Победит лишь один

За окном давно стемнело: солнце спряталось, словно его и не было, незаметно, ничего с собой, кроме света, не унося. Никто не ожидал, что в Марокко, стране на самом жарком материке планеты, будет так холодно. Никто не думал, что даже здесь им напоследок не подарят тепла. Дима колупал осыпающуюся штукатурку над кроватью. Грязно-белые осколки то и дело впивались в кожу под ногтями, но это была своеобразная мазохистская игра: потеряет ли он в какой-то момент чувствительность или, в конце концов, один из кусочков пролезет так далеко, что станет невыносимо? Камеры выключились полчаса назад. Сейчас, должно быть, убийцы вовсю готовились к своему звёздному часу: только в это время администраторы следили, чтобы никто и шага не ступал за порог своих комнат. Дима знал, что сегодня придут за ним. Чувствовал ледяные руки смерти и её дыхание на загривке. Он прислушивался к ощущениям, пытаясь понять своё отношение к тому, что его скоро не станет. Страха пока не было. Никогда не было, иначе бы он не пришёл сюда. Было только сожаление, вина, что он не сможет помочь Мише, прикованному к постели в чужой стране в окружении пищащих аппаратов. Шанс спасти его давали деньги. Настолько большие, что даже после продажи всего, что у них было — квартир, оборудования — не получалось набрать нужную сумму. Дима впервые в жизни торговал своими силами, но и их было недостаточно. Людям было их мало, чтобы впечатлиться. Бесы шептали ему только факты, а от него ждали чудес: предвидения удачи, несчастий, измен. Ничего из этого Дима предсказывать не мог и лишь зря тратил время. Когда-то ему были готовы помочь многие, но судьба словно решила, что ему пора закончить свой путь. От него отвернулись даже самые близкие. Спустя полгода после трагедии, в которой они потеряли родителей, а сам он почти лишился брата, когда на счету оставались жалкие копейки, а в душе — ни тени надежды, его знакомый продюсер рассказал о запуске нового шоу. Смертельной игры с одним победителем, который получит не только невообразимую сумму, но и сможет попросить у организаторов всё, что захочет. Терять Диме было нечего. Сегодня он понял, что проиграл. Проиграл себе же, собственной выдержке, сдался, не пытаясь сбежать из каменной комнаты, в которой из мебели были лишь кровать и тумбочка, а на окне — решётка. В закоулках души, возможно, он давно принял отвратительный, но правдивый факт, что пришёл сюда не за деньгами, а за возможностью скрыться и скинуть ответственность. Спрятаться от себя, от Миши, от той жизни, где он либо позволит брату умереть и будет вынужден помнить об этом кошмаре до конца жизни, либо вытащит с того света, и ему придётся выхаживать инвалида с неподъёмными долгами на плечах. Это был один путь, но разными дорогами. Путь в бездну, в никуда. Руки мелко потряхивало, а Дима всё ждал и ждал, с каждой минутой колупая стену ожесточённее, точно хотел проделать дыру. Пальцы уже давно покраснели, истёрлись до крови, но эта боль была не сильнее той, что горела в душе. В нём кипела злость за свою участь, за то, что ничего не предвещало трагедии, что у него была прекрасная жизнь, пока всё не изменил один несчастный случай. Долгожданный стук заставил его слететь с кровати. Взгляд у него наверняка сейчас был сумасшедший. Сердце не колотилось, как положено, наоборот, замолчало, наступило спокойствие. Дима смиренно распахнул дверь своей комнаты, но совершенно не ожидал, что за ней окажется Женя. Он понял всё сразу. Трудно было не сложить два и два. Бесы упорно не показывали, кто именно придёт за ним, и, по иронии судьбы, этим человеком оказался тот, с кем Дима обрёл мимолётное счастье и наконец почувствовал себя живым. Это было особенно забавно на шоу, где все умирают. Сердце всё-таки проснулось и затрепыхалось, то ли осознав, что ему скоро придёт конец, то ли по привычке — от вида Жени. Горло словно сжалось, челюсти задеревенели — Дима даже не мог сказать вслух