double trouble

      Джинни — папина гордость, мамина радость. Мальчик с улыбкой на миллион. Король выпускного. Влажная мечта всех одногруппниц и половины преподавательского состава универа, страшный сон открытых гомофобов с параллели. Губки-бантиком, невинные глазки с прищуром, разбивающим сердца. Когда он улыбается, где-то на другой стороне глобуса смертельно больной излечивается от рака. Когда он смеётся — одной техногенной катастрофой в мире становится меньше. Идеален во всём чисто по дефолту.       И его брат-близнец, Сэм.       Парень оторви-да-выбрось. Дерьмовый рэп, дерьмовые привычки. Вписки и сходки, первый альбом, записанный в шестнадцать с пацанами в гараже просто по приколу. Амбассадор сомнительных наездов и промоутер честности на грани с бестактностью. В глазах ни грамма дружелюбия, на лице отпечаток заёбанности жизнью — маркировка «не влезай, убьёт». Вскрывает вены остротами шуток, шлёт на хуй, не раскрывая рта, одним своим видом. Забивает табак в самокрутку и Eternal Цунами под кожу — недобитый дракон цепляется когтистыми лапами за предплечье.       Они должны были родиться в разных семьях или даже разных эпохах, но сначала делили одну утробу, а позже одну спальню, двухъярусную кровать и внимание родителей. Из общего на сегодня — двенадцать квадратов комнаты, любовь к лесбийскому порно и мятному мороженому с шоколадной крошкой, привычка закусывать губу на нервяках и секрет размером с соседнюю галактику.       Дверь спальни закрывается. Джинни снимает джемпер и маску лучшего в мире сына:       — Сегодня я сверху.       И речь не про ярусы кровати.       Сэм растягивается ленивым котом по койке. Трикотаж уличных спортивок ползёт по голенищам, лукавый взгляд брата плутает за ним следом. Голодно лижет щиколотки, поднимается выше — обжигает до волдырей. Джинни нетраханный совсем дичалым становится, едва сдерживается, кусая вымазанные блядской гигиеничкой губы. У Сэма во рту фантомный привкус персиковой химозы, на языке — желание выбесить брата:       — Обойдёшься. Ты вчера сожрал мою порцию курицы.       У них не было секса неделю, пока мать сидела на больничном. Худшие дни для растущего организма, и Сэму бы сдаться, но… Хочется раззадорить посильнее, довести до ручки, чтобы потом упиваться хриплыми стонами и несдержанными рыданиями, когда Джинни будет кончать на его члене, запрокидывая голову до хруста между шестым и седьмым.       Брат не ведётся — усаживается рядом и цепляет пояс штанов наманикюренными пальцами:       — Мамочка не учила тебя, что нельзя валяться одетым на кровати?       В эту игру можно играть вдвоём, крошка.       — Мамочка учила меня, что нельзя трахаться с братом.       Ответная шпилька награждается звонким переливом смеха и запущенной под резинку пятернёй. Музыкальные пальцы смыкаются у основания, член заинтересованно подёргивается — Джинни в рот ебёт и правила игры, и брата периодически. Он читерит: ведёт на сухую по стволу, задевая кольцами нежную кожу. Ухмылка победителя и распутство в пушистом оплёте чёрных ресниц.       Хитрая, ядовитая мразь.       Но Сэму нравится. Всегда нравилось. Поначалу он нихуёво загонялся — ему было пятнадцать и его перманентно стоящим членом можно было забивать гвозди. У Джинни стоял ничуть не меньше. Это был лишь вопрос времени, когда в трусы Сэма потянулась изворотливая рука помощи брата. Он тогда глядел глаза в глаза, как сейчас, хлопал ресницами по-бабски и бесконечно закусывал нижнюю. Дитя похоти и разврата за напускной постановочной жеманностью. Лолита на минималках.       Сэм перехватывает запястье. Впивается до жгучей боли и синяков — это можно, они обсуждали. Джинни любит боль — своего рода неосознанная тяга быть наказанным за грехи. Будто еженедельной воскресной вылазки в церковь с предками недостаточно. Но ему этого мало — тело требует физической расплаты за удовольствие от прелюбодеяния. Джинни, может, не в курсе, но священник во время службы неоднократно намекал, что братоёбам вход в рай заказан.       У Сэма в этом плане всё схвачено — он со своей участью примирился: послал к хуям святошу с его наставлениями и вычеркнул из персонального списка прегрешений всё то, что по обоюдному согласию и за закрытыми дверьми комнаты. И если им суждено сгореть в аду, то, пожалуй, стоит заслужить котёл посолиднее.       Он отрывается от кровати и с силой притягивает брата к себе. Впечатывается губами. Поцелуй — схватка за главенствование. Борьба не на жизнь, а на смерть. Персиковая липкость мешается с вязкой слюной, Джинни мычит в раскрытый рот и клонит голову к плечу. Сдаётся первым — подставляется, предлагает всего себя на огромном блюде с золотой каймой. Мать в таком на праздники подаёт к столу запеканку.       