Без названия

      Плоты двигались медленно, тяжело, как будто сама вода под ними не хотела пускать дальше. Каждое скольжение по волне отдавалось в пятках — дерево давно уже пропиталось солью, и каждый стык скрипел, как больной сустав старухи. Над горизонтом висел серый день: бесцветный, бесшумный, не обещавший ни шторма, ни покоя.       Среди остальных Лемна шла в средней секции. Плот был плетёный, обшитый канатами, поросший водорослями, с навесом из ткани, набухшей от плесени. Сидеть нельзя, иначе волны зальют. Стоять опасно — можно соскользнуть. Все сидели на корточках, как рыбы на мели: напряжённые, молчаливые. — Скоро сойдём, — сказала старая Айра, — Ещё час, и дальше пешком. Лемна кивнула, хотя та не ждала ответа. Её взгляд скользнул по воде. Там, где в просветах виднелись утопленные здания, обломки лестниц и рекламных щитов. Под ними — темнота глубин, прошлое откуда нет возврата.       Когда доплыли до каменной кромки, вытащили плоты и спрятали их в зарослях. Земля здесь была твёрже, хоть и пыльная. Сквозь трещины в бетоне пробивались колючие побеги. Обходя упавшие балки и осевшие мосты, группа растянулась. Путь вёл к огромной бетонной коробке с провалившейся крышей. Место сброса - Коконник.       Шли молча. Каждый знал, зачем идёт — и зачем не должен говорить. Лемна чувствовала, как в ней нарастает внутренний жар. Пять лет — это немало. Раньше она была чужой, потом — почти своей. Сначала смотрели настороженно, потом с уважением. Сейчас её взяли в отряд. Ей доверили выбор. Ей доверили судьбы. И именно сейчас, когда шаги эхом отдавались от руин, она вдруг вспомнила. Не в снах. Не во фразе старшей. А как будто внутри тела что-то повернулось.       Девушка лежала на земле голая, скользкая и дрожащая. Внутри ещё всё пульсировало, движения не координировались. Кожа болела от воздуха и чужих рук. Голосов она не понимала. Но чувствовала запах — запах других тел. Мокрых, солёных, возбуждённых.       Кто-то склонился над ней. Мужчина. Лицо всё в пятнах. Губы влажные. Рядом — ещё один. Женщина, с резаным ухом и тряпкой на груди. Она что-то сказала. Мужчина хмыкнул, провёл рукой по телу. Его грубая рука скользнула по бёдрам, по животу. Она не ответила. Тело не ввгнулось навстречу, не задышало глубже, не потянулось. Ни страха. Ни желания. Пустота. Группа притихла. — Она глухая? — Может, глупая? — Нет, смотри... Она глядит. Видит. — Но не хочет? Кто-то из выживших хотел тогда от неё избавиться. Говорили она странная. Никакой страсти, никакого возбуждения. Только смотрит. Айра тогда сказала: «Оставим. Она не дикая. Она... интересная».       Теперь Лемна шла вместе с теми, кто тогда решал жить ей или нет. И теперь она будет решать за других. — И всё-таки... почему сейчас? Почему именно этот путь ворошит старое? — шептала она про себя. Пыль под ногами, обломки, следы. С каждой ступенью — всё ближе. Ближе к тем, кто только что вылупился. Ближе к тому, чем она могла стать.       Здание маячило издалека — чёрный каркас с провалившейся крышей, из которого торчали обломки арматуры, будто рёбра древнего зверя. Одинокое, сухое, окружённое потрескавшимся бетоном и плесенью. Даже ветер здесь был другой. Какой-то пустой ни запаха водорослей, ни плесени, ни гнили. Сухой будто прошедший через место, где жизнь больше не задерживается. Место, где никто не жил, но что-то появлялось. Каждый полгода — новые тела. Новые «они».       Айра подала знак рукой. Остановились. — Сюда, — прошептала она. Хотя все и так знали путь. Он не менялся никогда.       Последние метры шли молча. Лемна почувствовала, как замедляется дыхание. Пальцы сжались на ремне пояса. Она шла в хвосте группы, ловя взгляды спереди. Некоторые были напряжённые, другие — холодные. Лемна знала: это не просто отбор. Это суд.       Они вошли внутрь через разлом в стене. Тяжёлый запах пыли, старой мокрой земли и какой-то сухой органики — след от прежних сбросов. Здесь всё было серо-жёлтым. Плесень. Ржавчина. И коконы.       