его имя. Пальцы застыли на ручке двери, и отцепить их казалось невозможным. Не верилось, что всё завершится вот так, что его смерть будет на руках Жени. Женя почему-то улыбался. От его привычного, дружелюбного и неизменно наглого выражения лица становилось жутко. Его взгляд словно пробирался до самых костей, начиная жрать Диму изнутри, не теряя ни минуты. Ершов не стал дожидаться, пока Дима отомрёт. Сам зашёл внутрь, посторонив чернокнижника, выдрал из его хватки дверь и закрылся на замок. Щелчок словно дал Диме команду, он дёрнулся назад. Женя был похож на хищного зверя, кинувшись следом. В его глазах был безумный блеск и никаких угрызений совести. Женя схватил его, крепко сжимая руками плечи, но Дима продолжал упираться. Они молчаливо боролись несколько секунд: чернокнижник пытался оттолкнуть Ершова, а тот всё напирал, пока Дима не почувствовал укол в бок. Опустив взгляд, он заметил холодный блеск стали — маленького ножа, неизвестно откуда взявшегося в пальцах Жени. — Лучше не сопротивляйся, — Ершов говорил мягко, но оттого Диме стало ещё более горько. Он не до конца понимал, почему пытается сейчас избежать своей участи, когда ещё минуту назад был абсолютно уверен, что готов погибнуть. Все, кто пришли на «Мастер игры», были отчаявшимся людьми. В их жизнях не было ничего хорошего, ничего приятного, не было смысла, только бесконечные долги, преследования, ненависть — к себе и другим. И хотя все стремились любой ценой перегрызть друг другу глотки, чтобы заполучить главный приз, каждый был готов к смерти. Дима был таким же. Но, может, крохотная надежда на жизнь всё ещё плескалась в нём, заставляя его сопротивляться из последних сил, хотя бы ради приличия. Или всё-таки дело было в том, что за ним пришёл именно Женя? Взяв свои бессознательные порывы под контроль, он перестал брыкаться. Ершов почувствовал, как он расслабился, и неожиданно отбросил нож, который с глухим стуком опустился на голый каменный пол. Он притянул Диму к себе в объятия — нежно и в то же время крепко. Они стояли так несколько минут. Дима думал, что, наверное, Жене стало его жалко. Он не реагировал, не пытался обнять в ответ, только послушно позволял сильным рукам сжимать себя. Он смотрел вниз, взглядом метаясь между белой футболкой Жени, его серыми спортивками, тапками и своими босыми ногами рядом. Эта картина напоминала ему, как они много раз стояли подобным образом в предыдущие вечера, целуя и лаская друг друга. В груди в секунду словно сжалась пружина: она давила на лёгкие, вновь пробуждая в нём уже набившие оскомину боль, досаду, злость, обиду, которые постоянно циркулировали в его голове и сердце последние полгода, как только выдавалась минутка прожить свои чувства. В отчаянии он поднял свои руки, хватаясь за плечи Жени в ответ, прижимаясь лбом к его груди. — Прости, котёнок, — низко проговорил Женя ему в макушку. Дима ощущал, как гулко бьётся собственное сердце, и не мог понять, почему совсем ничего не слышит в Жениной груди. Действительно ли тот не чувствует сейчас ни капли сожаления, страха перед убийством, желания нарушить правила? Ни крохи сострадания? Совершенно ничего, что заставило бы его пульс участиться? Стало интересно, всегда ли он был таким жестоким, или это нелёгкая судьба обрубила на корню все его эмоции. Дима украдкой бросил взгляд туда, где валялся нож. Он старался не напрягать мышцы, но хотел подготовиться, чтобы быстро присесть, схватить оружие и выиграть преимущество. Женя, очевидно, был натренирован гораздо лучше него, потому что тут же предостерёг: — Я знаю, о чём ты думаешь, — в его голосе сквозила грустная усмешка. — Это муляж. Ты считаешь, что организаторам хочется каждый раз отмывать столько крови? Да и все мы тут дилетанты, мало ли — с первого раза не добьём. Не хочется заставлять людей мучиться. Дима, разозлившись и на себя за глупость, и на обман Жени, оттолкнул его. Ершов, больше не церемонясь, с силой пихнул его