверёк в клетке, пока не цепляется пяткой за ступеньку. Сдувается, оседает, садится на край. Плавно так. Сел — и всё. Как будто весь воздух из него вышел. Я подхожу ближе, нависаю. Над ним — как грозовая туча. Тень на весь пролет. И он это чувствует. Ощущаю буквально, как он вжимается в себя, как страх у него из ушей капает. Улавливаю этот момент — когда в глазах вместо слов: «Извини» — уже «не бей». А я думаю: «да, пацан. Надо было думать, прежде чем из дома вылезать в этом своём цирке. Клоун. Это ты ещё на своих ногах — и мои пацаны внизу тебя не видели. Я-то чо… Я сперва по-хорошему. Я ж не быдло какое нибудь подъездное» А вот они бы… сразу бы въебали. Тянусь к его голове. Медленно. Он дёргается, как током тряхнуло. Вжимается в плечи. Становится размером с чёртову школьную сумку. Сжимаюсь в себе. Вот как таких бить, а? Второй раз себе этот вопрос задаю. У меня по жизни простое правило было: не бить баб, детей и животных. Не по-пацански. Не моё. И вот сейчас чувствую, как к этому списку что-то добавляется. Пацаны вот такие. Малахольные. Как котёнок, которого придавишь — и всё. Истерика, сотряс, травма, могила. Пальцем ткнёшь — развалится. Он дёргается, я чуть сильнее сжимаю плечо и ключицу, чтоб не дёргался. Удерживаю. Просто чтоб сидел. Плотно. Не ускользал. И охуеваю. Он реально как стеклянный. Только дунь — и трещины пойдут. — «Как ты жил до этого, а»? — не говорю вслух, думаю. — «Как тебя, «красивого», ещё не ёбнул кто, где-нибудь в подворотне»? И ведь ёбнут, если не я — то другие. Я-то хоть с тормозами. Улица — нет. — Та не ссы, сиди… — бурчу, уже спокойнее. — У меня две сестры. Одна старшая — съебала давно, другая малая, десять лет. Так вот на ней и наблатыкался. Пальцы автоматом тянутся к башке этого чуда. Ловко выуживаю заколку, хуй пойми зачем она там вообще болталась — на трёх волосинах держалась. Раскрываю. Щелчок. Поднимаю чёлку, пальцами зачесываю назад. Сидит. Почти не дышит. Не дёргается. Молодец. Может, ещё перевоспитаем. Помягче… Нахлобучиваю эту ебучую чёлку назад. Смотрю на дело рук своих. Криво, неровно, торчит. Но и хуй с ним — это тебе не сестре косички плести, когда под рукой резинки, расчёски, заколоки-приколки всякие. Этому — сойдёт. Гляжу на лицо. И тут пиздец. Смазливое… шо наказание… У меня бывшая брутальнее выглядела. А тут? Глазища зелёные, огромные, подведены как у анимешки, ещё и с какой-то розовой блёсткой под глазом. Нос тонкий, ровный — явно не ломали. Колечки, гвоздики, пирсинг… А губы… Губища, блядь. Пухлые. Мягкие. Шевелятся, кусает их… облизывает — пересохли. И мне, будто током по телу — от шеи до пят. Словно ударило Реально думаю — может, обратно чёлку опустить? Неловко как-то стало сразу, аж злится на себя охота. — Так лучше, — выдыхаю. — А то, ёбнешься где-то со своей занавеской. Куда ты, красивый-то такой, гребёшь? — Под… под… — мямлит. — Под мужика, блядь, только с таким видом, — злюсь на него и на себя. Вот честно, сколько можно. Он мямлит как баба, я втыкаю на него как опять же на бабу! Делаю шаг назад, может, хоть дышать начнёт. — На подработку, — выдаёт. — И где тип работаешь? — лениво интересуюсь, кидая взгляд на свою самодельную пепельницу из банки от энергетика. — Бариста в кафе… — шепчет. Я хмурюсь. Звучит как «барбариска». — Это чо? — Что? — не понял. А внутри уже бурлит. Ох ты, пацан… Пора тебе понятливее быть. — Прёшься куда? Чо за бариста? — А, ну… кофе делаю. Капучино. Могу рисунок на пенке сделать… — На хуя? — не врубаюсь. — Влил с утра — и пошёл. Рисунки ещё... — Красиво… — интонация вопросительная. Он что, меня спрашивает?.. Я прищуриваюсь. — Я ебу? — фыркаю. — Бесят такие, кто хавку фоткает. Или