Штук двадцать. Некоторые ещё шевелились. У пары уже лопнувшая поверхность, из которой вытекала жидкость. Кто-то внутри уже дергался. Один полностью развалился, и изнутри виднелось тело, голое и мягкое, будто не решившее, кем быть. Группа остановилась полукругом. Никто не трогал. Старшие — в центре. Младшие — сзади. Лемна — посередине. Там, где те, кто смотрят, кого можно взять. И кого могут попросить убить.       Ветер сквозь дыру в потолке колебал тонкие паутинки над головами. Где-то капала вода. Тело рядом зашевелилось, подёргивая ногами, как в случайной судороге. И Лемна вдруг вспомнила свою первую ночь       Они шли вглубь поселения по доскам, выложенным поверх воды. За плотами осталось серое марево побережья, скалы и хриплый крик чаек. Лемна уже не дрожала, тело остывало, слизь стекала по ногам. Холод был в костях, но что-то внутри оставалось отстранённо спокойным. Трое парней, одна девушка — и она. Всё ещё голые. Всё ещё молчащие. Все с мутными глазами и ещё не оформившимися голосами. В центре стоял костёр — не яркий, но чёткий. Деревянный круг, сложенный из остатков мебели, обожжённых канатов и сгоревших фрагментов какого-то мусора. Вокруг — люди. Взрослые, дети, старики — все стояли молча, образовав замкнутый круг.       Когда костёр вспыхнул, в центр вышла Матриарх. Костлявая, но ещё крепкая, старуха. Обвисшая кожа покрыта татуировками, а в руке длинный посох, навершие которого было украшено рыбьими костями. На лице три вертикальные черты - символы власти.       Первым подошёл парень — тонкий, с заострённым подбородком, худой, как лоза. Он дрожал, ступая по тёплой земле. Когда оказался перед Матриархом, опустил голову, не от страха — от животного подчинения. Колени подогнулись, и он почти пал перед ней. Матриарх медленно наклонилась, коснулась его лба посохом. — Сар. Круг повторил хором: — Сар.       Следующим вывели широкоплечего мальчишку. Он вырвался из рук, рванулся вперёд — не к Матриарху, а прочь, в сторону толпы. Взрыв паники. Один из стражей сбил его с ног, толкнул обратно в круг. Он встал — глаза бегают, дыхание рваное, будто сейчас бросится драться. Матриарх смотрела спокойно. Он зарычал ей в лицо — глупо, беззубо, но искренне. Это была вспышка — что-то между страхом и злостью, неумелая попытка защититься. — Брук. — Брук.       Третьим был почти ребёнок. Ещё с мокрыми ресницами, он смотрел в сторону, не мог удерживать взгляд. Когда его поставили перед Матриархом, он заскулил, жалобно и бессмысленно, как раненый зверёныш. Не сопротивлялся, не тянулся — просто дрожал. Кто-то из толпы хмыкнул. Но Матриарх не шелохнулась. — Тен. — Тен.       Потом вывели девочку. Она стояла прямо, но словно не видела никого. Глаза остекленевшие, тело — натянутое, как струна. На лице — ни гнева, ни желания, ни интереса. Только напряжение. Как будто ждала удара, и это было единственным, к чему готова. Матриарх обошла её кругом. Коснулась плеча. — Вина. — Вина. А потом вывели Лемну.       Коконы лежали небрежно, словно их высыпали с высоты и ушли. Большинство новых уже выползли, и делали то, для чего были созданы: спаривались. Пол зданиея был липкий. Слизь, жидкость, кровь, иногда — кал. Они стонали, мычали, царапались, входили друг в друга, не различая лиц и полов. Некоторые ещё даже не открыли глаза, но уже извивались, вжимающиеся в другое тело — тёплое, живое, любое.       Двое катались в углу, истерично сцепившись ногами. Один кусал другого за плечо, а тот только сильнее тянулся к паху. Третья — вся в прозрачной жидкости, на четвереньках — позволяла себя использовать всем, кто подходил. Никто не говорил. Только стоны. И хлюпанье. — Слишком рано активировались, — хмыкнул один из старших. — Феромоны проснулись до мозга. — Тут диких больше, чем в прошлый сброс, — отозвалась Айра. — Смотри на глаза. Только на глаза.       