Ты должен был умереть.

И где-то выше, на геометрической фигуре круга, теплилась жизнь. Малышка лежала на холодной платформе, завернутая в одежду Ки Хуна. Её крохотное тельце почти не двигалось — слабые вдохи терялись в воздухе, почти неразличимые в ледяном пространстве. В этом холодном свете игры, где каждый был только пешкой, малышке не было места. Её присутствие было словно напоминанием о том, что всё, что происходило на этом острове, было глубокой трагедией, и она – её самое беззащитное воплощение. Ин Хо молча стоял над Ки Хуном. Кровь стекала с него тонкой линией. Лицо было бледным, неподвижным. Он не подавал ни малейших признаков жизни. И в этом было что-то странно логичное — слишком многое рухнуло, чтобы человек продолжал бороться. Но Ин Хо не собирался оставлять его здесь. Он хотел, чтобы 456-ой жил. Он не вызывал помощь. Ни охраны, ни врачей. Не отдавал команд, чтобы кто-то подбежал. Ин Хо не позволил кому-либо к нему прикоснуться. Только один сухой приказ в рацию: — Подготовить вертолёт. Дополнительный пассажир. Он добавил: – Возьмите ребёнка. Она со мной. Один из людей, получивших приказ, поднялся на ту самую фигуру, на которой лежало маленькое чадо. Без суеты, без эмоций. Он склонился, аккуратно подхватил младенца обеими руками, стараясь не потревожить. Проверил дыхание — лёгкий, ровный вдох. Затем завернул её плотнее в ткань и поднявшись, последовал за фронтменом, сохраняя приличное расстояние.

***

Дождавшись транспорт, Хван Ин Хо сам поднял раненого. Это заняло несколько секунд. Движения не были нежными, но аккуратными, почти механическими. Ин Хо знал, как обращаться с весом чужого тела. Не в первый раз. Он закинул руку Ки Хуна себе на плечо, одной рукой обхватил под спину и повёл. Ровно. Уверенно. Как носят мёртвых. Или тех, кто пережил слишком многое, чтобы идти сам. Прошёл мимо главного зала, пересёк место, где стояли охранники. Ни один не осмелился подать голос. Ни один не пошевелился. Он не смотрел по сторонам. Когда дверь вертолёта открылась, Ин Хо зашёл первым. Затем поднял Ки Хуна, уложил ровно на металлическую поверхность. Рядом же расположил малышку, переданную из рук охранника, в более удобное положение. На кресле. Двигатели завелись. Он закрыл за собой дверь и сел напротив, молча. Спина выпрямлена, руки сжаты. Ни один мускул на лице не дрогнул. За окнами — небо, ветер, ничто. Позади — остров, на котором всё закончилось. Где каждый сам выбирал, кем станет. Ин Хо бросил взгляд на остров, словно прощался не с ним, а с частью себя, что навсегда осталась там. С той частью, что ушла вместе с играми. Мгновение — и остров взорвался. Чёрный дым, грохот. Загорелись первые красные огни.

***

Позже. На высоте. Вертолёт плыл сквозь облака. Тишина. Ки Хун оставался без сознания, но дышал. Ин Хо не отводил от него взгляда. Он спас его — и сам не понял зачем он это делает. Возможно, жалость — худшая из слабостей. А может, это была ответственность. Перед тем, кого нельзя было назвать ни врагом, ни другом. Раньше он всегда стоял в стороне. Никогда не пробовал иначе.

***

Больница. Серые коридоры. Белые стены. Резкий запах антисептика, стерильности. Чувство отчуждённости. Слишком много пустоты. Тошнило от этой чистоты, белых пространств. Ин Хо прошёл вперёд с тем же видом, будто всё ещё носил маску. Та же походка, уверенная, быстрая. Тот же взгляд, полный серьёзности, который не выдавал его беспокойство за Ки Хуна. В приемной никто не задавал вопросов. Его появление не требовало пояснений. Всё уже было оплачено, подготовлено, согласовано. Ки Хуна приняли без промедлений. Он проследил, чтобы его перевезли в палату. Отдал бумаги. Убедился, что охрана надёжная. В этом месте, где присутствовала строгость, два тела будут лежать в разных комнатах. Одно — в реанимации. Другое — в обогреваемой капсуле, под наблюдением. Один раз мельком взглянув на лицо, перевязанное, подключённое к аппаратам, он резко развернулся. Никаких слов. И ушёл. Не решился остаться— ни ради Ки Хуна, ни ради малышки, беззащитной и совсем крошечной. Никто не остановил его. И он сам себя тоже — не остановил. Он выбрал тишину коридоров, холодную землю под ногами и пустоту, в которую давно превратился сам. Но всё равно… он шёл не так, как будто уходит навсегда. Он явно собирался вернуться.