Хуже малодушных только лгуны

      Сознание возвращалось урывками. Сначала каждая мышца и каждая косточка дали о себе знать ноющей ломотой. Потом отозвалась голова, в которую нечто выстрелило с такой болью, что, ещё бы чуть-чуть, и она обязательно бы раскололась напополам, пополнив собою коллекцию пыльных посудин, валяющихся в округе. Ещё позже сквозь посторонний гул до Озара донёсся треск поленьев, и тогда пред ним резко вспыхнуло воспоминание.       Ночь. Река. Костёр.       Чужак.       Распахнув глаза, волхв резко садится на полу и тут же об этом жалеет – его тело, запротестовав поспешным движениям, ноет ещё жалобнее. Он и сам не сдерживает тихого стона и, сев как можно аккуратнее, старается больше ничего не тревожить.       А потом видит это.       Его запястья связаны. Связаны его собственной верёвкой.       Сердце волхва проваливается куда-то вниз, эхом оставляя тревожные удары. Озар пытается выпутаться, но тот, кто его связывал, знал своё дело. Узел был тугой и безжалостный – запястья настолько сильно прижаты друг к другу, что волхву мерещится частичное онемение в пальцах.       Шумно выдохнув от провальных попыток, Озар нервно осматривается. Он сидит на полу какой-то избы, рядом с ним виновница его взмокшего тела – печь. В той уютно потрескивают поленья, но в нём ни на секунду не ёкает от этого мнимого спокойствия.       Он, чёрт возьми, связан!       Это обстоятельство сбивает его с толку гораздо больше, чем неизвестное местонахождение, больше, чем полнейшее непонимание происходящего. Нет, хуже! Оно перекрывает абсолютно все вопросы, какие только возникли за первую минуту бодрствования, – ни о чём другом Озар думать не мог. Ему нужно избавиться от верёвки – как она вообще оказалась на его руках? – и разбираться со всем остальным.       Первое, что предпринимает волхв, это дышит. Медленно. Не торопясь. Как он учился.       Озар делает вдох.       В чёрных глазах напротив играет спокойное, но не теряющее своей опасности пламя. Обладатель этих глаз был таким же. Спокойным и смертельно опасным. Но сейчас он смотрит на него совсем по-другому: тепло, дружелюбно, с безобидной колкостью. Сейчас он уязвим, подставляется, но не потому, что забылся, а потому что доверяет. Знает, что защищаться уже не от кого.       Воздух застревает у волхва в лёгких, и он, на секунду забыв, что с этим делать дальше, прерывисто выдыхает тот назад. Сердце поднимается обратно, возвратившись под защиту рёбер, и теперь отдаёт своими взбалмошными ударами в горло.       – Ладно, – вслух говорит Озар, успокаиваясь. Нужно попробовать ещё раз.       Он прикрывает глаза и повторяет.       Вдох.

***

      Огромный костёр, собранный почти из целиковых стволов сосен, избавленных от острых веток и их игл, дикими языками пламени тянулся прямиком к полуночному небу. Босоногие, с распущенными косами девицы плясали у костра, подобно ему же: они, как упавшие наземь рыжие искры, то заводили хороводы, то кружились вокруг своей оси, поднимая кверху свои ладошки. Слышны звонкие песни, улюлюканья и задорные девичьи взвизги. А басистый хохот молодцев, обсуждающий танцовщиц, раздавался прямо у уха Озара.       Он открывает глаза.       – Видал, как Лелька танцует? – Калман тычет его локтем. – Старается то как. Ух!       Развалившийся на остывшей траве Озар вяло переводит взгляд на светловолосую девушку. Венок из голубых незабудок всё норовил спасть с её головы от непрекращающихся танцев, но та быстро подхватывает его в руку и, словно тот бубен, принимается взмахивать им вверх. Голые пятки сверкают на фоне яркого пламени, а груди прыгают в такт её движениям. То, что она старается – было правдою, и получалось у неё недурно, хоть до огненной Таты она, конечно, не дотягивает. И, возможно, дело было именно в стараниях: Леля танцевала, но не от души. Она танцевала для кого-то, а это всегда всё портит.       Когда волхв ловит на себе её взгляд, вроде заигрывающий, но в то же время такой неуверенный, отчего на лбу девушки можно было рассмотреть огромное «Ну как я ему?», с него сходит даже хилый зачаток интереса.       – Напрасно надрывается, – безразлично хмыкает Озар.       Калман от него отмахивается и продолжает глазеть на выплясывающих у костра девиц.       – Точно со мною прыгнет, – заснув в рот травинку, с уверенностью заявляет парень.       Волхв издевательски угукает и отводит взгляд в сторону.       И вдруг он замечает его. Вдали ото всех, у самой воды – в холодной тени и затихающих песнопениях, – ссутулившись и свесив с коленей открытые засучёнными рукавами локти, на берегу сидит жрец. Волхв медленно приподнимается, чтобы мельтешащие перед ним люди не загораживали обзор, и задумчиво прищуривается.       О том, что сегодня его посетили божьи гласы, стало известно всей деревне ещё до полудня. Яга поделилась этой вестью со старейшиной, а тот развеял её по ветру на вече. Она дошла до каждого уха, проникла в каждое сердце, там и застряв вспыхнувшей верой в скорое спасение. От того, что на Озара устремились десятки глаз, ему стало ещё хуже, чем с утра, и он уже хотел было сбежать от этого густого внимания, но Сиана, стоявшая за его плечом, незаметно для остальных сжала его ладонь и тихо шепнула «дыши». Стало чуть легче, но то длилось недолго: на него смотрели все жители, смотрели так, будто он прямо сейчас заговорит с ними тем божьим наказом, чей смысл даже не разобрал.       И вот он, потерянный, стоял, все ждали от него чуда и благого знамения, а он не мог совладать с собственным языком. С собственными мыслями не мог, потому что те вновь стали спутанными и ужасно громкими. Давящими.       На него смотрело столько глаз – он видел их все, но только не его. Он даже ничего ему не сказал, ни слова: после вече Озар с Ягой и жрецами, как было заведено, сходили на капище, и после молитвы богам, на которой новоиспечённый волхв постоянно запинался, потому что отвлекался на чужую фигуру в чёрном балахоне, тоже ничего не произошло. И Озару стало так тягостно, так пусто, чему испугался вновь: он никогда бы не подумал, что отсутствие на нём одного-единственного сизого взгляда способно настолько сильно его ранить.       А теперь волхв видел, как жрец сидел в одиночестве на берегу, вновь молча – к чему только пришёл на это празднество, – и просидел так долго. Всё это время Озар наблюдал за ним: девки уже отплясали своё и засобирались в кучки, принявшись тихо хихикать и кидать на парней быстрые взгляды. Готовились прыгать через костёр, выбирали себе пару. Много кто смотрел на волхва – сегодня только и разговоры, что о нём, – как и много кто из них таил в себе хрупкую надежду, что парень, извечно наблюдавший за всеми со стороны, перепрыгнет через кусачее пламя именно с ней. Но Озар не смотрел ни на кого, кроме ссутуленной фигуры.       Когда жрец поднимается на ноги и уходит обратно к деревне, волхв, не успев толком подумать, вскакивает за ним следом. Как только дело подошло к костру, вся его верная свита быстренько распалась, примкнув к краснощёким девам, и Озара никто не хватился. Берег он покидает незамеченным, – только одни лишь грустные глаза под цвет поникшим в венке незабудкам смотрят ему вслед.       Бесшумно ступая по мягкой траве, волхв следует за жрецом, который совершенно не замечает за собой слежки. Он идёт своим привычным твёрдым и быстрым шагом, по сторонам не вертясь и наверняка гоняя в своей короткостриженой голове какие-то сложные думы. Озару всегда было интересно, о чём таком молодой жрец всегда думает, но тот о себе говорить не любил, но вот о нём, волхве, напротив, спрашивал всегда много и охотно. И поначалу это было непривычно: прилюдно Волот и двух слов не скажет, но как только тот оставался с ним наедине, он прекращал на них скупиться, и пару раз Озар даже был удостоен чести услышать чужой смех. В тот момент внутри него что-то впервые странно ёкнуло. А потом он начал чувствовать эти уколы всё чаще и чаще. И неосознанно искать спрятанный за жутким черепом взгляд тоже стал чаще.       У Озара никогда не было настоящего друга, кроме сестры: вокруг него вилось много ребят, но только оттого, что вокруг него крутилось много девушек, – сам волхв потенциальным товарищам был неинтересен. Но Озар, стыдливо и очень по-детски, всегда таил в себе мечту заиметь друга, равного себе. С детства окружённый девками и часто занимавшийся их делами, потому что проводил много времени с сестрицей и её подружками, он хотел понять, каково это, общаться с парнями и заниматься мужскими делами. Быть нормальным. И с Волотом он смог к этому приблизиться, но ещё узнал и то, что очень от него отличается.       