Ходили медленно, вразброс. Один из выживших ударил ногой новенького, что попытался вцепиться ему в бедро — тот отполз, всё ещё конвульсивно дёргая тазом. Лемна старалась не смотреть прямо. Она чувствовала, как всё внутри отторгает это зрелище. Её взгляд выхватил одну пару: мальчик, ещё почти ребёнок, пытался войти в девушку, у которой даже грудь ещё не оформилась. Они оба пищали, как морские зверьки. Их движения были гротескно неуклюжими, но целенаправленными. Он бился в неё как молоток. Она скребла ногтями пол. Ни одного слова. Только потребность. — Эти — вон, — сказала Мейна. — Чистые инстинкты. Ни грамма воли. Ещё один — ползком — тянулся к телу, лежащему неподвижно. Слепо лизал его живот, будто надеясь, что и оно включится. Не включилось. Он вскоре переключился на другое. Их становилось всё больше. Толпа новых шевелилась, ворочалась, трахалась. Сливались. Перепутанные конечности, хлюпанье, дыхание, вонь.       Лемна остановилась. Взгляд зацепился за одну фигуру, ещё внутри кокона. Она не шевелилась. Только глаза. Они смотрели прямо на неё. И эти глаза были живыми. Не голодными. Не животными. Смотрящими.       Крик нарастал. Некоторые шагнули вперёд. Кто-то схватил камень. Дети начали плакать. Весь круг вскипел, будто её присутствие оскорбляло сам обряд.       Но Матриарх вскинула руку. И тишина спустилась мгновенно. Даже море будто на миг затихло. Она подошла к девушке вплотную. Смотрела долго. Девушка не отвела взгляда. — Ты смотришь, как будто знаешь. Но не жаждешь. Это хорошо, — прошептала старуха. Потом громче: — Она — Лемна. Толпа вздрогнула. Кто-то выдохнул. Кто-то молча отвернулся. Но никто больше не кричал. — Лемна. Та, что плывёт, но не тонет. Та, что не зовёт, но всё видит. Имя твоё — зелёная гладь воды. Имя твоё — Лемна. Все повторили: — Лемна. Огонь вспыхнул чуть выше. Лемна стояла одна. И в этот момент почувствовала — она осталась. И она не такая, как все. Но она есть.       Под ногами чавкала слизь. Отбор был завершён. Всё, что могли — уже осмотрено. Из двух десятков новых только шестеро были признаны «достойными» — у них были ясные глаза, попытки говорить, осмысленные движения, первые ростки воли. Остальные — оставлены. Полуослепшие, дерганные, нечленораздельные, они всё ещё метались по полу, сцепляясь в парные импульсы, как водяные черви. — Поднять тех, кто идёт. Остальных оставить, — сухо приказала Айра. Голос у неё был ровный. Много раз сказанный.       Тела начали шевелиться. Толпа выживших собирала принятых, проверяя, чтобы все двигались. Несколько мужчин потащили за руки тех, кто с трудом держался на ногах. Всё — по отработанному. Никто не смотрел им в лица. Просто поднимали, ставили, двигались дальше. Годные шли молча. Покорно. Кто-то всё ещё капал слизью, кто-то трясся, едва двигаясь. Это было не добровольно, но и не против воли. Просто... как есть.       Но один из них, проходя мимо, обернулся. Юноша с синеватым отблеском в зрачках. Костлявый, с тонкими руками. Его взгляд — не на Лемну, а на неё, ту, что осталась лежать. Привязанную к коконовой оболочке. Ту, что смотрела. Лемна тоже смотрела. Айра повернулась к Лемне: — Хватит пялиться. Пошли. Она подошла ближе. Девочка? Слишком мягкие линии. Пальцы почти не оформились. Волос ещё не пророс. Но глаза... глаза были — слишком осознанные. — Ты слышишь, что я сказала? Девушка не ответила сделав шаг вперёд. Женщина строго взяла её за локоть. — Слишком сырая. Бери тех, кто сформировался. У нас нет времени на жалость. — Но— Она подошла ближе, обвела взглядом лежащее тело — и не подалась ни на шаг. Ни от страха, ни от сомнения. Лицо — камень. Только глаза медленно переместились на Лемну. — Это не первый раз, — сказала она. — Иногда рождаются такие… на грани. Порой — со взглядом. Порой — с голосом. Но тело уже выбрало путь. Понимаешь? Лемна молчала.       Айра медленно вынула нож. Стальной, тяжёлый, с ручкой из вываренной кости. — Старшая всегда решает. Но в этот раз — решаешь ты, - протянула нож. — Ты первая увидела. Твоя и кровь, если она польётся. Или нет. Лемна взяла нож. Не глядя на него. Только в глаза лежащей. Айра шагнула назад. — Мы уходим. Если не решишь — решат другие. Женщина ушла не оборачиваясь.       