Любовь на кончике карандаша

Утро в ФЭС было тихим. Вообще-то, по утрам тут часто стояла напряжённая, звенящая тишина, наступающая сразу после безрезультатной ночи. Когда бедные эксперты спят лицами в клавиатуру, а стены коридоров дрожат, предвкушая суету, крики и неожиданные догадки, которые помогут ухватиться за ещё одну ниточку, сквозь череду нервных дней ведущую их к победе. По таким утрам никто не хочет на работу, а тело обязательно ломит после погонь или круглосуточного изучения биоматериалов. Короче, приятного мало. Но в этот раз все было по-другому. Это утро было, на удивление, спокойным. И тишина стояла какая-то радостная, хрупкая, сладко замирающая в груди. А все потому, что, как бы странно это не звучало, к ним пока не поступило ни одного дела. Неужели в такой ранний час даже убийцы стыдились нарушать мирное течение жизни? Или чьё-то тело ещё просто не успели найти. Да, впрочем, какая разница? Продолжалось бы это подольше. Белозёров расслабленно сидел в кресле, крутя в руках треснутый карандаш. В гордом одиночестве он встречал это утро и был рад, что пока что ему никто не помешал. На бумаге как раз вырисовывались линии, которые получаются такими складными и свободными только тогда, когда ты совершенно на них не сосредоточен. Зачастую ещё и тогда, когда ты выводишь их на каком-то обрывке с результатами анализа крови, но в этот раз у него хотя бы был блокнот. Подготовился. Как знал, что выдастся свободный часок порисовать. Если бы кто его увидел за этим занятием — засмеял. Но широкий монитор очень удобно скрывал его от прозрачных поворотов коридора, а потенциального нарушителя порядка он бы заметил ещё до того, как тот, не стесняясь, завалился бы к нему в лабораторию. И успел бы выключить компьютер. Это, пожалуй, было самое главное, потому что хвастаться тем, что рисовал он Игоря Шустова, Белозёров не собирался. Случилось это как-то спонтанно. Порисовать хотелось с удовольствием, а лучше всего, как правило, у него выходили люди. Так ему говорили друзья со старой работы, и он им охотно верил. А кого ещё рисовать, кроме как своих ближайших соратников? Можно было, конечно, того психованного алкаша, чье дело с прикреплённой фотографий валялось сейчас за соседним столом, но эта идея эксперту не нравилась. Да и физиономия у него неприятная, никаких шансов. Треск лампы и редко воркующие приборы погружали в какой-то маленький лабораторный вакуум. Ласковые движения грифеля, скрежет, и знакомые улыбающиеся глаза уже смотрели на него с бумаги. Сергей периодически поглядывал на фотку Шустова, открытую на экране компьютера. Нашел её где-то в базе данных, старую и расплывчатую. Ни черта на ней не было видно, но он, кажется, и так все помнил. А почему — задумываться не хотел. Просто нравились серо-голубые радужки, по цвету напоминающие озеро, покрытое толстой ледяной коркой. Нравились тонкие линии губ, песчаные волосы, рано проступающие морщины. У него было чрезвычайно выразительное лицо, благодаря которому он так ловно поднимал брови, щурился и ухмылялся по каждому поводу, а ещё насмешливо комментировал, обязательно громко молчал, и ему прощалось. Сергею нравилось абсолютно все в этом человеке. Поэтому довольно долго он гадал, как же вернее перенести на бумагу его лукавый и чуточку чарующий взгляд. Ну не поддаются карандашу такие неуловимые черты. Он махнул рукой и перешёл к штриховке. В конце-концов мужчина оставил подпись «Игорь Шустов», под ней написал дату, а потом на несколько мгновений задумался. Рядом хитро чиркнул грифелем ещё раз. Некоторое время Белозёров довольно пялился на набросок. В ушах звенело, а уголки губ ползли вверх. Вот бывают же иногда такие дни, когда мёдом на душу ложится абсолютно все: свежий кофе дома, насыщенный декабрьский воздух, удавшийся рисунок, чей-то