Жрец столько всего умел делать руками: и пристрой для скотины построит, и на охоту сходит, туши освежует – и всё это до полудня. А Озар… Пик его деятельности заключался в том, чтобы криво косо нарубить дров, да натаскать воды из колодца. Говоря простым языком, волхва стали посещать стыд и мысли о том, что он какой-то не такой. Но сам Волот будто бы и не видел в нём странностей – он общался с ним на равных, как Озар и хотел, и нисколько не обращал на его «неработящесть» внимания. До сегодняшнего дня. Сегодня Волот сделал прежний вид, будто они совсем друг другу чуждые.       Волхв проследовал за жрецом до самого дома и, спрятавшись за забором, уже отчаялся. Он был готов развернуться и поплестись обратно на берег, как вдруг увидел, что Волот, вопреки его ожиданиям, в избу не зашёл и остановился на дороге. Их двоих разделяли несколько шагов и вялая патока тумана, – жрец стоял к нему спиной, но сердце Озара, будто что-то почувствовав, забилось быстрее. А когда Волот внезапно обернулся, он быстро юркнул обратно за забор и подумал, что вот сейчас точно помрёт от позора, когда его настигнут. Зажмурившись, Озар настроился слушать чужие шаги, но те всё никак не раздавались.       Секунда, две, десяток – к нему так никто и не шёл.       Волхв насторожено приоткрывает глаза и, прождав ещё мгновенье, аккуратно выглядывает из-за оградки. Не успевает он и носу высунуть, как перед ним чёрным силуэтом застывает жрец. Озар испуганно от него отскакивает, а сложивший на груди руки Волот тихо хмыкает.       – Ты совсем? – кинув на жреца осуждающий взгляд, возмущается волхв. – Зачем так подкрадываться?       Брови Волота удивлённо поднимаются кверху, но на его губах играет насмешливая улыбка.       – Да что ты, – от возмущённого вида парня он не сдерживается и улыбается шире. – А сам-то? Следишь за мной?       – Слежу? – возмущённо вскидывается Озар. – Ещё чего!       Жрец понятливо хмыкает и кивает на серую оградку.       – А за забором зачем затаился?       Волхв гордо поднимает подбородок и, отведя от Волота взгляд, небрежно роняет:       – Ты видишь то, чего нет.       Вдруг Волот смеётся, и Озар замирает – он кидает на него осторожный взгляд, и жрец, отсмеявшись, его перехватывает.       – Вот значит как, – говорит Волот с мягкой колкостью. – Мне показалось?       Озар вяло пожимает плечами. Разыгрывать притворство у него не было никакого желания – на самом деле волхв понятия не имел, как себя вести. Зачем он сюда вообще пришёл?       На его глубокомысленное молчание Волот кивает и совершенно внезапно протягивает волхву свою ладонь.       – Пойдём.       Озар непонимающе опускает взгляд на его руку и, помедлив, возвращает тот в сизые глаза. Он спрашивает с какой-то опаской:       – Куда?       – Пойдём и узнаешь.       Волот продолжает стоять с протянутой рукой, а волхв, напрягшись, осматривается. Тихо. Вроде и не видать никого: вокруг них только туман и одинокая изба жреца и ведьмы. Но в Озаре всё равно сидит эта скверная тревога, отчаянно заставляющая его проверить. Не увидит ли кто.       Заметив, как загнанно волхв смотрит по сторонам, пусть и очень старательно делая вид, что нисколько не сбит с толку, жрец слегка нахмуривается.       – Вся деревня на гуляньях, – говорит он.       И от этого замечания Озар теряется ещё больше, но на сей раз Волот не дожидается его действий – он сам берёт его за руку и без лишних слов выводит на дорогу.       Они миновали избу жреца, обошли её и, слегка пройдясь по реденькому лесу, вышли на залитый лунным светом луг. Всё это время Озар не мог думать ни о чём кроме чужой руки, удерживающей его собственную, но сжать ту в ответ так и не осмелился, пусть, совсем немного, но хотел.       Когда жрец отпускает его, у него и вовсе пропадает возможность это сделать: волхва даже берёт краткое сожаление, краткое, потому что длившееся до тех пор, пока Волот не опускается в высокую траву. Озар замирает столбом, и тогда жрец тянет его за штанину.       – Давай. Падай.       Скептически приподняв бровь, волхв всё же аккуратно присаживается рядом, придавливая своим весом спящий зверобой. Меж зелёных стеблей тёк туман, но даже через раздражающий морок Озар замечает, что на этом лугу растёт много целебных трав. Раньше он здесь не был, но то не мудрено – это место находится прямо за домом жреца, а волхв, по каким-то причинам, старался его избегать. Не потому, что боялся, а скорее наоборот – слишком сильно хотел оказаться рядом, что очень его настораживало. Неправильно это как-то.       Волот молчит, и Озар тоже ничего не говорит. Они оба сидят в высокой траве, прикрываемые туманом, как одеялом – можно было посчитать это за заботу, если бы волхв не знал, насколько тот может жестоко со всеми ними обойтись. И если это случится, вся вина падёт на Озара, потому что это он не справился.       А что, если боги ошиблись? Вдруг это были не боги вовсе? Но весть дошла до каждого: если окажется, что Озар просто потерял рассудок, то он прослывёт обманщиком и безумцем. Тогда от него отвернутся вообще все и вовек…       – Меня всегда в тебе это изумляло, – Волот вдруг подаёт голос, и Озар, подняв задумчивый взгляд с травы, смотрит на него. Жрец видит, как в чужих глазах до сих пор отражаются какие-то мысли, и кратко усмехается. – Да. Вот это.       – О чём ты? – не понимает Озар.       Тогда Волот, посмотрев на него, без всяких слов берёт его за подбородок и задирает тот кверху.       Волхв поражённо замирает: всё это время над ним, разбежавшись по небосводу мелкими белыми кляксами, были сверкающие звёзды. На чёрном, избавленном от дневной дымки небе они светят так ярко, что, приглядевшись, можно заметить их перемигивания. То было непонятное для них, земных существ, общение, или, наоборот, попытка связаться с теми, кто находится от них так далеко, – никто уж не узнает, но Озар так глубоко и не думает. Это было просто красиво, а красота не совместима с размышлениями. Она создана для созерцания. И Озар, у которого перехватило дыхание, так и делает. Созерцает.       Волот, убрав от него руку, пользуется тем, что сейчас волхв занят, и наблюдает за ним с немым восхищением. Да, красота не про разум. Она существует для того, чтобы ею восхищались. И Волот, у которого от вида такого Озара замерло сердце, так и делает. Восхищается.       Глядя на разное, они застывают во времени, а вместе с этим исчезают и их беспокойные мысли, схожие по содержанию. Озар больше не думает о том, скольких и каким образом он сможет подвести, если не справится с взваленной на него ношей, а Волот перестаёт терзать себя виной и страхом того, что перестанет быть нужным. Он только-только начал это понимать, стал допускать до себя, что, возможно, такой не один и Озар чувствует то же самое, но потом выясняется, что накликанное старшей жрицей пророчество сбылось. Узнав об этом, Волот ощутил себя таким дураком: как он, обычный и заурядный человек, мог подумать, что Озар, отмеченный богами, на него вообще посмотрит. Теперь-то уж точно парень о нём забудет: зачем волхву перенапрягать и без того избыточно работающую голову?       Наверное, это тяжело – услышать богов. Страшно? Возможно. А может, наоборот, Озару это далось с лёгкостью, потому что для Волота сложно представимо, что тот с чем-то не справится. Был только один способ узнать, каково это на самом деле, – спросить напрямую, но жрец молчал. Молчал и продолжал смотреть на чужой профиль, так красиво подсвечивающийся луной.       Сказка рассеивается, как только на красивом лице Озара пробегает тень реальности. Парень прекращает любоваться звёздным небом и, опустив голову, смотрит на Волота. К этому тот, внезапно, оказался не готов, поэтому спрятать от волхва свой взгляд у него получилось резче, чем он хотел бы. И парень его суетность, конечно, замечает.       Озар решает рубить с плеча:       – Почему ты избегал меня?       Нахмурившись, Волот возвращает на него внимание.       – Я не избегал.       Волхв недоверчиво сощуривается.       – Не лги мне.       Под этим острым взглядом жрец ломается быстро: он шумно, словно воздух ему резко опротивел, вздыхает и опускает глаза в траву.       – Я не хотел, – признаётся он.       Странное поведение жреца Озара напрягает: он пристально на него смотрит и нахмуривается.       – Это из-за того, что я их услышал? – спрашивает волхв без всяких обиняков.       – Да, – не поднимая глаз, тихо отвечает Волот, – но дело не в тебе. Я повёл себя дурно: пока все ликовали от этой вести, я испугался.       – Испугался? – переспрашивает Озар. – Почему?       Заиграв желваками, жрец нервно перебирает пальцами траву и, случайно оторвав стебель лугового былья, разжимает кулаки.       – Потому что подумал, что теперь стану тебе ненужным, – на выдохе отвечает он.       Волхв замирает, не решаясь переспрашивать услышанное. Но слова уже были отпущены на волю, и, почувствовав чужую заминку, Волот поднимает взгляд на парня. Они взволнованно смотрят друг на друга, но их переживания были о разном: Озар опасается того, что может случиться, а жрец того, что может сделать. Но гораздо сильнее его будет терзать то, что он этого не сделает.       Перенеся вес на одну руку, а вторую, слегка дрожащую от волнения, поднеся к лицу волхва, Волот убирает небрежные прядки ему за ухо. Глаза Озара распахиваются, но жрец не разрешает себе в них смотреть: если посмотрит, то может увидеть в тех такой же, как и у него, страх или того хуже – омерзение. Поэтому он, обняв парня за скулу, наклоняется к нему и спешно касается его губ своими. Он едва дотрагивается до них и, вдруг испугавшись тому, что вообще творит, резко отстраняется.       – Прости, – спешит сказать Волот. – Я…я не знаю, что на меня нашло... Это…чёрт.       Пока жрец сорит сбивчивыми извинениями, всё ещё избегая чужого взгляда, сам Озар, совсем оцепенев от произошедшего, бессознательно подносит к своим губам пальцы и дотрагивается до невидимого следа чужого поцелуя, который совсем на них не почувствовался.       Между ними повисает одно из самых гнетущих и парализующих отсутствием каких-либо соображений о дальнейшем молчаний. Волот не мог просто встать и уйти, вновь отвернувшись от Озара, но именно сбежать и не появляться люду на глаза всю оставшуюся жизнь ему хотелось сейчас больше всего. А волхв, как назло, не упрощал ему задачу: уж лучше бы он наорал на него, дал в морду, оттолкнул, – да что угодно оказалось бы лучше его морозящего кожу молчания.       И ведь Волот даже не мог поднять на него глаза и убедиться воочию, что на любимом лице сейчас отражается ненависть и отвращение, скрытое под шоком от его дурости. Надо было продолжать терпеть – терпеть и довольствоваться тем, что ему вообще позволяли. Быть рядом, вести разговоры. Дружить. А теперь всего этого, из-за его дикарства, не станет.       Это молчание они переживают ещё долго, но первым, вопреки обилию мыслей, заговорил Озар.       – Это неправильно, – ударяется по ушам Волота однозначное и не требующее пояснений.       Он напрягает желваки и быстро кивает.       – Знаю. Забудь об этом. Больше я тебя не потревожу. Обещаю.       И жрец выпрямляется, чтобы, наконец, встать на ноги и с позором скрыться от чужих глаз, как вдруг лёгкая рука, останавливая, ложится на его плечо. Волот каменеет и с явной неохотой оборачивается, но, когда натыкается на чужой взгляд, его брови против воли поднимаются.       Глаза волхва сосредоточено, как перед прыжком через высокий костёр, изучают его лицо, и под таким вниманием жрец вовсе думает, что уже мёртв. С него прямо сейчас снимают кожу, разбирают по кусочкам мышцы и соскабливают мясо от костей, а он, наблюдая, добровольно позволяет этому происходить.       Озар смотрит на его напряжённую челюсть, на скрывающие это, но всё же испуганные глаза, и останавливается на поджатых губах. На них он смотрит дольше всего, – продолжает смотреть и тогда, когда неожиданно просит:       – Сделай так ещё раз.       Волот нервно сглатывает, и прищур волхва тут же метается к его горлу.       – Сделать что? – глупо спрашивает жрец.       Озар медленно поднимает взгляд на его глаза и абсолютно без слов облизывает свои губы – совсем не показательно, а, скорее, так, будто на тех остались капли сладкого мёда. Но сердце жреца уже забивается в лихорадке, а его взгляд намертво приковывают чужие губы. И он подчиняется – делает так, как волхв его попросил.       Он целует его снова.       В этот раз вышло так, как Волот хотел изначально: жрец вновь кладёт свою руку парню на щеку, но на ней не останавливается и стекает дальше, на чужой затылок, слегка сжимая в кулак вьющиеся пряди. То ли от этого движения, то ли задохнувшись от самой близости к волхву, Волот срывается и целует его по-настоящему. Сразу раздвигает чужие губы своими, несдержанно их лаская. У Озара они такие мягкие, почти как у девчонки – не отличишь, если не вслушиваться в очевидно мужское придыхание, но Волоту нравится именно то, кому они принадлежат. Парню, который прямо сейчас подаётся к нему ближе и отвечает на поцелуй.       Как только он чувствует, что Озар хватает его за шею, а чужой язык, совсем осмелев, соскальзывает в собственный рот, Волот теряет рассудок. Он никогда не был таким хмельным, каким его делает волхв, и, распалившись желанной близостью, соскальзывает руками на чужую спину, а с неё – на бёдра. Остановившись на острых тазовых костях, Волот подталкивает парня к тому, чтобы тот пересел на его колени.       Это поспешное действие заставляет Озара замереть, и жрец, почувствовав это, останавливается. Он нехотя, почти мученически отстраняется от чужих губ, и самым пьяным голосом, какой только у себя слышал, хрипло спрашивает:       – Ты позволишь?       А про себя оставляет умоляющее: «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Позволь мне. Пожалуйста, позволь».       Волхв, сбивчиво дыша, видит, как Волот, всё ещё удерживающий его в своих руках, заглядывает ему в глаза масленым взглядом, и всё его окаменелое тело начинает плавиться следом. Остатки ясных мыслей, орущих ему о том, что же он творит, и требующих остановиться, сгорают в нём вспыхнувшим пожаром. Теперь остаётся только это: огонь, чужие сильные руки, лежащие на его бёдрах, и доходящее до истомы осознание, что ему это нравится. Нравится чувствовать на себе такие руки.       Словами Озар не отвечает – вместо них он самостоятельно садится поверх чужих бедер и возвышается над жрецом. А тот, слегка задрав голову, смотрит на него так, будто всё, что он ждал и даже никогда не надеялся получить от этой жизни, сейчас было перед ним. Взгляд Волота настолько необычен в своей беззащитности – он не был ни спрятан за черепом быка, ни прикрыт вечным холодом, порождённым нежеланием иметь дела с людьми, что Озар полностью в нём пропадает. И как только он чувствует зачаток нового страха, уже совсем другого, сложного и оттого более жуткого, то спешит вернуться к тому, что он понимает лучше всего. Озар сам возобновляет поцелуй, специально делая его испытывающим обоих, чтобы смахнуть с себя это странное ощущение, которое поселил в нём чужой взгляд.       И когда чужие руки жадно сжимают его бока, а дыхание напоминает звериный рык, Озар пропадает окончательно. Остаётся лишь тело, а оно само знало, что делать.

***

      Выдох.       Волхв открывает глаза. Всё та же картина: он в неизвестной избе, в печи трещат поленья, его руки связаны. А вокруг никого. И вдруг Озар спохватывается: а куда все подевались?       – Эй! – кричит он. – Развяжите меня! Ау! Чтоб вас…       Чувствуя себя идиотом, волхв орёт на всю избу, но вокруг так неестественно тихо, что даже затопленная печь кажется ему какой-то странной. Не такой. И воздух был странный – совсем не тёплый и всё такой же неприятно-липкий, осязаемый. Озара вновь стала брать нехорошая дрожь, возможно, порождённая тем единственным, что в нём разгоралось – раздражением. Именно поэтому, отказываясь принимать эти унизительные обстоятельства, он пробует встать на ноги.       Осмотревшись, волхв понимает, что зацепиться вокруг не за что, и тогда отползает ближе к стене, чтобы, навалившись на неё, попытаться оттолкнуться от пола. Выходит скверно: ноги, отчего-то совсем лишившиеся сил, толком не поднимались и, дрожа как пуганые зайцы, подкашивались, заставляя парня вновь опасть вниз. Ругаясь и пыхтя, Озар не оставляет попыток, но то бессилие, какое его охватило, каждый раз брало над ним вверх. Он был слаб, жалок и болен, но ничего из этого принимать в себе не желал. Волхв пробует ещё раз, но по-другому.       Опустившись на пол целиком, Озар переворачивается и ложится ничком, в процессе случайно задевая ногой шкаф, на что тот страдальчески и громко скрипит. Тогда его связанные руки сгибаются в локтях и, оттолкнувшись ими от пола, он садится на колени. Озар с облегчением выдыхает и хочет уже полноценно подняться на ноги, как вдруг слышит дверной скрип. Он замирает и резко вскидывается на проём.       Из сеней, словно чёрный смог, входит жрец. Заметив сидящего на коленях волхва, он останавливается в дверном проёме и снимает с себя череп, открывая чужому взору свой хмурый вид. Они недоброжелательно смотрят друг на друга, вот только если, как считал сам парень, Озар имел право одаривать жреца уничтожающим взглядом, то получать взамен точно такой же – было просто возмутительно.       