Умоляй, красавчик

— Я урод или красивый? — прозвучал голос голландца из маленького плоского экрана за кулисами. Это было довольно забавно. Макс был в маске Брэда Питта (которого, как стало известно всему паддоку, чемпион мира терпеть не мог), а его товарищ по команде щеголял в дурацкой маске Феттеля (почему вообще он?). Но Джордж уже давно знал, что не стоит вообще задумываться о логике этих странных развлечений на фан-встречах. — Ты красивый, да, — уточнил Юки, и толпа разразилась одобрительными возгласами. Джордж не понимал; до начала их с Кими выступления оставалось еще как минимум пятнадцать минут, и Расселл мог бы занять свое время чем-то более интересным, чем наблюдать, как его соперник изрыгает абсолютную чушь.       Их конфликт не был вкусной сплетней, нет. Он был общепризнанным фактом. Таким же очевидным, как то, что небо голубое. А трава зелёная. Джордж и Макс ненавидели друг друга. Хотя «ненависть» не то слово. Джордж ненавидел, когда всё шло наперекосяк, когда Wi-Fi подвисал и беспорядочный образ жизни Алекса.       К Максу он испытывал нечто совершенно иное.       Пульс учащался, сердце бешено колотилось, щеки вспыхивали. Это чувство сжигало его, как пламя, охватывающее ведьму на костре.       Это чувство было...       Отвращением.       Чистым.       Неподдельным.       Омерзением.       И это чувство было охереть каким взаимным со стороны Макса. — Я очень красивый? — из динамиков эхом раздался голос русоволосого, игрой он был увлечен. — Ага.       Пожалуйста, кто-нибудь, прекратите его беспросветные страдания. — Джордж Расселл?       Услышав своё имя — из уст Макса, — Джордж вскинул голову. Ощущая, как кровь закипает в жилах, он уставился на плоский экран. Было что-то такое в том, как Макс это сказал... чересчур мягко, чересчур намеренно. Как будто он точно знал, что делает. Как будто он это и хотел сказать.       Красивый. Он назвал его красивым.       Джордж стиснул зубы.       Почему именно Макс?       Джордж почувствовал, как краска заливает шею и жар, не имеющий ничего общего со смущением. Может быть, это гнев. Смятение — определенно. Что-то тёмное затесалось меж рёбер, натянулось, как струна.       Что это, блять, вообще значит?       Они не были друзьями. Они даже не были приятелями. Они соперники, острые на язык и склонные к вражде, что ежечасно балансировали на невидимой грани между взаимоуважением и чем-то гораздо более переменчивым.       Джордж тяжело сглотнул и отвернулся, стиснув челюсти. Сердце таранило рёбра, словно хотело вырваться наружу.       Его бесило, что Макс лез к нему в душу.       И он ненавидел ту часть себя, что желала, чтобы Ферстаппен повторил те слова снова.       Камеры переключились на Джорджа, запечатлев его реакцию. Он изобразил одну из своих классических скептических улыбок, в то время как, молча борясь с гомоэротическими фантазиями, напоминал себе, что если Макс Ферстаппен и был для него чем-то, то точно опасностью.       Но не той очевидной, коей Макса считал весь мир, с подиумами, и точностью, и этим беспощадным механическим блеском. Нет, то была опасность другого рода. Та, от которой мурашки бежали по коже и которая этому ухмылялась, оставляла тебя гадать, был ли жар в твоей груди яростью или чем-то гораздо худшим.