в ответ, заставляя свалиться на кровать. Не дав Диме опомниться, он навалился сверху, сев на его живот и крепко, до белых следов, стиснул пальцы на его запястьях, прижимая к кровати. Женя был на полголовы выше и весил больше, поэтому труда удерживать чернокнижника ему не составило. — Дим, — Ершов смотрел на него с досадой, словно надеялся расправиться легко. Дима отвернулся, чтобы не видеть его. — Ты ведь знал, на что шёл, когда согласился на шоу. — Ты с самого начала играл грязно? — вместо очевидного ответа спросил Матвеев. — Нет. Ты мой первый. Дима сжал губы и на секунду прикрыл глаза, чтобы переварить это признание. Значит, Женя стал тёмным только вчера. И решил начать с него. — Это игра, — продолжил оправдываться Женя. — Выжить сможет только один, у меня нет выбора. В его интонациях не слышалось ничего похожего на сострадание, только, как и всегда, попытка убедить в своей правоте, словно на кону не стояла чужая жизнь. Дима перевёл на него твёрдый, открытый взгляд. — Выбор есть всегда. Мы могли бы придумать что-нибудь вместе. Ты мог бы сделать меня тёмным. — И ты бы смог врать? Смог убивать? — снисходительно улыбнулся Женя. Заметив, как Дима стушевался, покачал головой. — Именно, котёнок. Я решил сделать всё сразу, чтобы мы не привыкли друг к другу ещё больше. Дима часто заморгал, шмыгнул носом и вновь поспешно отвернулся, но скрыть стекающие по щекам слезинки от Жени не удалось. Дело было не в смерти — рано или поздно все умрут. И не в предательстве. И даже не в том, что Женя поставил себя на первое место — это было разумно, Дима, наверное, поступил бы так же, ведь их связь в любом случае была обречена. Если уж и стоило что-то изменить, так это начало их отношений — вообще не следовало к ним подступаться. Он просто не выдержал напряжения. Каждый день приходилось проживать, как последний, не зная, проснётся он завтра или нет, переживёт ли голосование. Сможет ли выполнить обязательства, есть ли надежда спасти Мишу. Теперь всё это закончится, его существование наконец оборвётся, на него больше не будет давить свинцовый груз ответственности и безысходности. К обречённости странным образом примешивалось облегчение. Конечно, если и был хоть крошечный шанс победить, Дима хотел его использовать. Для этого не нужно было заводить здесь друзей или приятелей, думал он. Однако понял, что сильно ошибался, когда вокруг начали собираться коалиции, а сам он стал для них лёгкой мишенью. Поэтому Дима решил не отказываться от компании Жени, одного из лидеров, когда тот подсел к нему, чтобы послушать гитару. Телефоны у них отобрали, никаких развлечений, кроме бесконечных подковёрных интриг, не было, и Женя, кажется, сам сходил от этого с ума, хотя активнее всех строил козни. Диме он часто делал своеобразный комплимент: «Ты здесь белая ворона». И действительно, чернокнижник не понимал, как у остальных хватает сил общаться со всеми, строить тактику игры, убивать если не друг друга, так свободные часы картами, конфликтовать, выяснять отношения. Сам он предпочитал наблюдать со стороны и успокаиваться музыкой. С Женей они быстро нашли общий язык. Точнее, это Женя нашёл к нему подход: он был очень настойчив и докучлив. Вовлекал его в споры с другими участниками, перетягивал на свою сторону в голосованиях, но только потому что мастерски убеждал в собственных доводах. Слушал его песни, играл на его гитаре свою музыку, рассказывал о татуировках и расспрашивал о рисунках Димы. Поделился своим детством и причиной, по которой решил поставить на кон жизнь. На шоу с ними обходились, как с бродячими собаками. Для камер создавали глянцевую картинку, но за кадром относились, как к мусору, отбросам, которые были предоставлены сами себе. Администраторы следили только за тем, чтобы они не поубивали друг друга раньше времени и не подохли с голоду. Всем было всё равно, чем они занимались с момента, как запись заканчивалась, и до того, как их разгоняли