Сведя брови к переносице, Озар не выдерживает.       – Какого чёр…       – Замолчи.       Волот, оборвав его ледяным тоном, не даёт ему договорить, после чего откладывает череп на стоящий у входа сундук и, не смотря на осевшего на пятки волхва, проходит в избу. Волхв давится злостью, а в его горле застывает ком – он не хотел исполнять чужую волю, но, вопреки, сделал именно это. Смолчал, потому что гнев полностью покорил его тело.       Единственное, что Озар смог сделать – это вновь оказаться на полу и следить за передвижениями жреца исподлобья. Тот вёл себя странно: зашёл за печь, вышел из неё – в его руках оказалась незнакомая ему склянка, – а потом совершенно беспринципно залез в котомку волхва и вызволил оттуда флягу. Под острым прищуром Волот присаживается на пол рядом с Озаром, и тот дерзко поднимает подбородок. Не обратив внимания на глупые капризы парня, жрец бесстрастно выкручивает из маленькой баночки пробку и только тогда смотрит на волхва. Вьющиеся волосы, взмокшие от пота и спутанные лихорадкой, облепляют его нездорово-бледный лик, и жрец, не позволяя себе отвлекаться на то, как скверно сжалось сердце, напрягает желваки.       – Не выпьешь это сам – волью силою, – грубо бросает он и приближает к обескровленным губам парня склянку.       Не опуская подбородка, Озар кидает скептический взгляд на навязываемое ему лекарство, а потом возвращает его в чужие, абсолютно ледяные, глаза.       – Развяжи меня, – выплёвывает он. – Быстро.       Волот мрачнеет, хотя именно этого от парня и ожидал, и, больше не сказав ни слова, хватает Озара за затылок. Ахнув от неожиданности, волхв успевает только моргнуть, как жрец, сжав его волосы, насильно вливает в его приоткрытый рот горькую настойку. Озар хочет сразу выплюнуть это всё обратно, желательно прямо в лицо оборзевшему жрецу, но тот, будто предвидя его порыв, зажимает ему рот. От приложенной силы челюсть волхва клацает, и он вскидывает обалделый взгляд на Волота.       – Глотай, – приказывает тот.       Горечь во рту разъедает нёбо, а под языком чувствуется неприятная кислота, и упрямство Озара рушится. Он быстро проглатывает настойку – старается протолкнуть вместе с ней и охватившее его белые щёки унижение, но то ему не удаётся. Проследив за тем, как нервно поднялся и опустился чужой кадык, жрец тут же убирает руки от Озара, заставляя его слегка пошатнуться. Очередное недовольство тот пресекает новым жестом: Волот берёт флягу и уже с меньшим напором, чем совал ему настой, подносит её горлышко к чужим губам.       – Тебе это с рук не сойдёт, – успевает бросить волхв сквозь зубы, прежде чем почувствовал на своих губах спасительную жидкость.       До этого момента он даже не подозревал, как сильно хотел пить: Озар, прикрыв глаза, чтобы не видеть чужого лица, жадно поглощает воду. Волот задирает флягу всё выше и выше, пока вода, от жадности льющаяся мимо рта и стекающая на подбородок парня, в ней не закончилась окончательно. Он отстраняет от чужих губ сосуд и слышит, как с них срывается удовлетворённый хриплый вздох.       Нахмурившись, жрец зачем-то смотрит на влажный подбородок Озара: стекающие вниз мокрые дорожки вели его взор к влажной шее и ниже – к незакрытому рубахой участку чужой груди. В его голове безжалостной вспышкой возникает воспоминание, и Волот так и замирает, смотря на поблёскивающую потом и водой кожу. А Озар это всё видит – он следил за каждым чужим действием – и каменеет следом.       Воздух, тот самый промёрзлый воздух, который была не в силах согреть даже затопленная печь, вдруг показался очень душным и пропитанным кусачим напряжением. В мыслях у обоих возникли одни и те же картины. Одни и те же запахи – металлический запах крови и верескового мёда. Волот был готов поклясться, что до сих пор ощущает на своём языке эту обманчивую своей горечью сладость, а Озар почти верит в то, что медный привкус на его губах остался отнюдь не от противного настоя.       Но все эти бесовские порождения в его голове быстро испаряются, как только волхв натыкается на сизые глаза, в которых на миг промелькнуло что-то из былого. Ему, конечно, померещилось, но первой мыслью перед тем, как страх заставил его вскинуть подбородок, стало то, что это было его собственное отражение. Моргнув, Волот тоже отстраняется и молча поднимается на ноги. Тогда-то терпение Озара и лопается.       – Только попробуй мне не ответить, почему я связан, – зло бросает он снизу вверх.       Жрец опускает взгляд на сидящего у него в ногах парня и с прежней бесстрастностью на лице отвечает:       – Если ты задаёшься этим вопросом, то твои дела ещё хуже, чем я думал.       Волхв угрожающе сощуривается.       – Не надо делать из меня дурака. Отвечай. Сейчас же.       Хмыкнув, Волот качает головой.       – Ты прекрасно справляешься с этим сам, – призрак презрения пропадает с его губ, и парень вновь застывает над ним безжизненным камнем. Почти как Алатырь, только в жреце не было ничего святого. – Я давно утратил понимание, кто ты таков, но даже среди всех твоих бесчинств, никогда бы не подумал, что ты убийца.       Брови Озара взметаются вверх.       – Что ты такое несёшь?       На его слова Волот допускает до себя эмоции и кривится.       – Твои игры меня не берут, волхв. Ты всё понимаешь.       – Я не…       Озар спешит возразить, но его грубо осекают.       – Молчи. Не хочу слышать и слова из твоего лживого рта, – жрец поднимает с пола пустую флягу и, выпрямившись, бросает: – Когда придут Драган и Новак, ты укажешь на место, где боги хотят крови, а потом мы возвращаемся. Тем же составом.       Последние слова он выделяет намеренно и разворачивается, чтобы вновь скрыться в сенях. А волхва оглушает как от удара в затылок – в ушах поселяется нехороший звон, и к горлу подступает тошнота.       Всё кончено. Озар не справился.       От него отвернулись все: и люди, и боги, и даже собственное тело, внутри которого, по ощущениям, уже всё пожрало дикое пламя. Теперь там только обугленные планы и догорающая надежда на то, что он чего-то всё-таки стоит.       Как, как он допустил до себя поражение? Что сделал не так, где просчитался? Глаза Озара бегают по опустевшей избе, пытаясь вспомнить. Нет, он всё сделал правильно, как нужно было, в нём нет вины. Нет вины! Это всё люди… Это всё они – жрец, кузнец и мелкая жрица. Они, да, это всё они!       Нет. Это был чужак.       Этот бесов сын что-то с ними сделал, навлёк на их и без того нищие разумы своего морока, и они посыпались. Перестали видеть правду. А вот Озар, – ха! – Озар видел её всегда. Он видит её до сих пор.       «Ты никогда никому не доверял», – раздаётся в голове голос сестрицы, сквозящий улыбкой. А с чего бы ему это делать? Как он может доверять этим бездарям, которые так легко идут на поводу у нечисти? Слабоумные… жалкие…       …И тебе нужно от них избавиться, Озар.       Посмотри по сторонам, опусти же свои очи. Ты связан, связан их мерзкими ручонками, потому что они не понимают. До сих пор не понимают. Чужак опасен, очень-очень сильно опасен. Он уже проникает в твои мысли. Как думаешь, почему ты перестал спать по ночам? Напомнить, что тебе снится? Какие мерзкие картины рождаются в твоей голове? Ха-ха-ха! Нам даже напоминать не придётся, они и сейчас пред тобой. Его нагое тело. Его улыбка. Ты вскакиваешь с постели не от ужаса. О-о-о, нет. Это не ужас.       Это голод.       Какой же ты омерзительный! Ты хочешь и дальше быть таким? Тебя это и правда устраивает? Знаем, что нет, Озар. Знаем-знаем, мы всё знаем. Морок давно сидит в тебе, а мы давно за тобой наблюдаем. Мы тоже в тебе, волхв, и всё-ё-ё видим. Как тебя тянет, как ты хочешь зайти туда, куда нормальные люди не суются. Ты уже однажды связался с тем, кто блуждает по туману, и что, так ничего и не понял? Или ты и впрямь поверил в то, что ты ему нужен? О, нет, погоди-погоди!       Ты и впрямь поверил в то, что он тебя любит? Ха-ха-ха! Ну и умора!       Их души отравлены, а твоя – гнилее всех, потому что ты сам этого желаешь. Ты должен ненавидеть себя и замаливать эту чернь покуда дышишь. Молись, стирай язык о молитвы, а не о чужие гланды, и держи у себя в уме, что это с тобой навсегда. Вымолишь прощение, мы тебя простим, простим-простим, но себя ты никогда не простишь.       Потому что этого не заслуживаешь.       В печи, дотлевая, тихо щёлкали поленья. За стенкой, спрятав в ладонях лицо, осел на пол жрец. Где-то в соседней комнате с направленными в потолок очами, заволоченными чёрным маревом, лежала неподвижная девушка, не слыша ничего, кроме зацикленного шёпота. А в центре избы, на коленях и с абсолютно белыми, как у кощеев, глазами сидел волхв. С его губ срывались тихие молитвы.