стакан этот свой. Ей богу, я бы телефон сожрать заставил. Сидит, рядом, фоткает эту хуйню. — А… д-да. Тоже не нравится, — вдруг соглашается. — И очередь задерживают, когда у кассы фоткают… Киваю. — Я б им в стаканчик плюнул. Он улыбается. И я тоже краешком губ. Только быстро. Не специально типо. Просто скулу свело. Улыбается. Сука. Он улыбается. Зависаю. Смотрю на эту лыбу, как ебанутый. Хочу что-то буркнуть человеческое, типа: «Хули лыбу давишь?» — но слова в горле встают колом. Отворачиваюсь. Кашляю. Давлю неловкость, как будто бы подавился, хотя сам знаю — это не из-за горла. Это, что-то другое. Скребёт под рёбрами. И тут он… подходит. Своей куриной лапкой хлопает меня по спине. Я аж охуеваю. Реально. Оборачиваюсь — медленно, с прищуром. Он — стушевался. Назад отползает, лапки свои прячет за спину, как школьник, у которого дневник с двойкой отобрали. — Прости… Подумал, подавился… — лепечет. — Пошли уже, — отмахиваюсь. Голос срывается чуть. Надо срочно в движение — а то сам на себя похож быть перестаю. — Куда? — Кофе, — роняю. — Меня угостишь. Со своим рисуночком. Он удивляется. Глаза распахивает. Потом — кивает. Как щенок. Бежит рядом, запыханный, довольный.

***

У падика мои. Стоят, жмут руки. — Тоха, здарова. — Лёха, — толкаю по-братски плечом. Но вижу уже — взгляды скользят мимо меня. За спину. На моего найдёныша. Он сжался. Пятится к моей спине, как к щиту. Хмыкаю. Вот же, блядь. — Так, пацаны, это… — замираю. Понимаю — имя его даже не спросил. Оборачиваю голову, смотрю на него с намёком: «ну?» — Юлий, — шепчет за спиной. — Чё? — мрачно щурюсь. — Юрка? — Юлий, — уже чётче, с ударением. Заебись. Имя как у… ну блядь, не у пацана короче. — Пацаны, это Юльк… — и сразу сам себе в голове по губам. Юлька. Пиздец. Имя как приговор. — Фамилия какая? — выдавливаю, боковым зрением ловлю, как пацаны мнутся. Не ржут — но уже готовы. — Любимов. Охуенно. Просто заебись. — Короче, пацаны, — говорю с нажимом, — это внук бабы Раи. — Аааа, — протягивают они, кивают неловко, взгляд с меня не сводят. Поняли. Если я не бью — никто не бьёт. — Баба Рая норм такая… — бурчит Лёха, кося глазом на Юльку. Я мысленно хмыкаю. Повезло тебе, Юлий Любимов. Что баба Рая норм. Очень, блядь, повезло. — Приятно познакомиться, — чуть увереннее, из-за спины. Смотрю на пацанов. Смотрю на это чудо. Контраст такой, что глаза режет. Как будто бы в кадр чужого мультика вставили. — Так, пацаны, — говорю, — вечером надо коробки потягать баб Рае. Кивают сразу. Без вопросов. Не спорят. Приучил. Найдёныш улыбается — и у меня, сука, снова душа в пятки уходит. Надо бы запретить ему это делать. Честно. Просто запретить. Потому что хуйня какая-то со мной творится, когда он вот так — глазами в пол-лица, таблом светит, как фонарь по ночи. А может, и пусть светит… Мысль приходит неожиданно и также ускользает… — Ты куда, Тоха? — спрашивает кто-то. Голос вроде Лёхи. — Кофе пить, — бурчу, — с барбаристай… Улыбка у пацанов кривая, но без яда. Смешно им. Да и мне, если честно. Поворачиваюсь, махаю рукой на прощание, и будто мимоходом мысль: — «Кафе. А вечером надо бы по району поводить. Показать пацанам моё — не трожь» Мысленно впадаю в ступор: «Не в том смысле, Тоха, расслабься» — успокаиваю себя, — «на районе всё твоё, соответственно и пацан твой.» Довод весомый — успокаиваюсь. И вдруг, пока идём, я понимаю, что шаг у меня не такой тяжёлый, как утром. И будто воздух чище. И будто впервые за долгое время не просто кого-то веду за гаражи — а будто рядом кто-то идёт. Пацаны остались за спиной. Двор остался. А рядом — он. Маленький, несуразный. Таблом своим светит. И чё-то в груди греется. Пусть идёт. Пусть улыбается.