по комнатам перед убийством. И неизменно каждый такой вечер Женя околачивался рядом с Димой. Чернокнижнику был непонятен его интерес, но, даже если у Ершова были тёмные мысли на его счёт, врагов стоило держать ближе, чем друзей. Дима, поначалу немногословный и замкнутый, раскрывался рядом с ним. Он впервые за полгода начал улыбаться, а напряжённая атмосфера шоу перестала так давить. Даже затхлый запах плесени и пыли в коридорах старого дворца стал ощущаться более тёплым и родным, чем был на самом деле. Они с Женей оказались очень похожи, и это грело их одинокие души. В один из вечеров после испытания, которое означало, что сегодня ночью ни тёмным, ни светлым не предоставят права убивать, они по обыкновению сидели за дальним столиком в саду. С одной стороны рядом с Димой пригрелся местный рыжий кот, а с другой оказался кот побольше — татуированный, высокий, с коротким ёжиком волос. Женя развалился на скамейке, запрокинув голову и раскинув руки, одна из которых дотрагивалась до плеча Димы. Они сидели в тишине, думая каждый о своём под стрекот кузнечиков. Поначалу пальцы Жени просто лежали за его спиной, но незаметно сместились на не скрытое майкой плечо. Дима не шевельнулся, несмотря на то, что внезапное касание обожгло кожу. Женя тоже не двигался, словно проделывал всё это невзначай, просто задумавшись. Не встретив сопротивления, он почти неощутимо провёл ладонью вверх-вниз и сжал её крепче. Дима настолько давно ни с кем не был, что ему хватило этих невинных ласк, чтобы завестись и заставить воображение работать. Может, Женя вообще не вкладывал в свои действия никакого подтекста, однако в мыслях чернокнижник за несколько секунд не просто принял такую возможность, но и представил всё, что мог бы сделать с ним Ершов дальше. Пальцы Жени, тем временем, поднялись выше, очертили сгиб между плечом и шеей, вернулись обратно, пощекотали ключицу. Последней каплей стало то, как его ладонь пробралась под лямку майки — это уже точно невозможно было назвать ни случайным, ни просто дружеским жестом. Мышцы Димы стали твёрже от предвкушения, но Женя, похоже, расценил его реакцию по-другому и убрал руку. Дима перевёл на него встревоженный и растерянный взгляд: он ошибся? Женя тоже поднял голову, но по его лицу абсолютно ничего нельзя было прочитать. Несколько секунд они общались без слов, свет от тусклой лампы отбрасывал на них причудливые тени, и в этом полумраке всё казалось чуть менее безнадёжным. Женя первым подался вперёд, его движение было, казалось, импульсивным, но не агрессивным. Его рука, тёплая и чуть шершавая от мозолей, легла на затылок Димы, пальцы запутались в его волосах. Дима не отстранился, хотя его тело на мгновение застыло, словно он опять ждал подвоха. Но, поймав взгляд Жени, он расслабился. Женин поцелуй был напористым, но не грубым, с привкусом мятной жвачки и лёгкой горечи от кофе. Он целовал так, словно пытался выжечь из памяти всё, что было до этого: страх, предательства, правила игры. Дима отвечал менее настойчиво, его губы двигались медленно, чувственно, он вкладывал в этот поцелуй всё, чего не мог сказать словами. Его рука по инерции легла на грудь Жени, пальцы сжали ткань его футболки, ощущая, как под ней бьётся пульс. Это контрастировало с его собственным дыханием, которое стало глубоким и размеренным, как в трансе. Женя, наоборот, был весь в движении: его вторая рука скользнула на талию Димы, притягивая ближе, будто боясь, что тот исчезнет. Поцелуй не продлился долго. Когда они отстранились, их дыхание смешалось в прохладном вечернем воздухе. Женя с дерзкой ухмылкой попытался что-то сказать, но голос сорвался, и он только покачал головой, пряча взгляд. Дима смотрел на него молча, но внутри поселилось ощущение чего-то живого, чего он не чувствовал уже давно. С того вечера они проводили время вместе постоянно, и каждый раз ужас пребывания на проекте исчезал за страстными совместными ночами. Но не сегодня. Воздух