***

      Повязанная на глазах ткань отгораживала Новака от внешней действительности, но не укрывала от того, что происходило в нём самом. Ранее он не позволял себе рассеянность в тумане – за такое отец сразу давал ему подзатыльник, если замечал хотя бы намёк на замешательство, проскользнувшее в его движениях, но сейчас парень никак не мог сосредоточиться. А слишком громкие шаги кузнеца, ещё не перенявшего новые правила поведения, только усложняли ему задачу. Но не так сильно, как его мысли, – тот думал гораздо громче, чем ходил.       Новак кратко вздыхает – всё равно никакого блудного зверья, которое послужило бы им ужином, он не чувствует. И это было странно: здешние голодные волки, всё ещё сохранявшие плоть, никогда не упускали возможность напасть на тех, в чьих жилах бежит настоящая и горячая кровь. Сейчас же было тихо, но не по-простому. Это было затишье. Чтобы то развеять, Новак слегка поворачивает голову к идущему подле него кузнецу.       – Думаешь о жрице?       Драган нервно перехватывает топор из одной руки в другую, а потом и вовсе закидывает его на плечо.       – В голове не укладывается, – выплёвывает он с какой-то злобой, но от Новака не укрылось то, что за ней парень скрыл свой страх. Хоть сейчас и не видит, он уверен, что за кузнецом вспыхнул синий абрис. – Как она здесь оказалась?       Новак тоже задавался этим вопросом – «как?», но вскоре понял, что тот ни к чему не приведёт. Нужно было смотреть в другом направлении.       – Лучше спроси себя, для чего она здесь, – мрачно замечает парень.       Заиграв желваками, Драган смолчал.       Туман вёл себя непривычно, слишком… скромно. Ни фантомного люду, посланного по их души, ни присевшего на уши шёпота, – только тени мелькали то там, то тут, но Новак их и не видел. Сейчас он смотрел на всё по-другому, и то, что перед ним открывалось, его напрягало.       А ещё этот колдун, будь он неладен.       Новак смахивает со своих мыслей чужой образ – того и так слишком много в мыслях, причём не по его воле – и останавливается. Он ведёт головой, чтобы в последний раз убедиться, что ничего живого, скрывавшегося за прогнившими избами, здесь кроме них с кузнецом не бродит, и разряжает лук.       – Надо возвращаться, – говорит он и закидывает стрелу обратно в колчан. – Никого нет.       Драган недоумевающе приподнимает бровь и сам осматривается по сторонам. Ничего он, конечно, рассмотреть не сумел, потому что обычное зрение показывало ему только белые стены тумана.       – Уверен? – спрашивает кузнец.       – Да.       Чуть нахмурившись, Драган не останавливает Новака, когда тот поворачивается, чтобы вернуться обратно в избу, и шагает за ним. Задумчиво крутя рукоять топора, он смотрит пред собой: один вопрос всё никак не давал ему покоя, и, не удержавшись, кузнец поворачивается к чужому профилю.       – Думаешь, с Ладой что-то происходит?       Невозмутимое лицо Новака практически не меняется: лишь красная полоса над его бровью едва заметно опустилась вниз, приблизившись к повязке. Какое-то время он молчит, отчего Драган подумал, что тот и вовсе его не слушал, а, прям как сумасбродный волхв, отдался своим думам, но тот всё же одаривает его ответом.       – Почему у меня спрашиваешь?       Это оказался не ответ вовсе. Ноздри Драгана раздражённо расширяются, но он, не позволяя себе резкости, ровно говорит:       – Ты почуял в волхве морок.       Новак заинтересованно поворачивает к нему голову.       – Так ты считаешь, что он есть и в жрице?       – Ты мне скажи, – в голосе Драгана проскальзывает нервозность, – есть в ней что иль нет.       Вспыльчивость кузнеца Новака не трогает, и над его словами он задумывается всерьёз. Есть ли в Ладе какая-то связь с мороком? Раньше не чувствовал, а, значит, нет и по сей день, потому что в колдуне он распознал ту сразу – над ним разве что яркие факелы не горели, привлекая внимание к его помыслам.       Как давно тот знал? Увидел сразу или позже, на болотах? Нет, должно быть сразу, потому что пробежавший в лисьих глазах страх Новак помнит до сих пор. Волхв знал его судьбу, знал, что ему сулит смерть от его собственной руки, поэтому и не мог ответить на его просьбу. Но что это за страх такой – колдун боится запачкать ручонки? Верилось мало: самодовольный юнец выглядел и вёл себя так, что не составит труда представить, как хладнокровно тот вспарывает чужие животы, лишь бы только его боги погладили по головке.       Но, если подумать, способен ли волхв на это сам? Всё в этой деревне негласно крутится вокруг него и старшей жрицы – они молвят своё слово, а остальные ему внемлют, исполняют их наказы, даже старейшина старается им угодить. Но сами вряд ли палец о палец ударят – к чему им это, если вокруг столько удобных вариантов? Тот же жрец. Вот только вера Новака в чужую преданность этим двоим уже не так крепка: желай Волот его смерти так же, как её желает жрица и колдун, он бы не связывал на его глазах чужие безвольные руки.       Истинное положение дел понять Новак до сих пор не мог, как и не мог понять, почему чужая ненависть так сильно распаляет его собственную. За прошедшие дни столько люда желали ему смерти, столько раз пытались удушить, забить собственными руками, но даже это не брало его так сильно, как чужое бездействие. Волхв кроме того, что мелит своим злым языком направо и налево, больше ничего ему не сделал, но Новаку приходило прикладывать реальные усилия, чтобы не сорваться на него, как это делают все остальные. Если бы тогда Драган их не окрикнул, он бы перешёл черту, пошёл бы наперекор своим принципам и обязательно замахнулся на колдуна, с удовольствием оставив на его лице ещё одно рассечение. Из раны ручьём полилась бы багровая кровь…       …интересно, на вкус она такая же сладкая, как и его запах?       – Нет, – резковато отвечает Новак. Наваждение соскакивает с него пугливыми воронами. – Она не связана с Навью.       Потому что, оставил при себе он, будь она чужой должницей, они бы хотели её крови.       Драган, проверяя, не утаивает ли от него что чужак, косится на него с подозрением, но тот выглядит обыденно – даже упавшие в хмурость брови вернулись к прежней отрешённости.       – Тогда для чего она здесь? – задаёт правильный вопрос кузнец.       – Надо будет – мы узнаем.       До избы парни больше не говорили: Драган всё пытался понять, как Ладе удалось преодолеть такое расстояние и остаться, слава богам, нетронутой, а Новак отчаянно пытался не замечать не свой голод. Но теперь он хотя бы понял, почему вокруг не было зверья. Это дало бы ему выбор.

***

      Когда дверь в избу отворяется с унылым скрипом, сидящий в сенях жрец поднимает уроненную на грудь голову. Увидав его, Драган нахмуривается.       – Ты чего здесь сидишь? – спрашивает он и самостоятельно выглядывает из-за дверного косяка. – Почему не с волхвом?       – Зачем мне стеречь связанного? – безжизненно отвечает Волот. – Далеко не убежит.       – Он очнулся. Сказал чего?       – Нет.       Новак обходит остановившегося в дверях кузнеца и, шагнув в избу, видит волхва. Тот сидит, забившись в угол между печью и стеной, и даже не поднимает головы на чужие голоса. Приглядевшись, Новак замечает, как шевелятся его губы, но с них не слетает ни единого слова. Волхва снова лихорадит.       Сейчас. Сделай это сейчас. Пока никто не смотрит. Подойди к нему.       Моргнув от неожиданного шёпота, Новак тут же мрачнеет, как можно громче делает шаги по избе и отбрасывает лук с колчаном на пол, создавая лишний шум. Волхв, вздрогнув от посторонних звуков, медленно поднимает голову, а как только понимает, кого видит, его губы внезапно уродует безумная улыбка.       – Ты… – шепчет он, – везучий сукин… сын.       – Рад слышать, – отрешённо роняет Новак, отворачиваясь к выходу. Лучше уж он останется сидеть на крыльце, чем здесь, рядом с колдуном.       Но он только делает шаг, как в спину ему приходится очередная попытка задеть:       – Навер… – волхв закашливается. – Наверное, это приятно, да?       Новак останавливается и бросает через плечо:       – Что приятного?       – Видеть меня…таким.       Удивившись, Новак поворачивается к волхву, на лице которого, частично скрытом слипшимися волосами, уже нет никакой улыбки. Только восковой оскал и безжизненный прищур, всё ещё не оставляющий попыток казаться опасным.       – А я тебя другим и не видел, колдун, – честно признаётся Новак и опускает глаза на чужие связанные руки. – Чтоб ты знал, я был против.       С этими словами он разворачивается и уходит, не желая проводить и лишней секунды рядом с волхвом. Голод становится всё невыносимее.       Новак быстро выходит обратно в сени и, когда открывает входную дверь, на него устремляются две пары недоумевающих глаз.       – Куда пошёл? – хмурится Драган.       Поджав губы от нежелания перед кем-либо отчитываться, парень невозмутимо отвечает:       – Наружу.       – Мы же только оттуда, – недоверчиво прищуривается кузнец.       – Я никуда не уйду, – говорит Новак. – Останусь на крыльце, послушаю туман.       Жрец и Драган переглядываются, и на лицах обоих можно было рассмотреть явные сомнения, но на правах тех, кто вроде как обезопасили его от возможной гибели, вслух свои мысли не высказали. Вместо них кузнец складывает руки на груди и, словно Новак ребёнок, спрашивает:       – А есть ты не будешь? Еда ещё осталась, хватит перед дорогой.       Упоминание о еде заставляет Новака прикусить щёку, но он упрямо мотает головой.       – Ешьте. Я рассчитываю покинуть туман как можно скорее.       Жрец невесело хмыкает, а Драган кривится.       – «Рассчитываешь», – выплёвывает он. – Не ты один. Всё теперь зависит от волхва. Будет ли он послушен.       На это Новаку было нечего ответить – он нейтрально кивает и, наконец, выходит из избы. А в мыслях чужим разочарованным цыканьем проносится: «Ну и дурак».