Язык проходится ребром по шее. На рецепторах взрываются отголоски нанесённого утром парфюма. От Джинни пахнет фордовскими блэк орхид и желанием разложить его поперёк койки без растяжки и смазки. Но Сэм не садист, хотя с виду и не скажешь. Он лижет острые углы челюсти в мрачной надежде распороть себе слизистую до крови и малодушно стонет, когда Джинни — его маленький послушный братик — утягивает за плечи.       Крашенная голова касается матраса у изножья кровати, а Сэм нависает сверху. Придавливает авторитетом — так-то он хоть на двадцать минут, но старше — и собственным весом. Джинни переводит дыхание, фиксит сбитый фокус. Взгляд с поволокой, розовый кварц румянца на щеках. Губы припухшие и блестят от слюны. Парень мечта педофилов и милф. Сэм сходит с ума от него такого — обманчиво покорного и разнеженного одними только поцелуями. Но Джинни открывает рот и рушит построенный в голове образ:       — Если хочешь меня выебать, то сделай всё по красоте, братец.       Смотрите-ка, кто тут ставит условия.       Пуговицы рубашки трещат вынимаемые наскоро из петелек. Сэм бы вырвал с мясом, но как потом предкам объяснять. Он припадает к венке на шее, прикусывает — всё без следов, нельзя портить там, где видно. Чёртовы правила пульсируют красными стопорами в башке. Джинни под ним ёрзает и тяжело дышит — напрашивается.       Сэм бесится. Его брат — сука. Они оба похожи. Симметричные до безобразия, идеальные друг для друга. Больные и переломанные, но лучше не найти.       Лучше и не требуется.       Сосок с ювелирной точностью ложится под язык, Сэм лижет аккуратно самым кончиком. Джинни подстёгивает: скребёт ногтями затылок и изгибается всем корпусом, притираясь бёдрами. Зубы против воли смыкаются крепче, перед глазами разрешающий зелёный — под одеждой не видно. Сиплый вздох над макушкой вместо пожалуйста.       Сэм знает, что нужно его брату. Прикусывает сильнее, отстраняется, дует контрастной прохладой, играется и снова лижет, получая в благодарность разведённые в разные стороны острые коленки и вполне ощутимый стояк брата под собственным пахом.       Губы блуждают по животу, мышцы пресса непроизвольно сокращаются. Джинни боится щекотки, но жаден до ласк — Сэм балансирует на грани между трепетной нежностью и желанием сожрать, обглодав до костей. Подбородок цепляется за ремень на брюках, пальцы судорожно расправляются с пряжкой, короткими ногтями поддевают собачку молнии. Джинни почти что выпрыгивает из штанов — вскидывает бёдра, позволяя стянуть с себя лишние шмотки. Ему уже совсем невтерпёж.       Сэму так-то тоже. Но он за безопасность. Не свою — братову в первую очередь.       Смазка в нижнем ящике тумбочки. Прячется от родительской любознательности за проводами зарядок от старых телефонов и скетчбуками Джинни. Он рисует даже лучше, чем рисуется. И это ещё одна причина, по которой в него нельзя было не влюбиться. Идеален во всём — от карандашных эскизов на полях тетрадей до жаркой ёбли.       — Чё ты там возишься?       Едкий и нетерплячий. Всегда добивается своего. Сэм глядит на него почти что нежно. Джинни, раскрасневшийся и голый, ошеломителен. Прекрасен в своей похотливой жажде и искренней властности. Сэм напишет об этом песню. Обязательно. Джисон наложит битов. Это будет хит! Ворвётся во все чарты, как его член в братову задницу.       — Потерпи, принцесса.       Джинни фыркает пренебрежительно. Ему не нравится такое обращение, но кого это вообще ебало. Он упирается пятками в узкий матрас и терпеливо ждёт, пока Сэм разденется и устроится между его ног. Пока разогреет прохладный лубрикант между пальцами и любовно огладит промежность, пачкая прозрачной жижей с дешёвым ароматом ванили.       — Молодец. А теперь позволь брату о тебе позаботиться.       Он послушно кивает и прикрывает глаза. Веер ресниц отбрасывает короткую тень, веки подрагивают, а щёки рдеют, когда Сэм аккуратно растягивает кромку входа и толкается на первую фалангу. Рваный выдох, морщинка-ниточка на переносице и смятое гармошкой между пальцев покрывало.       — Тш-ш-ш. Дыши глубже, мой хороший.       У Джинни кинк на похвалу. У Сэма — кинк на брата.       Он будто в зеркало смотрит. Ёбаная альтернативная реальность, дополненная и улучшенная. Более совершенная версия его самого лежит с рассыпанными по постели волосами. Протяжно стонет, выгибается течной кошкой и закатывает глаза, когда два пальца входят глубже, задевая кончиками бугорок простаты.       