***

      Макс никогда не останавливался в гостиничных номерах. Ни перед гонками, ни после. Говорил, что ему не нравятся их обстановка, шум, однообразие. Но Джордж знал, что дело в контроле. Максу всегда нужно было держать себя в руках.       Вот почему окно между квалификацией и гонкой было таким маленьким. И именно поэтому Джордж им воспользовался.       Было ли это необходимо? Точно нет.       Было ли это умно? Скорее всего, не очень.       Но нужно ли ему было выяснить, какую игру затеял Макс Ферстаппен?       Да, нужно было.       Вот почему он, трясясь от нервозности, широкими шагами нёсся по отполированным до блеска коридорам отеля Штайрершлёссль, пока не оказался перед номером Макса и резко не постучал в тяжёлую дубовую дверь.       Дверь отворилась быстрее, чем ожидалось. А вот и он.       Макс.       Пронзительные голубые глаза, на шее болтается полотенце, на ключице еще не высох пот от бог знает какой тренировки. Или наказания. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Или как будто ему не хотелось.       Джордж слишком хорошо знал эти глаза. Иногда они с характерным отвращением прищуривались. А иногда глядели на Джорджа сверху вниз — властно, спокойно, сурово.       И всегда подавляли.       И какими бы ни были эти глаза во сне, Джордж неизменно просыпался с желанием сменить простыни. — Что? — произнес Макс бесстрастным, скучающим голосом. Таким сводящим с ума тоном, пляшущим то ли безразличие, то ли раздражение. — Мне нужно поговорить с тобой, — сказал Джордж, стиснувши зубы. — Мог бы написать. Ой, погоди... — губы Макса изогнулись в ухмылке. — Я ж тебя заблокировал.       Джордж с усилием воли разжал кулаки. — Ага, да. Это срочно.       Макс пожал плечами и отступил в сторону с той ленцой, которая возникает только от абсолютной уверенности в себе. Это была уверенность человека, который точно знал, что у него всё под контролем.       Джордж шагнул в комнату.       А Макс улыбнулся так, словно уже победил. — Что это за фигня там была? — тон Джорджа был обвинительным. Он выглядел как дурак перед толпой. Как какой-то школяр, которому признался его «краш».       Он казался слабым.       Жалким. — Ты о чём? Выражайся яснее, — Макс, видно, догадался, что так... взволновало Джорджа. Он это делал нарочно, разумеется. Очередные игры разума, в которые Макс решил сыграть с мерседесовцем. — Ой, не придуривайся, мы оба знаем, чтó ты ляпнул. — Нет, правда, не знаю. Я постоянно что-то говорю. Придется тебе выразиться яснее, — Макс хотел услышать это от Джорджа. Чтоб тот сказал, что Макс задел его за живое. Сказал, что это заставило его поёжиться. — Твой дебильный комментарий про «красивый». Это у тебя приколы такие? Ты взрослый человек, веди себя соответственно. — Ну не знаю. Было забавно. И не было неправдой.       Не... неправда.       Не. Неправда.       Не... неправда.       Святые угодники, он это и имел в виду, что ли? — Тогда скажи мне это в лицо, ссыкло. — Ты пиздец красивый. Мне аж хочется отправить тебя в ограждение.       Джордж молчал.       Напряженно, задумчиво молчал.       А затем накинулся.       Англичанин запечатлел на пухлых губах Макса жадный поцелуй. Который вовсе не подтверждал комплимент, который ему сделали.       Некрасиво, нет.       Безумно.       Отчаянно.       Неистово.       Они больше не были людьми, не были соперниками, не были гонщиками, не были ничем описуемым.       Просто животные.       Ведомые инстинктами, запыхавшиеся, управляемые чем-то древнее логики и гордости. От этого у них в голове всё смешалось, конечности отяжелели, а тела стали охвачены жаром, будто возникшим внутри.       Мир за пределами номера Макса, за толстыми стенами Штайрершлёссль, перестал существовать. Остались только трение тел, судорожное дыхание и грубый, неистовый напор губ, не знавших нежности.       Джордж укусил нижнюю губу Макса, словно обидевшись. Макс прошёлся ногтями по спине Джорджа, как будто хотел оставить на ткани следы.       Будь это война, они оба уже проиграли.       И никого из них это не волновало. — Ты мне нужен, — на выдохе, тихонько, словно исповедуясь в грехе священнику, прошептал Джордж.       А Макс, священник, проповедовавший слово дьявола, хохотнул. — Умоляй, красавчик. — Пожалуйста. — Ещё. — Пожалуйста. — Ещё.       С глухим, приглушенным роскошным ковром стуком Джордж упал на колени. Его глаза больше не казались голубыми. Зрачки расширились так, что радужки совсем не было видно. — ...пожалуйста! — и это был всхлип. И, наконец услышав его, Макс расстегнул свои джинсы и «освободился».       Когда Макс вошел в горло Джорджа глубоко, грубо и внезапно, глаза Расселла закатились, и от этого вторжения у него сладко заныло в глотке.       Горячие липкие слёзы неумолимо катились по его щекам, оставляя на лице мокрые полосы, как на размалёванной вандалами скульптуре, прекрасной, разрушенной, забытой.       Но ведь вандализм был лишь еще одной формой искусства.       Длилось всё недолго. Макс кончил с первобытным стоном, и бедра его дрожали. Джордж проглотил не поморщившись, без звука, послушно, как будто по мышечной памяти. — Господи Боже... — прохрипел он, рухнув назад. Грудь высоко вздымалась от тяжести произошедшего, дыхание перехватило. — Кто бы знал, что у тебя такая вкусная сперма...       Макс, переводя дыхание, хохотнул, слипшиеся от пота волосы лезли в глаза. — Ты британец. Для тебя всё солёное — кулинарный шедевр.       Джордж опёрся на локти, грудь его всё поднималась-опускалась, как будто он только что выпрыгнул из болида посреди гонки. Губы были красными и скользкими, а горло горело, но он бы солгал, сказав, что не жаждал страстно боли.       Макс уставился на него сверху вниз, выражение лица было нечитаемым, только уголок рта подёргивался от самодовольства. Он даже не запыхался, вот ублюдок. — Ну как, почувствовал себя патриотом? — добавил Макс, скрестив руки на груди. — Сглотнул за королеву и отечество? — Завали ебало, — пробормотал Джордж, вытирая рот тыльной стороной ладони. Голос у него был хриплый, надломленный.       Но Макс только шире ухмыльнулся, шагнул вперёд и приподнял подбородок Джорджа двумя пальцами, так нежно, что это движение показалось опасным. — Ты всегда такой послушный, когда кто-то говорит тебе, что ты красив?       Челюсть Джорджа сжалась, но он не отстранился. Не смог. Потому что его всего потряхивало от комплимента, касаний, этой дикой связи. — Зависит от того, кто говорит, — тихо сказал он.       Их взгляды встретились. И снова это молчание, горячее, напряженное: то ли ждать поцелуя, то ли удара кулаком в лицо.       Макс наклонился так близко, что украл у Джорджа воздух, и прошептал: «Всё равно не разбаню».       Джордж издал один смешок, внезапно и безрадостно, прежде чем схватить Макса за воротник и втянуть его в новый поцелуй, на этот раз такой же грязный, такой же безумный, но теперь с примесью какого-то отчаяния. Тут было меньше борьбы. Больше нужды.       Они не знали, что это за чертовщина.       Но какая бы надуманная грань между ненавистью и страстью не существовала, она только что сгорела дотла.       И ни один из них не думал потушить пожар.