***

      – Чего так смотришь? – бросает Драган, зубами отрывая кусок от вяленого мяса. – Сам отказался.       Озар молчит и продолжает смотреть на него зверем – смотреть на каждого в этой избе, утопшей в гнетущей тишине. Были слышны лишь пережёвывавшие пищу челюсти, да довольное кудахтанье петуха, сидящего у Лады на коленях – она, отламывая от хлеба крохи, кормит глупую птицу прямо с рук, да поглаживает его по алому хохолку. Это было жестоко, учитывая обстоятельства. Сама девушка свой взгляд ото всех прячет, особенно от Озара, то ли чувствуя, не пойми от чего, свою вину, то ли, наоборот, его осуждая.       Жрец сидит поодаль от остальных и без удовольствия жует деревянное мясо, вперив взгляд в пол. Средь них нет только чужака: тот, побросав свои вещи, ушёл, так и не вернувшись. И чудно – меньше всего Озар хочет, чтобы перед глазами маячила причина его положения. Он вовсе мученически их прикрывает, чувствуя, как неприятно защипало воспалённые веки, и принимается зачитывать про себя выученные наизусть слова.       Эта тишина длилась до тех пор, пока Драган, оттряхнув руки от хлебных крошек, не поднимается на ноги.       – Собираемся. Волхв, – он слегка пинает ногой чужую стопу, и Озар вяло приоткрывает глаза, одаривая кузнеца злым взглядом, – в твоих интересах провести нас как можно быстрее.       Прыснув, волхв игнорирует его и закрывает глаза обратно, на что Драган роняет тихую ругань и первым идёт к выходу, подхватив лук и колчан чужака. Хлопает дверь и жрец, распрямив ссутуленные плечи, тоже поднимается с пола. Он закидывает свою сумку на плечо, берёт брошенный на пол холщовый мешок и подходит к Ладе. Скорбная тень накрывает лицо девушки, и она вскидывает оленьи глаза на Волота.       – Можно… я сама? – тихо спрашивает Лада, прижав к себе обеспокоенно зашевелившегося петуха.       Волот напрягает желваки, но молча кладёт мешок рядом с девушкой и, кинув на Озара краткий взгляд, идёт в сени. Когда и за ним закрывается дверь, Лада, воровато покосившись на проход, аккуратно убирает с коленей птицу и поднимается на ноги.       Волхв чувствует чужую близость и открывает глаза. Жрица оказывается прямо пред его лицом и смотрит на него немигающим взглядом.       – Лада? – озадаченно зовёт он девушку.       Жрица без слов опускает взгляд на свой зажатый кулак, и Озар, нахмурившись, смотрит туда же, и, когда она раскрывает ладонь, в ней показывается осколок стекла. Тот был мутный, но видно, что грани острые – таким по неаккуратности можно было порезаться.       Или…       Озар вскидывает на Ладу непонимающий взгляд, но та продолжает молчать и пустым взором смотреть на него в ответ. Где-то на задворках разума у волхва пробегает мысль, что сейчас пред ним совсем не юная жрица, а кто-то посторонний, но он, и сам находясь в укачивающем мареве, не говорит ей ни слова. Девушка оставляет рядом с ним стекло и поднимается обратно – это выходит у неё как-то топорно, шарнирно: стан её кажется чересчур ровным, а подбородок – чуть запрокинутым вверх, да и в целом двигается жрица так, словно позабыла, как работает её собственное тело.       Волхв недоумевающе прослеживает за тем, как Лада, совсем себе не свойственно, бесстрастно хватает петуха за горло – тот успевает издать один жалобный вскрик – суёт его в мешок, а потом как ни в чём не бывало идёт к сеням. Не дожидаясь, пока дверь хлопнет и в третий раз, Озар быстро подхватывает свободными пальцами осколок и, кое-как подсунув тот под связку, пытается перетереть им верёвку.       Та поддавалась с трудом: дрожащими пальцами всё никак не получалось подцепить толстую шнуровку – пару раз осколок выпадал с рук волхва и вовсе забивался между связью, отчего тот приходилось вытряхивать обратно и повторять всё заново. Поджав от бессилия и нервозности губы, Озар только сумел найти удобное положение и зацепить край жгута – стало слышно, что верёвка, нехотя, но всё же поддалась его отчаянным усилиям, – как вдруг дверь снова распахнулась, и с порога послышался грозный бас кузнеца:       – Эй, тебе отдельное приглашение нужно? Живо на выход.       Вздрогнув от страха, что его сейчас застанут, Озар спешно сжимает в руках осколок и тут же шипит – острые грани впились в ладонь и влезли под кожу. Но больше медлить было нельзя, и он, поднявшись на ослабевших ногах, пошёл к выходу, вогнав осколок глубже в верёвку.       Все четверо стояли у крыльца и смотрели на выходящего Озара: тот медленно и никуда не торопясь, почти что в своей обычной манере, если бы не его очевидно болезненный вид, спустился по гнилым доскам и, надменно вскинув подбородок, глянул на них в ответ.       – Ну, что? – окинув его презрительным взглядом, бросает Драган. – Веди. Новак, – обращается он к чужаку, – направишь?       Чужак без слов повязывает на глаза чёрную ткань и двигается в сторону, откуда они приходили. Кузнец, пихнув Озара локтем, вынуждает пойти за ним, а сам остаётся чуть позади, возглавляя это сопровождающее шествие. Прижавшая к себе мешок с трепыхающимся петухом Лада и жрец идут самыми последними.

***

      Когда они только заходили в туман, пробираясь сквозь его плотную завесь, было повеселее: то мигающие тени выскочат из реденьких кустов и, заливисто хохоча, спрячутся опять, то настырный шёпот, раздающийся отовсюду и заверяющий путников, что назад им дороги не видать, но сейчас было по-другому. Тихо. И эта тишина сказывалась на всеобщем настроении: напряжение передавалось от одного к другому, даже Драган, до этого двигавшийся с хладнокровным принятием своей участи, весь сжался. Но тогда с ними не было жрицы, было не за кого волноваться, а теперича кузнец изо всех сил останавливал себя от того, чтобы тревожно не оглянуться назад да проверить, как там девушка.       Жреца же охватило каким-то давящим и нехорошим предчувствием: на его грудь словно опустилась когтистая рука кощея, и если он позволит себе хоть чуть-чуть пожадничать и вдохнуть больше, чем ему разрешалось, то его тут же проткнут насквозь. Он не понимал, – всему виной проделки проклятого морока или чужая фигура? На волхва Волот старался не смотреть, но то было довольно сложно – тот шёл впереди, а вертеться по сторонам было самоубийственно. Вот только между двумя этими выборами жрец не видел особой разницы: для него любой исход виделся личной погибелью. Его жизнь заберёт туман за рассеянность иль собственное сердце, разрывающееся от вида волхва, еле волочащего ноги.       Казалось бы, Новак, чьим домом долгое время были эти туманные просторы, должен был чувствовать себя соответствующе – уверенно и отрешённо, но личностные терзания не обошли стороной даже его. Его сердце не по ком не страдало, а поджилки не тряслись от невидимого кошмара, сейчас затихнувшего между серыми клубами. Его терзал голод. Ужасный зверский голод – такого голода Новак не испытывал, даже когда неделями не мог найти нормальной пищи и перебивался корягами и заиндевевшими стеблями растений.       Он чувствовал себя одним из волков, чья жажда настоящего мяса, а не жалких цветочков да ягодок, притупила все остальные инстинкты кроме одного. Убить, разорвать и сожрать свою жертву целиком. Чтобы потом его вывернуло наизнанку от жадности и ослабшего за недели голодовки желудка, а глаза наполнились солёными слезами бессилия, ненависти к себе, своей жалости и невероятному желанию поднять с земли эти остатки и съесть всё снова. А, когда ему удастся насытиться, хотя бы чуть-чуть заткнуть орущее брюхо, он бы обязательно насладился. Стал смаковать.       Возможно, Новак и не стал бы убивать свою жертву, а принялся потрошить её прямо так, пока та ещё дышит и давится в истошном плаче. Интересно, как бы она хныкала? Это была бы услада для его ушей, подстрекающая к продолжению пыток, или невыносимая мука, которая бы заставила заткнуть её орущий рот навсегда?       Интересно, а как бы она пахла? Так же непередаваемо чудесно, как благоухает её кожа – та пахнет всё по-прежнему, даже несмотря на вылитые вёдра пота и сочившегося из неё страха? Возможно, именно страх Новаку и нравился, то, как он пах. Сладкими страданиями и совсем чуть-чуть, что было просто умопомрачительно, отчаянной верой в своё спасение. Он буквально чувствовал, как жертва, убегая и путаясь в ногах, лихорадочно мыслила, как же ей спастись. Как же, как же, как же ей это сделать? А Новак ей подскажет. Никак. Ты ещё жива только потому, что я этого хочу.       Мне нравится смотреть, как ты страдаешь – в страхе ты особенно красива. Твои разметавшиеся по спине чёрные волны, в которых застряли листья – ты часто падала и зацеплялась за кустарники, чтобы от меня сбежать. Твои изящные кисти, по локоть исцарапанные от хищных веток – даже эти коряги не могут устоять пред твоею красотой и желают нанизать на себя твоё тело. И я их понимаю. Но ни с чем не сравнятся твои глаза – их я буду помнить ещё долго, после того как они остекленеют и закатятся навсегда. Чёрные, как шипящие жаром костровые угли, смотрящие на меня с вечным презрением и опасливостью. Когда я настигну тебя, жертва, я сделаю так, чтобы ты смотрела на меня до самого конца, потому что для меня нет ничего желаннее твоего страха – лишь твоя горячая плоть сможет с ним потягаться.       