Остальные уже скрылись за стеной, в проёме. Последние шаги — и тишина. Лемна стояла над телом. Оно не шевелилось. Только смотрело. Ветер гудел сквозь разрушенные окна. Статуя, некогда бывшая фасадом какого-то учреждения, глядела сверху безглазым лицом. Капли жира стекали по острию ножа. Лемна поднесла его ближе. – Я видела, как это делают другие. Быстро. Без колебаний. Они говорили, что это милосердие — лучше, чем отдать изгнанным, — прошептала она, – Я не должна. Ты ещё не...       Но глаза не моргали. Лемна занесла нож, но дрогнула. Потом снова. Рука не слушалась. Тень от здания медленно поползла по полу, вытягиваясь, как язык. Свет уходил. Воздух тяжело давил, как если бы здание само дышало ржавчиной. Тело всё ещё лежало. Глаза — открыты. Не дёргается, не стонет, не говорит. Только смотрит.       Нож в руке стал липким. Пальцы онемели. Всё тело будто застывшее между вздохами. Ни одна мысль не дожималась до действия. Она села на корточки.Между ней и телом не больше полутора шагов. — Скажи что-нибудь, — выдохнула она. — Хоть что-нибудь! Молчание. Пауза между жизнью и смертью.       Далеко, на другом конце разрушенного здания, камень соскользнул с обломка. Потом другой. Шорох. Голоса, но не слова. Рваное дыхание, сдавленное хихиканье. Их было много. – Изгнанные, – девушка резко выпрямилась. Нож прижат к груди. Глаза — к проёму в стене. Где за бетонным обломком уже скользнули тени. Движения быстрые, вкрадчивые, ползущие.       Тело шевельнулось. Не всей массой — только пальцами. Один рывок. Потом снова тишина, но глаза всё ещё там, смотрят. Шаги стали ближе. Кто-то цокал зубами, у кого-то хрустели суставы. Смех, будто в глотке застряла кость.       Мысли шли коротко, обрывками, как приказы. Она стояла над телом, не дыша. Рука дрожала. Ударить сейчас, пока они не добрались. Сделай, как велела Айра.       Лемна подняла нож и подошла ближе. Встала над телом. Смотрела сверху вниз. Кончик ножа дрожал. Зубы впились в губу до боли. Внутри всё сжалось в комок — сделай это, стань одной из них, будь как все, будь нормальной, будь правильной.       Тело не сопротивлялось. Оно лежало неподвижно, только грудь поднималась короткими, частыми толчками. Только глаза — живые. Полные. Настоящие. Лемна зажала рот. Всё внутри кричало: Делай! Делай сейчас! ЗАКАНЧИВАЙ! Пусть исчезнет эта тяга, эта вина, эта пугающая узнаваемость... Где-то рядом зашуршали камни. Сейчас или никогда. Она подняла руку. Мышцы напряглись. Вдох. Воздух обжёг лёгкие. Рывок. Нож ударился о бетон.       Она отшатнулась. Сделала шаг назад. Смотрела вниз — теперь уже почти в ужасе. — Блядь... — прошептала. Шорохи усилились. Изгнанные были уже рядом.       Она бросилась за ближайшую стену. Сердце колотилось. Воздуха не хватало. Изгнанные ввалились в помещение — визжащие, хихикающие, шевелясь, как слизни в коже. Они начали хватать то, что осталось. Дёргающиеся тела, остатки коконов. Кто-то бил кого-то камнем. Кто-то вылизывал. Кто-то уже начинал стонать. Крики и смех. И её — ту самую — тоже схватили. Подняли. Вознесли, как трофей. Они понесли её. На шест. К Матери.       Лемна прижалась к камню, дрожащими пальцами вцепившись в шершавую поверхность, зубы выбивали дробь. Её тошнило от осознания собственной слабости. Она не убила. И не спасла. Не сделала ничего, что было нужно. Не исполнила приказ, который дал бы ей вес, доверие, право выбора. Просто стояла, сжав нож, смотрела — и позволила им забрать. Старшие увидят слабость. Младшие — не спросят, но будут знать. А внутри — глухая, липкая вина, будто она выдала кого-то заживо.       Оттуда где жили звери обычно не возвращались. А если кому-то и удавалось, то человек никогда уже не был прежним, что-то менялось в его взгляде. Но сейчас — там была она. Мокрая, недосформированная, с глазами, которые смотрели не с надеждой, а с тем тупым, безысходным доверием, которого не заслуживают.       Лемна медленно выпрямилась. Пальцы сжались сильнее. Нож в ладони — тяжёлый, липкий, реальный. Как решение, которого уже не отменить. Как шаг, после которого не будет прощения. Девушка выпрямилась, пальцы сомкнулись на рукояти, и пошла следом.