Джинни красивый. И как же ему к лицу наслаждение. Лучше самого изысканного костюма — обезоруживающая нагота и слипшиеся от влаги ресницы. Потому что Сэм действительно знает, как сделать брату приятно. Своеобразный бонус схожего телосложения и нескольких лет регулярного секса.       Из внешних уголков глаз скатываются хрусталики слёз, оставляют тонкие дорожки на висках. Сэм вбивается на все три фаланги и склоняется над братом. Слизывает солёную влагу с горячей кожи — в голове пустеет, а по телу пробегает холодок. Слёзы брата заводят, делают его дурным и неуправляемым. Сэм готов признаться себе: он припизднутый. Отбитый наглухо подвид хомо сапиенса. Но видеть брата таким, нуждающимся и раскрытым, всхлипывающим и просящим большего — это…       У него срывает планку — пальцы с силой вонзаются в растянутую дырку. Хлюпающие звуки смазки закладывают уши, как хлорированная вода в бассейне. В грудине резонируют глубокие стоны брата, а его податливые стенки, обволакивающие фаланги, сводят с ума. Подушечки ощущают шелковистую слизистую, уплотнённую точку наслаждения и едва уловимую на кончиках пальцев власть над чужим кайфом.       Джинни подаётся вперёд бёдрами, выпрашивая больше. Лапает руками за предплечья и тянет к себе. Когда он на грани, ему так важен телесный контакт. Расчётливая сука, что к максимуму искренности приближается лишь с накатывающим оргазмом. Сэм целует глубоко и жадно. И вынимает пальцы с похабным чавканьем смазки. Растирает остатки по члену, льёт ещё — лучше больше, даже если от холода поджимаются яйца.       Под телом приглашающий жар. Член Джинни течёт прозрачными каплями на плоский живот. Он вытирает слёзы тыльной стороной ладони и смотрит выжидающе. В его расширенных зрачках вся вселенная, смысл жизни, перебиваемый отражением света потолочной лампочки. Сэм замирает, любуется. Входит медленно. Так, словно это не их предки вот-вот вернутся с работы. Будто не им после ещё отмывать подсохшую сперму и выветривать сладкий запах ванили, потому что Мам, это вейп может и не прокатить второй раз.       Джинни обнимает ладошками лицо — Сэм поворачивает голову, целуя правую. Слишком близко. Слишком интимно. Глаза в глаза и чёртово зеркало щурит свой хитрый взгляд.       — Ты знаешь, что я люблю тебя?       Сэм знает.       Когда не любят, не смотрят с таким отчаянием.       Плавное покачивание бёдер и тихий шлепок яиц о раскрытую промежность. Джинни жмурится и проглатывает стон — так нечестно. Это всё ему, Сэму. Он склоняется ниже, целует, выпытывая причитающиеся по праву звуки удовольствия.       Давай же, стони для меня. Скули и хнычь, как девка. Так, как умеешь только ты.       Сэм с другими и не был. Ему попросту это нахер не упало, потому что Джинни так восхитительно его принимает. Так чертовски правильно притирается коленями к рёбрам и оглаживает своими изящными ладонями предплечья, ведя по шершавым узорам татуировок. Они все для него, каждая.       Он сам весь для брата. Точная копия с поправкой на разность в восприятии мира и транслируемый вовне посыл — на хуй. На хуй религию, общественные ценности и нормы культуры. Всё идёт на хуй, когда Джинни так греховно стонет под ним, выгибается навстречу каждому толчку и жадными поцелуями в клочья рвёт душу.       Матрас под их весом жалобно скрипит старыми пружинами. Второй ярус грозится обрушиться на бестолковые головы, но Сэм не замедляется. Наваливается сверху с ярым желанием не просто слиться — срастись по всем плоскостям. И ебёт, как в последний раз.       За лобной костью полыхает недоброе. Калейдоскопом картинок проносится каждая ночь, проведённая в обнимку под одним одеялом. Лучше бы они родились спаянными, как сиамские близнецы. Лучше бы они не рождались вовсе. Потому что любить того, кого нельзя — больнее смерти.       Сэм слизывает слёзы с красивого лица брата. Тот мурчит благодарное люблю между коротких толчков, на каждом выдохе.       Я тебя тоже. Я тоже…       Он не говорит это вслух, только целует и продолжает остервенело вбиваться, слетая с катушек от того, как стискивает нутро брата его член. Как тот запрокидывает голову, подставляя под требовательные поцелуи шею. Как впивается ногтями, расчерчивая плечи узорами страсти. Оргазм языками пламени щекочет нервные окончания. Пробивается через сиплый всхлип брата.       Джинни со стоном кончает, расплёскивая горячую сперму между их слипшихся тел. Дверь в комнату резко открывается.       Что ж, отцу идёт это молчаливое охуевание.