А потом металлический запах ударяет по обострившемуся обонянию Новака, и он срывает повязку со своих глаз. Потревоженные его трезвостью грязные мысли вяло испарились, слившись с туманом, и парень оборачивается на плетущегося сзади него волхва. Его глаза тут же метаются к чужим рукам – это оттуда тянуло металлом.       Новак резко останавливается, а за ним и все остальные. Совсем на себя не походя, он неожиданно громко приказывает волхву:       – Покажи руки!       От его крика всё шествие недоумевающе замирает, и волхв вместе с ними. Он вскидывает на Новака свой острый прищур, и тому приходится стиснуть зубы от сильного укола, какой пронзил его желудок. Волхв бездействует – лишь сжимает свои кулаки сильнее, и Новак это замечает.       Драган делает к ним шаг и осматривает обоих непонимающим взглядом.       – Что такое? – спешит кинуть он.       Но Новак ему не отвечает – он хватает волхва за локоть и вынуждает поднять руки. Кулаков тот не разжал, но даже так было видно, как по его ладони, стекая на запястье, текли кривые струйки крови. Новак распахивает глаза и, словно ошпарившись, быстро отпускает волхва.       – Что ты наделал… – пятясь назад, хрипло говорит себе под нос Новак.       Драган, тоже увидав, в чём было дело, вскидывается на волхва.       – Брось, – уронив топор наземь, кузнец хватает парня за его кулаки, вынуждая их разжать. – Живо бросай!       Жрец делает к ним быстрый шаг, но не успевает ничего предпринять. Словно наделённый божественной силой, волхв внезапно дёргает руками в разные стороны, и верёвка, как хилый лоскут, падает ему в ноги. Никто не успевает понять, что только сейчас произошло, как озверевший парень даёт под дых застывшему рядом с ним кузнецу – с его уст срывается неожиданный вдох, и, когда парень складывается напополам, волхв пинает его коленом в живот, заставляя полностью потерять равновесие.       Увидав, как оглушённый Драган осел наземь, Волот быстро вскидывается на волхва и тут же срывается к нему, но тот увёртливым змеем хватает брошенный кузнецом топор и, размахивая им во все стороны, дико орёт:       – Не подходите! Не трожьте меня!       Остолбенев от шока, Лада роняет из рук мешок – тот падает на землю, а из него, почувствовав запах свободы, громко кукарекая, выпрыгивает петух и бежит прочь от своих сумасбродных мучителей. Жрец так и замирает в сделанном шаге и, переступив на другую ногу, слегка отходит назад. Но волхв, словно почувствовав в том злой помысел, наставляет в его сторону топор.       – Отойди. Отойди от меня!       – Ладно-ладно! – Волот поднимает ладони в сдающемся жесте. – Тебя никто не трогает.       Волхв тяжело дышит, его распахнутые в страхе глаза бегают по каждому из них, а на любой неаккуратный шорох он замахивается топором. Его рукоять уже окрасилась в бордовый цвет от порезанной ладони, а само оружие ходило в его руках ходуном – вот-вот и волхв его выронит. Видимо, заметив это, пришедший в себя Драган, отталкивается от земли, чтобы подняться на ноги, но дикий взгляд волхва тут же метается к нему.       – Нет! – кричит он, направляя дрожащий топор на кузнеца. – Стой, где стоишь!       Драган поднимает на него злющий взгляд и, не слушаясь, делает ещё одну попытку встать, но стоявший рядом с ним жрец кладёт свою тяжёлую ладонь на его плечо, вынуждая снова осесть.       – Делай, как он говорит.       Вспыхнув, кузнец задирает на него голову.       – Ты издеваешься?! Он не в себе!       Волот одаривает его ледяным взглядом, который послужил ему красноречивым ответом, и кузнец, выругавшись себе под нос, дёргает плечом, сбрасывая с него чужую руку, но на месте, всё же, остаётся. Тогда жрец, осмотрев каждого, останавливается на волхве и внезапно снимает с себя череп. Его лицо всё так же очерчено хмурыми тенями, но в них не было ни капли злости, как в кузнеце, или парализующего страха, каким была омрачена Лада. Новак видит, как над Волотом вспыхивает синяя вспышка – самая яркая, какую он когда-либо видывал.       – Озар, – аккуратно зовёт волхва жрец, и тот сразу наводится на него топором. – Озар, послушай меня. Ты не хочешь этого делать.       – Ты понятия не имеешь, чего я хочу, ясно?! – взрывается волхв.       Волот напрягает желваки, но в противовес этому глубоко кивает.       – Ты прав, – мягко соглашается жрец. – Я не знаю, чего ты хочешь, но я знаю тебя, Озар. И ты не такой.       На лице волхва появляется кривой оскал.       – Да что ты? Я не такой? А какой, а? Скажи, какой я! Говори! При всех говори, коль кишка не тонка!       Брошенные с желчью слова заставляют Волота едва заметно вздрогнуть, а после с его лица напрочь сходит и весь контроль, обнажая всё то, что топилось глубоко в нём и задыхалось в муках. Теперь жрец выглядит полностью разбитым и, несмотря на свой грозный вид, таким маленьким. Ничтожно маленьким перед волхвом, трясущимся от лихорадки и первородного страха. Волот крепко стоит на ногах, пока парень переминается с ноги на ногу, ожидая, откуда по нему придётся удар. Волот смотрит прямо на него, пока глаза волхва, заволоченные белой дымкой, скачут от одной напряжённой пары глаз к другой.       И Волот, совсем безоружный, делает шаг вперёд, совершенно не страшась чужого выпада навстречу.       – Помнишь, когда тебе стукнуло шестнадцать, – начинает говорить жрец, и взгляд волхва становится ещё более настороженным, – ты пошёл с нами на капище в качестве жреца? Ты ходил с нами и раньше, в основном наблюдал со стороны, учился, но тогда тебе предстояло впервые принести богам жертву, – Волот делает ещё один шаг к волхву, а тот, схватив топор в обе руки, слегка пятится назад. – Стояла засуха, урожай погибал, а жители требовали дождя. Это был всего лишь заяц, он был связан, и от тебя ничего не требовалось, кроме того, чтобы занести над ним нож. Но ты не смог.       – Заткнись, – шипит волхв. – Ещё слово…       – Тогда все подумали, что ты струсил, – обрывает его жрец и становится на шаг ближе. – И я тоже, пока не увидел, как ты поднялся на помост и начал молиться. Ты просидел на нём весь день и вечер, а ночью боги ниспослали нам дождь. Это был целый ливень, продлившийся до самого утра, а после него всё вокруг зацвело. Ты подарил деревне дождь, не пролив ни капли крови, Озар. Вот кто ты такой.       Глаза волхва неверяще распахиваются, а в его ослабших руках топор слегка опадает, наклонившись лезвием вниз. Волот, не сводя с него взгляд, подходит к нему совсем близко, так, что если бы волхв сохранил хватку, носок топора вонзился бы ему прямо в грудь. Но жреца это всё не трогает – он совершенно бесстрашно кладёт свою ладонь поверх чужой, дрожащей, и аккуратно её сжимает.       – Я знаю тебя таким, – тихо, только одному волхву говорит Волот, – а всё остальное – не ты.       Не переставая потерянно глядеть в чужие светлые глаза, волхв совсем теряет силы и роняет из рук топор, но жрец не даёт тому упасть, аккуратно перехватывает его себе и незаметно заводит руку за спину. Увидев это, Драган тут же поднимается на ноги, быстро забирает топор и отходит обратно.       Волхв обессиленно вздыхает, и, чтобы тот не упал вслед за своим оброненным вздохом, жрец обнимает его за плечи.       – Прости, – шепчет парень, спрятав от жреца свой взгляд в землю.       Хватка на его плечах становится сильнее.       – Всё будет хорошо, понял? – спешит заверить его Волот. – Мы вернёмся домой, отведём тебя к Сирин. Она знает, что делать.       Но на отрешённом лице волхва не отразилось ни одной эмоции. Он медленно поднимает на жреца свой тусклый взгляд и, без капли сожаления, повторяет:       – Прости, но так надо.       Брови Волота хмурятся, но он не успевает сказать и слова, как вдруг в окровавленных руках волхва, откуда ни возьмись, появляется мелкий осколок. Он со всей силы вонзает тот в чужую ладонь, лежащую на его плече, и резко его вынимает. Вскрикнув от неожиданной боли, жрец быстро хватается за свою руку, а освободившийся из его пут парень уже бежит прочь. Бежит прямо на чужака.       – Озар!       Волот порывается побежать за ним, но туман, до этого тихий и дремлющий, быстротечно сгущается прямо перед его незащищённым черепом лицом, и жрец закашливается. Он пытается пробиться через эти клубы, но они, словно обретя телесность, отталкивают его обратно, залезают в ноздри и заволакивают глаза. Начиная задыхаться и ничего уже пред собой не различая, жрец прижимает к себе раненную ладонь и складывается пополам, как вдруг с обеих сторон к нему подбегают Лада и Драган и начинают оттаскивать его назад.       – Н-нет! – сквозь кашель протестует Волот. – Волхв ещё там!       – И Новак тоже, – выплёвывает кузнец, волоча его силой. – Им уже не помочь. Надо бежать!       Вскинувшись на парня, жрец пытается дёрнуться ещё раз, но туман самостоятельно вытесняет их назад, вынуждая детей Яви к отступлению, и, споткнувшись, он сам поднимается на ноги и кидает последний взгляд на возникнувшую между ними стену. Кузнец тащит его за локоть, отлепляя чужой взгляд, и они втроём убегают прочь от разрастающейся мглы.       