в комнате казался густым из-за духоты, словно само помещение знало, что здесь скоро прольётся кровь, пусть и не в буквальном смысле. Дима успокоился, взял себя в руки. Он пытался найти в себе силы ненавидеть Женю, но ненависть не приходила. Вместо неё была только тягостная пустота, которая, как чёрная дыра, засасывала все чувства. Он лежал неподвижно, по-прежнему глядя в сторону, туда, где край простыни свисал с кровати, собирая пыль с пола. Сердце хаотично стучало, грудь вздымалась от судорожной работы лёгких, воздуха не хватало, но слезы постепенно заканчивались. — Ты думаешь, я этого хочу? — тихо спросил Женя. Его голос дрогнул, выдавая чувства. — Думаешь, мне легко? Ершов наклонился ниже: от него знакомо пахло гелем для душа и ещё чем-то естественным, принадлежащим самому Жене. Но казалось, что это был уже не тот человек, который один из немногих понимал его шутки, не тот, с кем они подолгу обсуждали музыку, с кем каждый день оттачивали аккорды, словно это не было бессмысленно в перспективе, когда ты скоро умрёшь. Не тот, кто рассказывал о тяжёлом детстве, мотаниях с матерью по квартирам и городам в попытке скрыться от тирана-отца, младших братьях, о которых Женя был вынужден заботиться с самого детства и работать ради них с тринадцати лет. Не тот, кто поделился с ним, что пришёл на шоу, потому что один из братьев тяжело заболел, а Женя занялся ставками, влез в долги и не смог отдать их очень серьёзным людям. И лечение ещё не закончилось. Этот Женя был чужим. Или, может, он всегда таким был, а Дима просто обманывал себя, цепляясь за иллюзию близости. — Ты мог бы уйти, — наконец выдавил Матвеев, голос прозвучал тускло. — Мог бы просто не делать этого. Женя усмехнулся, но в этой усмешке были только горечь и презрение. Не к Диме, а к себе и к игре, которая превратила их всех в зверей. — Уйти? — он покачал головой, сильнее сжимая запястья Димы. — Куда, Дим? Назад в ту жизнь, где я задыхался от долгов, где мои родные умирают, потому что мы нищие? Где каждый день — как нож к горлу? Ты же знаешь, что это не выход. Не для нас. Дима зажмурился, чувствуя, как слёзы снова жгут глаза, потому что ему было известно всё, о чём говорил Ершов, и он испытал это лично. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, что всё ещё сочувствовал Жене, даже сейчас, когда тот буквально держал его жизнь в своих руках. Он хотел бы ударить, вырваться, но всё, что он мог — это лежать и слушать, как тикают воображаемые часы, приближая неизбежное. — Я думал, ты другой, — прошептал Дима, не открывая глаз. Он сглотнул ком в горле, прежде чем продолжить. — Думал, что ты… что мы… — Что мы? — Женя резко перебил его, в его тоне послышалась злость. — Что мы могли бы сбежать? Противостоять им? Дима, очнись. Это не сказка. Мастер не прощает нарушений правил. Только один выйдет живым. И этим одним собираюсь стать я. Дима открыл глаза и посмотрел на Женю. Во взгляде Ершова всё ещё плясал тот безумный огонёк, но теперь к нему примешивались усталость и тень сомнения, которые он пытался скрыть за маской решимости. Из Димы разом исчезла мольба, осталось только холодное осознание. Он ведь знал, что Женя прав. Они оба понимали правила с самого начала. Оба подписали контракт, отдавая себе отчёт, что это билет в один конец. Видимо, все его внезапные метания в последние минуты были связаны с тем, что где-то в глубине души Дима надеялся, что Женя — его Женя — найдёт способ обмануть систему. Что они вместе отыщут лазейку. Но Дима сам придумал себе эту возможность, а у Ершова не было даже мысли спасать их двоих. Реальность была ножом на полу, муляжом или нет. Реальность была намерением Жени выжить любой ценой. — Тогда сделай это, — неожиданно твёрдо сказал Дима. — Не тяни. Если ты решил, что я должен умереть, чтобы ты жил, — делай. Ершов замер. Его пальцы слегка дрогнули, а в глазах теперь уже отчётливо читалась неуверенность. Он смотрел на Диму так, словно