силуэт в дверях… — Прохлаждаемся? Твою мать! Ладонь панически упала на кнопку enter, блокнот был захлопнут и так же стремительно ликвидирован. И все это за те короткие несколько секунд, пока Шустов открывал дверь и накидывал халат. Код красный. — И тебе доброе утро, — ответил Белозёров чуть более взбалмошенно, чем обычно. Пальцы скользнули по волосам. Куда он, спрашивается, смотрел все это время? И куда откинул блокнот? — Да уж, доброе. Везде тихо, как в морге. Пора бы отмирать, работа ведь не ждёт! Шустов — это высокое светловолосое наваждение — уселся на соседнее кресло. Качнулся пару раз, оттолкнулся ногами, и вот он уже почти прислонялся к Сергею плечом. Нарушать личное пространство — вообще у него самое любимое. Белозёров лишь покосился на мужчину и вдохнул привычный парфюм, отдающий морским бризом. И, кажется, шершавый запах пороха, который за баллистиком-трасологом следовал неотступно. Игорь на несколько секунд притих. Краем глаза Сергей заметил, что тот привычно осматривает рабочее место, совершает какие-то мягкие движения пушистыми руками, переставляя предметы так, как нужно только ему. И тут эти руки тянутся куда-то под монитор. — Твоё, что ли? — безразлично и с едва слышимой хрипотцой раздалось рядом. Мужчина уже собирался протянуть книжку эксперту. — Дела записываешь? — Нет, — брякнул Сергей прежде, чем успел подумать. — Рисую. — Да ну? Белозёров мысленно отхлестал себя по щекам. Зачем он вообще это сказал? Сам же скрывался. Каждый раз он нёс какую-то околесицу, когда рядом оказывался Игорь. То разыгрывал комедию, то лез с вопросами по каждому поводу, то просто озвучивал все мысли из головы. И главное — с ним всегда хотелось быть предельно честным. Но это определённо был не тот случай. Оставалось только уставиться на мужчину в ожидании. Шустов, казалось, был искренне удивлён. — А можно посмотреть? — вопросительно изогнул тот соломенные брови. — Нет! Белозёров попытался схватить Игоря за запястье, но тот, словно играя с ним, как с щенком, тут же вскинул руку с добычей над головой. Улыбался подкупающе, отъезжая от эксперта на безопасное расстояние. — Ну ты чего, Серёж. Я одним глазком. Вздох. Расценив, что бросаться и с дракой отбивать свои каракули у почти что двухметрового опера было бы как минимум странно, Сергей прекратил тянутся пальцами вверх. Внутренне напрягся, но все же сказал: — Ладно, валяй. Он был практически уверен, что Шустов не станет листать блокнот до конца. Конечно, они уже довольно долгое время работали вместе, и он был единственным, кто в той или иной мере интересовался жизнью Белозёрова, но у всего есть предел. Глянет пару страниц и бросит обратно на стол, пошутив или похвалив так, ради приличия. А Серый как можно скорее постарается сделать вид, что никакого блокнота у него и не было, а рисовать он вообще не умеет, с чего ты взял? И что у нас, говоришь, по работе? Только вот что-то Шустов уже долго там возился. Вынырнув из нервных, виляющих мыслей, Белозёров пригляделся к мужчине. Без уже привычной иронии в глазах тот рассматривал один из первых разворотов. Приглядывался, внимательно поджав губы и пальцами поглаживая корешок. Весь он источал какое-то доброе, радостное любопытство, переворачивая страницы. Что там было, на этих страницах? Парочка набросков, сделанных в родном посёлке. Разваленные деревянные усадьбы, заросшие палисадники, брошенные, словно перед стихийным бедствием, вёдра и ржавые тележки. Унылый дворик пятиэтажки, оставленные на лавочках бутылки пива. Ежик. Он нашёл его однажды в лесу и кормил молоком прям около подъезда, пока спустя несколько недель тот не заимел наглость утопать обратно в свои ёлки. Белозёров тогда даже расстроился. А потом шло несколько портретов бывших коллег, каких-то девушек в барах или обычных прохожих. Те