Поднявшийся с земли, стёкший со спрятанных лесом холмов туман медленно берёт Новака, всё это время сторонящегося от дурманящего запаха крови, в кольцо. Парень спешит натянуть на глаза повязку, но вдруг видит, как, пробираясь сквозь серые клубы, словно поднявшийся от дикого пожарища дым, на него летит он, и понимает, что больше не сможет сдерживаться. Руки Новака сами собой оставляют повязку, а потом и всё его тело начинает отдаваться чужеродному желанию. Ведомый голыми инстинктами и пробудившимися навыками, Новак молниеносно заносит руку за спину, нащупывает ей стрелу и заряжает лук. Но волхв – уже не волхв вовсе, а какой-то дикий зверь – выскакивает из тумана и вдруг делает прыжок прямо на него, совсем не страшась напороться на стрелу. Новак выпускает её, не успев прицелиться, и та пролетает прямо у уха парня, едва не оцарапывая своим наконечником его лицо, но никто из них не обратил на эту опасную близость внимания.       Волхв валит Новака на землю и падает на неё вместе с ним. По затылку приходится тупой болью, но та делает парня только злее: он видит нависающие над ним заволоченные белой пеленой глаза, занесённый над ним осколок, измазанный в тёмных потёках, и его собственные глаза наливаются кровавой жаждой. Теперь у Новака на самом деле не осталось никакого выбора – он быстро отталкивается от земли и успевает перехватить чужую руку прямо у своего лица. Дрожащий от хватки кривой осколок смотрит ему в переносицу, и Новак вскидывает бешеный взгляд на волхва – тот абсолютно с таким же дикарским видом оскаливается и пытается выдернуть из захвата свою руку, но чужие пальцы намертво сжимаются на его запястье. Стекающие по нему струйки крови уже превратились в смазанные пятна, а теперь оставляют свой след и на Новаке. В нём вспыхивает первобытная жажда, и ничего кроме красного марева он больше не видит.       Новак ударяет свободной рукой волхва по рёбрам, и, пользуясь тем, что парня отбросило в сторону, он всем весом заставляет того полностью завалиться на бок. По его скуле приходится внезапная резь, но Новак даже не обратил на это внимания: он пресекает чужую попытку подняться, толкнув волхва обратно на землю, и хватает одной рукой его за горло. А второй ныряет в один из своих казахов.       Волхву, брыкающемуся и извивающемуся под ним ужом, удаётся зарядить случайным пинком Новаку в подбородок, и тот, зарычав от гнева, отпускает чужое горло и, вцепившись двумя руками в его бёдра, резко притягивает отползающего волхва к себе. Но он не успевает нависнуть над ним, как парень резко приподнимается и наотмашь бьёт его в скулу. От удара голову Новака отбрасывает назад, но боли он не чувствует. В нём плещется ярость – она пропитывает всё его тело и отравляет кровь. Больше Новак над собой не имеет власти – теперь он принадлежит этой убийственной мощи и непреодолимой тяге обладать.       Новак с не своей силой толкает волхва обратно наземь, замахнувшись, заносит над ним белый косторезный нож и не видит пред собой его лица – ничего не видит, кроме огненно-красного сердца, бешено бившегося в чужой груди. Он вонзает верное лезвие прямо в него, а потом резко, разрывая плоть, вытаскивает то обратно.       Вся жизнь под Новаком вдруг обрывается: волхв прекращает попытки его ударить и замирает. Тогда-то Новак видит его глаза – его чёрные, как горячие костровые угли, глаза смотрят на него ещё не осознающим взглядом – он и сам не понимает, что только что произошло, а потом замечает, как из плеча волхва хлынула багровая кровь, стекая и впитываясь прямо в исполосованную трещинами землю. По его телу тут же бегут мурашки внезапного наслаждения, такого яркого, слишком яркого, чужого, и Новака берёт ужас. Он отбрасывает от себя испачканный в его крови нож и отшатывается от лежащего парня.       Холодная дрожь всё ещё покрывает его кожу, но, сместив заторможенный взгляд на землю, Новак вдруг видит – а может ему это всё кажется, – как мелкие камешки подскакивают на промёрзлой земле, сотрясаемой сотнями костлявых ног, выходящими из леса. И он их чувствует: кощеи, бесы, голодающее зверьё и вся та нечисть, которая из последних сил терпела, сейчас выбиралась из своих смрадных убежищ, получив сигнал дозволения.       Можно. Кровь волхва пролилась.       Глаза Новака от ужаса распахиваются, и он тут же прижимает чужую рану собственными руками.       – Так, слушай меня внимательно, – Новак вскидывает на волхва взгляд, чьи глаза уже стали закатываться кверху. Он бьёт окровавленной ладонью ему по щекам, приводя в чувство. – Колдун! Не спать!       Моргнув, парень открывает глаза, уже лишённые белой дымки, и смотрит на Новака, будто впервые его видит.       – Что… что, – волхв пытается приподняться, но Новак сильнее надавливает на его рану, и тот истошно орёт.       – Больно, знаю. Терпи. Встать сможешь?       Покосившись на кровоточащее плечо, волхв вскидывает на него ошалевшие глаза.       – Ты… – в его взгляде вспыхивает огонь. – Я убью тебя.       Цыкнув, Новак больше не ждёт от него никаких слов и тянет волхва за его одежду.       – Снимай, – вытряхивая его из халата, приказывает Новак, – или истечёшь кровью. Прижми рукой. Давай же, колдун!       Парень, всё ещё не осознающий происходящее, продолжает глазеть на него уничтожающим взглядом, даже несмотря на то, что сам находится в шаге от гибели, и тогда Новак самостоятельно находит чужую руку и заставляет прижать к ране. Волхв шипит, когда он вынуждает его приподняться и начинает снимать с его правого плеча одеяние.       Вытряхнув парня из халата наполовину, Новак наступает на освободившийся рукав, со всей силы дёргает – нежная ткань сдаётся под его грубостью быстро, – хватает лоскут и смотрит на волхва. Тот глядит на него в ответ с таким видом, будто на его глазах Новак свернул голову маленькому бельчонку. Ни больше, ни меньше: трагизма в нём было целое озеро.       – Убери, – волхв, скорее от потерянности, чем хотел ему подчиниться, убирает с раны дрожащую руку, и Новак небрежно сбрасывает с его плеча пропитанную кровью одежду. – Будет неприятно.       – Что ты…       Когда Новак обмотал рукавом чужое плечо чуть выше раны и без предупреждения затянул тугой узел, волхв вновь завопил и принялся поливать его грязными ругательствами. На эти вопли он не отвлёкся и накинул целый рукав обратно – сквозь чёрную ткань вновь стала проступать кровь: надолго этой нехитрой перевязки не хватит, но чтобы добраться до ближайшего укрытия – должно.       – …ублюдок. Ты п-покойник, понял меня? Слышишь, чужак, ты умрёшь в-       Новак хватает волхва за грудки, заставляя его замолчать.       – Мы оба покойники, если ты сейчас же не оторвёшь свой зад от земли и не поднимешься на ноги, – ледяным тоном проговаривает он в чужое лицо. – Сюда идут кощеи.       Прищур волхва медленно превращается в округлившиеся глаза, а Новак, отпустив его, поднимается на ноги и протягивает ему свою руку. Тот смотрит на неё со смесью недоверия и отвращения, но теряющий терпение парень сам вздёргивает его за шкирку.       – Руки убери, – волхв оскаливается, стряхнув с себя чужую ладонь. Кривясь от боли, он гордо поднимается сам.       Новак забирает выроненный в пылу драки лук, находит косторезный нож и, не засматриваясь на багровые потёки, быстро суёт тот обратно в ботинок. Взявшись за повязку, он хочет закрыть ею свои глаза, но, глянув на волхва, сгорбившегося и прижавшего к раненному плечу руку, поджимает губы. Он подходит к парню, и тот, попятившись, кидает на него недоумевающий взгляд, а, когда замечает в его руках чёрную повязку, мотает головой.       – Нет, – выплёвывает он. – Ни за что.       – Надо.       – Плевать я хотел, что тебе надо, – сощуривается волхв. – Уж лучше добей меня сразу.       Новак нахмуривает брови и сдерживается от того, чтобы так и сделать.       – Хватит ныть, колдун, – холодно бросает он. – Чем дольше ты тянешь, тем быстрее наступит твоя смерть, но пачкать об неё свои руки я не стану. И, поверь, так ты кончить не возжелаешь.       Кинув мелкий взгляд по сторонам, волхв напрягает желваки. Новак, посчитав эту заминку за смиренность, подходит к нему ближе и прислоняет ткань к чужим глазам. Завязывая узел, он скашивает взгляд на руку парня, всё ещё давящую на рану, и замечает, как, протекая сквозь пальцы, на тыльную сторону ладони бежит свежая струйка крови. Тяжело сглотнув, Новак отстраняется и без слов хватает волхва за свободную руку, которая безвольно повисает в его цепком захвате.       – Ты хоть знаешь, куда идти? – слышится слева обеспокоенный голос, наскоро прикрытый раздражением.       Вопрос вдруг поселяет в Новаке неуверенность, уже знакомую, но похороненную за слоем прошедших лет.       Ему девять, перед его ещё зрячими глазами застыли плотные клубы тумана, а его маленькая рука вложена в большую, тёплую и источающую чёткие намерения. Вот только Новак тогда не подозревал, что на самом деле в той не было и капли от этих чувств, в которые он, обманувшись, слепо поверил.       Волхву Новак не отвечает и, не закрывая глаз, делает упрямый шаг вперёд. Чужие пальцы вцепляются в его ладонь, но в этом не было доверия. Это была безысходность – Новак её узнал.