искал в нём ответ, прощение или хотя бы оправдание. Но Дима не произнёс ни слова. — Ты не понимаешь, — наконец выдохнул Женя. — Я не хочу этого. Но если не сделаю я, сделает кто-то другой. И тогда всё было зря. Всё, что мы… всё, что я чувствовал. Он замолчал, опустив голову. Его плечи слегка тряслись, видимо, от напряжения, и Дима вдруг понял, что Ершов внутренне сражается не только с ним, но и с самим собой. Это не делало его менее опасным, но на долю секунды Матвеев увидел того Женю, которого он знал. Того, кто обнимал его, шептал глупые ласковые прозвища на ухо при всех, смеялся с ним. Кто жарко целовал и накрывал собой, когда они оставались наедине. Это видение почему-то мгновенно успокоило его. Этому человеку он мог доверить даже свою смерть. Теперь, второй раз смирившись со своей судьбой, Дима ощутил, как надежда покидает его, а вместе с ней — последние крупицы сомнений, боязни, нервов. Оставшись с кристально ясным сознанием, не затуманенным ничем лишним, он получил возможность сосредоточиться не только на том, что его ждало в конце этой ночи, но и на тяжёлом давлении бёдер, знакомо придавливающих его к матрасу. Жар, исходящий от Жени, растекался по венам, будил воспоминания о времени, когда они сливались в темноте, забывая о правилах, о том, что их жизни — всего лишь ставки. В голову полезли новые, дикие для их положения мысли, а тело, предавая его, будто по привычке начало возбуждаться. — Не смотри так, будто я тебя уже убил, — хрипло усмехнулся Женя, подняв подбородок и наткнувшись на его внимательный взгляд, который он истолковал по-своему. — Как будто ты не за этим пришёл, — смиренно вздохнул Дима. Он не мог себе позволить думать долго и, не зная, что это было — попытка отсрочить неизбежное или реальное желание последний раз побыть живым, испытать хоть какие-то приятные эмоции и чувства, совершенно неожиданно и для себя, и для Жени выпалил: — Хочу тебя. Один последний раз. А потом потом разберёмся. В эту фразу Дима вложил всю свою решимость, боясь, что Женя посмеётся над ним, посчитает сумасшедшим или, что ещё хуже, откажет, заявит, что нет времени, что, вообще-то, все их отношения были лишь ловушкой. Ответ Жени был красноречивее всех ожиданий: он резко накрыл его губы своими, целуя жёстко, кусаясь, словно хотел сделать больно. Зубы царапнули нижнюю губу Димы до солоноватого привкуса крови, и он машинально попытался отстраниться. Женя прижал его к кровати ещё сильнее, вдавливая всем своим весом, но запястья отпустил. Их языки столкнулись, Дима открыл рот шире, впиваясь наконец освободившимися пальцами в мощные плечи. Ершов отстранился ровно настолько, чтобы снять с себя верх одежды одним резким движением. Его кожа блестела от выступившего пота, мышцы красиво перекатились, когда он бросил ткань на пол. Дима смотрел на него, на знакомые линии тела, на шрамы, что пересекали рёбра, на татуировки, которыми был покрыт весь торс. Он знал каждый каждый след на его коже. — Раздевайся, — голос Жени был низким. Он приказывал, не собираясь просить. Дима подчинился. Его пальцы дрожали от адреналина и осознания, насколько по-животному они сейчас себя ведут, когда он стягивал собственную майку, обнажая исписанную рисунками кожу. Женя не стал ждать, пока Дима закончит. Его руки уже рванули пуговицу на джинсах Матвеева, расстёгивая её с такой силой, что она едва не отлетела. Ткань сползла по ногам под натиском Ершова. Взгляд Жени скользнул по его телу, задерживаясь на напряжённом члене, уже твёрдом, несмотря на ситуацию. Уголок его губ дёрнулся в кривой усмешке. — Даже сейчас, — пробормотал он, проводя пальцами по внутренней стороне бедра Димы, — ты всё ещё так сильно желаешь меня. Дима прикрыл глаза: в нём переплетались стыд и желание. Он хотел ответить, сказать что-то резкое, но не смог ничего произнести — Женя опустился вниз и мучительно медленно провёл языком по его паху. Чернокнижник выгнулся, его бёдра вскинулись