мелочи, из которых состояла жизнь любого человека. Выходило, наверное, не очень-то и красиво, но ему нравилось оставлять все это на бумаге, чтобы запомнить. И чтобы все вокруг него не казалось серым, бесполезным и вязким. — Да у тебя талант, Серёга. Небось когда следователем работал, фотороботы заставляли пачками штопать. — Ну куда же без этого, — усмехнулся Белозёров, разводя руками. Вот, кажется, та самая шутка, после которой уважаемый баллистик-трасолог прекратит испытывать его терпение. Но он листал дальше. Приближался к середине, где работы выходили похуже. Портрет бывшей жены, которую он не видел уже несколько месяцев, улыбающегося сына. Следом было несколько неудавшихся эскизов, которые он злостно перечеркнул. Что-то незаконченное. Опять ёжик (он слишком скорбел по их дружбе). А вот уютный угол их буфета в ФЭС. Его он зарисовал как-то ночью, когда остался на работе допоздна, пытаясь отработать все свои грехи. Помнится, перед этим они с Шустовым и Лисицыным пили чай, и на столе остались кружки. Кружка Игоря рядом с его собственной. А на следующей странице… — О, — удивлённо выдохнул мужчина, наткнувшись на собственное лицо. — А это я. Сергей сжато кивнул. Во-первых, ему, как хоть немножечко, но художнику, в целом не слишком нравилось показывать свои работы. А во-вторых, в каждой из них было что-то личное. Хоть он и рисовал для себя, не рисовал же он что попало. А ещё позволял себе всякие глупости, неряшливые подписи и заметки. И черт его дёрнул около наспех написанного «Игорь Шустов» и сегодняшней даты оставить маленькое, кривоватое сердечко. — Нечего там разглядывать, — бросил Сергей раздражённо. — И вообще я ещё не закончил, возвращай давай… — А почему именно я? Лицо Игоря засветилось самодовольством, а Белозёрова к тому моменту уже почти прошиб холодный пот. Что он там себе напридумывал? Баллистик смотрел на свой портрет с такой гордостью, словно в руках у него было распоряжение о премии. Хотя, скорее всего, премия бы и то столько внимания не получила. — Не зазнавайся, — Серый ненавязчиво развернулся лицом к монитору, подальше от кристального взгляда, руками легонько сдавив подлокотники. — Просто захотелось порисовать своих дорогих кол-лег, — последнее слово он привычно растянул, выделив согласные. Витиеватость его речи зависела от степени волнения. — И как, со всеми рядом будешь сердечки ставить? Белозёров прикрыл глаза, мысленно смиряясь с тем, что прокололся. У него было огромное желание полностью раствориться в этом кресле, слиться с обивкой и укатить вон, но, так как это было трудно выполнимо, он решил просто проигнорировать вопрос. Сзади послышался скрип и шорох колёс, а затем несколько глухих шагов. И вот Сергей ощутил напор широких ладоней на своих плечах. Они неприятно упирались в кости, но он, честно сказать, даже сквозь ткань лабораторного халата чувствовал лишь тепло этого прикосновения. И чью-то нависшую сзади тушу. Шустов наклонился к нему, и голос раздался около самого уха: — Очень красиво, Серёжа. Буду ждать следующих работ. Температура тела подскочила как минимум вдвое. А потом случилось что-то невероятное: Белозёров почувствовал на своей щеке лёгкое, мимолётное прикосновение губ. Затем они куда-то исчезли, а светлая голова немного отстранилась. Очевидно для того, чтобы другая, более тёмная, смогла ошарашенно к ней развернуться. Ореховые глаза эксперта недоверчиво сканировали Игоря, а тот лишь добродушно улыбался. И так невинно, словно ничего не произошло. — Шустов… — Ну-с, я пойду заварю нам кофе, — будто услышав что-то угрожающее в голосе Сергея, мужчина мигом выпрямился. — Тебе же без сахара? — Без. Белозёров провожал взглядом исчезающего в каком-то из прозрачных коридоров Шустова и думал, что теперь жизнь у него, судя по всему, и так будет сладкая.