вверх, но Ершов с силой опустил их обратно. Его губы сомкнулись вокруг члена, и Дима не сдержал стона, когда горячий, влажный рот начал двигаться, то сжимая, то отпуская, то дразня языком чувствительную головку. Это было слишком. Слишком знакомо и слишком чуждо одновременно. Дима комкал в руках простыни, пока Женя насаживался ртом на него, не давая ни секунды передышки. Его пальцы спустились ниже, к ягодицам, настойчиво раздвигая их. Дима напрягся, но Женя остановился на секунду, чтобы плюнуть на свою ладонь. Его палец, смоченный слюной, проник внутрь, медленно, но неизбежно растягивая тугое кольцо мышц. Дима зашипел от боли, тут же смешавшейся с удовольствием, его тело вытянулось, стараясь избежать слишком ярких ощущений. — Расслабься, — Женя звучал приглушённо, он не отрывался от своего дела, и вибрация его слов отдавалась в паху Димы, заставляя его задыхаться, посылая мурашки по позвоночнику. — Я в курсе, что ты любишь это. Матвеев хотел выругаться, но не нашёл сил — второй палец присоединился к первому, углубляясь, растягивая его ещё сильнее. Боль понемногу отступала, и он стал сам двигаться навстречу этим жёстким, но выверенным касаниям. Женя отстранился, его губы, блестящие от слюны, изогнулись в едва заметной усмешке. Он стянул свои спортивки, освобождая собственный член, уже полностью вставший, с набухшими венами и влажной головкой. Ершов не стал тратить время. Он раздвинул ноги Димы шире, направил себя и резко, но пока не слишком глубоко толкнулся внутрь. Дима стиснул зубы, однако не смог удержать измученного стона от внезапного вторжения. Женя был большим, и, несмотря на подготовку, мышцы протестовали, сжимаясь вокруг него. Ершов не дал ему времени привыкнуть, сразу начав двигаться, сначала медленно, затем всё быстрее, вбиваясь в Диму с такой силой, что кровать под ними скрежетала. Каждый толчок глубоким и безжалостным, но неприятные ощущения растворялись в наслаждении, которое накатывало волнами, заставляя Диму цепляться за Женю. Ершов наклонился, его натренированное тело прижалось к Диме, и их губы вновь столкнулись в поцелуе. Языки сплелись, и Дима ощутил вкус себя, пота и слёз. Женя задвигался ещё активнее, его бёдра бились о Диму с глухими шлепками, комната наполнилась звуками их дыхания, стонами, скрипами. Член Димы беспрестанно тёрся о живот Жени, оставляя влажные следы. — Женя… — вырвалось у Димы хрипло, почти умоляющее, но он не знал, о чём: остановиться или о большем. — Тише, — оборвал Ершов. Его пальцы впились в тазовые косточки Димы, оставляя багровые следы, которые завтра уже никто не увидит. — Просто будь со мной. Дима послушался и отдался этому ритму, позволяя Жене брать его, как тот хотел, позволяя себе забыться. Его тело стало податливым и мягким, а через некоторое время подступило уже невыносимое удовольствие. Дима заныл, и Женя правильно его понял, сжав член своей рукой. Достаточно было нескольких резких движений, чтобы Дима сорвался, с громким стоном изливаясь на свой живот. Женя догнал его почти сразу. Движения Ершова стали рваными, он тяжело дышал, грубо толкаясь в чернокнижника. Через несколько секунд Дима почувствовал, как горячая сперма наполняет его, а чужой член пульсирует глубоко внутри. Женя замер, напрягшись, а потом обмяк, придавив Диму. Они лежали так, слипшиеся, всё ещё соединённые, пока дыхание не выровнялось. Когда член Жени выскользнул, Дима ощутил, как из него вытекает сперма, оставляя липкие дорожки. Это было одновременно унизительным и болезненно интимным — раньше Женя так не делал. Дима не шевелился, не смотрел на Ершова, просто пытался удержать себя в реальности. Женя медленно поднялся, его лицо было непроницаемым, невозможно было понять, о чём он думает. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и начал натягивать штаны. Дима смотрел на него, чувствуя, как холод сковывает грудь. Момент близости испарился, оставив после себя только пустоту. — Это всё? — голос Димы был хриплым. — Нет, — не глядя на него, ответил Ершов. — Сейчас ты сходишь в душ, умоешься и сделаешь всё так, будто ничего не было. Ну, конечно. Кому будет приятно убирать труп со следами близости. Дима сделал, как ему было велено, потратив не больше десяти минут, тщательно вымывая из себя то, что оставил Женя, и ни о чём не думая. В голове было пусто, всё пространство заполнял только шум воды. Не было ощущения, что сейчас он выйдет, и всё закончится, не было даже плана выбежать в коридор — так он сделает только хуже. Бывали прецеденты. Прислушавшись к себе, он понял, что теперь точно готов. Мышцы сладко ныли от пережитого наслаждения, он был разморенный, довольный. Он знал, что Женя брал его так же, как и всегда, и даже лучше. Это действительно лишь игра, и они подписались под правилами. Но главное, что между ними ничего не изменилось, даже сейчас. В какой-то степени можно было считать, что они выиграли, обыграли мастера. Когда он вышел, уже одетый, Женя замер, не поднимая глаз. Он тоже был в одежде, а в кулаке что-то сжимал. Дима сел рядом с ним на кровать, касаясь его, и Ершов разжал ладонь. На ней лежал небольшой шприц, стеклянный, с тонкой иглой, поблёскивающей в тусклом свете. Жидкость внутри была прозрачной, с лёгким голубоватым оттенком. Парализующий яд — выбор организаторов. Один укол, и мышцы цепенеют, лёгкие отказываются работать, и весь организм глохнет, как старый мотор. Ножи, пули, кровь — всё это было только для кадра, для шоу, зрителей и рейтингов. А настоящий конец был чистым, тихим, почти милосердным. — Это не больно, — тихо сказал Женя, только его голос дрогнул. — Ты просто… уснёшь. Дима смиренно кивнул, забираясь дальше на постель, чтобы лечь. Никакого страха всё ещё не было, только неясная мысленная суета: правильную ли позу он выбрал, как будут избавляться от тела. Даже о Жене он в этот момент не думал. — Прости, — едва слышно прошептал Ершов. — Я правда не хотел, чтобы так вышло. — Это игра. И кто-то должен проиграть, — произнёс Дима. Повторяя слова Ершова, он словно успокаивал его, напоминая изначальную цель. Женя наклонился так близко, что Дима вновь почувствовал тепло его дыхания на своей коже. Оно по-прежнему будоражило. — Закрой глаза, — попросил он. — Так будет легче. Дима не закрыл. Он смотрел прямо на Женю, пока тот медленно вводил иглу в его руку. Холодная жидкость растекалась по венам, замораживая их. Дима ощутил, как тело становится тяжёлым, словно кто-то вытянул из него все силы. Мышцы цепенели, лёгкие перестали принимать воздух, сердце замедлялось. Он хотел сказать что-то ещё, но горло сжалось, а веки начали опускаться сами собой. — Прости, котёнок, — в третий раз за этот вечер извинился Женя, и это было последнее, что Дима услышал прежде, чем мир погас. Женя сидел ещё мгновение, глядя на его неподвижное тело. Он старался держаться, пока глаза Димы не закроются окончательно, и только потом позволил себе проявить слабость, которую было бы нечестно показывать при том, кого он собственными руками убил. И пусть, что Дима ушёл, думая, что он бездушная тварь. Слёзы катились по щекам одна за другой. Он закрыл лицо ладонями, раскачиваясь туда-сюда, взвыл в голос, уже без стыда рыдая. Руки тряслись, а истерика только усиливалась. Он впервые убил кого-то. Впервые лишил жизни человека, и это был Дима, его Дима. Он не знал, сколько времени прошло в его вое, пока не зашли администраторы. Им пришлось вколоть ему успокоительное, чтобы заставить замолчать и увести в его комнату. Перед этим он в беспамятстве тянулся к Диме, просил дать им ещё немного времени. На следующий день он снова был для всех собой: безбашенным, сумасшедшим, весёлым Женькой, готовым вычислять тёмных и драться, в буквальном смысле, за приз. Только внутри у него теперь поселилась чернота. Дима так и не узнает, что Женя всё-таки заберёт деньги. И не узнает, что в качестве желания он попросит организаторов помочь Мише.