The piece of a Wormy Apple.

***

Маленький Джеймс родился в английской семье с необычной, как думали все в округе, фамилией «Мориарти». - Ты родишь мне этого ребёнка, иначе между нами всё кончено. — заявлял будущий отец, когда его новообретённая жена была беременна. Кэтрин не хотела этого ребёнка. Более того...Она вообще не планировала заводить семью с этим мужчиной, но не из-за трепета к детям и понимания ответственности за будущее чадо, а из-за нежелания, чтобы у её возлюбленного был кто-то помимо неё. Она предпочитала, чтобы вся любовь и внимание доставались только ей одной. И хоть особой любви там не было, кое-что объединяло этих двоих...А именно тяга к зависимостям. Кэйтлин Моро, в будущем ставшая Кэтрин Мориарти, страдала наркозависимостью, предпочитала кокаин и героин в внутривенном виде, что являлись тяжёлыми наркотическими веществами, слезть с которых будет непросто...А Оскар Мориарти был алкоголиком уже долгие обременительные годы, ещё до того как они вообще познакомились с супругой. Это сыграло свою роль... В алкогольном опьянении Оскар искал утешение, но он не осознавал, что помимо желанного кайфа есть нежелательные «эффекты». Он становился неадекватным, непотребным скандалистом и дебоширом, совершенно не отдающим отчёт своим действиям. В один такой день, напившись вдоволь, мужчина напал на своего друга-собутыльника, пырнув того несколько раз кухонным ножом, когда они выпивали у него дома. Беременная «Кейт» была в ужасе, взирая, как её обожаемого мужа судят по статье за непреднамеренное убийство и дают ему срок в виде семи лет лишения свободы, от чего её наркозависимость усугубилась, и она стала употреблять морфий прямо во время беременности Джимом. Это и сказалось на ребёнке. Мальчик родился невероятно маленьким, всего лишь полтора килограмма, что считается в острой степени недоношенным. Врачам пришлось бороться за жизнь и здоровье малютки, и, к сожалению, из-за проявленной халатности его так и не забрали у непутёвой мамаши. Так Джеймс рос, если можно так сказать. Ходить он начал с трудом, достаточно поздно. Врачи наотрез запретили Кэтрин кормить грудью: наркотики, которые она принимала, неизбежно просочились бы в грудное молоко, превращая его в смертельную опасность для младенца. Но деньги на смеси, а заодно и наркотики, надо было откуда-то брать... На поиски работы времени не было, да и шансы найти что-то достойное стремились к нулю. Кто возьмёт на работу очевидную наркоманку с грудным ребёнком? Поэтому она, не придумав ничего оригинальнее, решила пойти по «старой схеме». Кэтрин использовала свою грудь для прельщения мужчин, коих было у неё немало, чтобы в будущем жить на их зарплату...Да, она была в своём роде блудницей, падшей женщиной, готовой отдавать себя ради кратковременного заработка и похоти. Вечно новые объекты страсти в доме, занимающиеся с ней незащищённым сексом прямо на глазах у маленького Джеймса, сидящего в это время в своей кроватке в одной лишь рваной маечке и тонюсеньких шортиках, наблюдающего за развлечениями нерадивой мамаши. Годы шли... Кэтрин ненавидела своего сына всё больше и больше с каждым днём... Мать не боялась поднимать на него руку, и не только, так же хлестая мальчика кнутом за любую провинность, называя его грешным отродьем Сатаны, а иногда и забавы ради, когда ребёнку было всего лишь четыре года. Несмотря на всё это, Джеймс любил свою маму, если можно так сказать, какой бы она ни была, и всегда помогал ей с уборкой, когда та не могла оправиться от очередной передозировки героином. Но, само собой, чувство жестокой несправедливости и укоренившийся за недолгие годы жизни гнев — всё это давило на мальчика, заставляя его замкнуться в себе. Мать внушала Джеймсу, что он плод самого дьявола, и из-за этого с ним никто не хотел общаться из местных мальчишек. Что он грязный, испорченный Иуда, и Бог его не простит. Но на самом деле, как бы он ни был дружелюбен с другими детьми, все и вправду его отвергали из-за слухов о его семье... Все обходили его стороной, называя чудным и не от мира сего, из-за того что у него совсем не было игрушек, и он понятия не имел, как в них играть, потому что у него не было ни одной. Но на самом деле была в этом и доля правды... Джеймс был слегка нездешным, вечно витал в облаках, сочинял что-то действительно увлекательное, несмотря на то, что только недавно научился более-менее связно говорить. Воображение работало на полную мощность, и, не зная некоторых социальных норм и установок, он придумывал свои собственные, что иногда отпугивали других детей, как и сам мальчик. Кэтрин редко позволяла ребёнку есть нормальную еду... А если и позволяла, то зачастую заставляла его готовить всё самому, даже не объясняя, как пользоваться сковородкой или кастрюлей. Продуктов толком и не было... Кэт всё сливала на наркотики, совсем не заботясь о том, что будет кушать её сын, из-за чего, в последствии, Джеймс стал воровать. Воровал у взрослых, воровал у детей... Хитрый он был, даже в таком юном возрасте умудрялся воровать, драться, скандалить — но выходить сухим из воды. В его глазах всегда мелькала опасная искорка лукавства, а улыбка скрывала больше, чем показывала. Умён был не по годам, что позволяло ему выживать в этом окружённом несправедливостью мире. Так он однажды напал на мальчика из соседнего района, вооружившись громадной палкой, в конечном итоге забрав у него из корзины столько яблок, сколько только смог унести. С этим же ребёнком они однажды встретились на одной из немногих детских площадок, на которую того мальчика пускали. Джеймс слышал о нём... Семья Холмсов была одна из самых известных в округе, славилась хорошей репутацией и несметным заработком на зависть всем. Маленький Джеймс иногда с грустью и тихой завистью поглядывал на других детей, видя, как они веселятся вместе, играя в догонялки под лучами вечернего солнышка, и как их родители вытирают им рот после мороженого... Сам он никогда не пробовал мороженое. Он даже не знал, что это такое, но всегда хотел попробовать. Своровать его было гораздо сложнее, чем хлеб или фрукты. Одиночество съедало его, заставляя чувствовать себя неправильным, грешным, как говорила мать. Одним из таких мрачных скудных вечеров Джеймс сидел на качеле совершенно один, устремив взгляд тёмно-карих глаз на землю под своими худыми, покрытыми синяками ногами, наблюдая, как ветер нагоняет пыли, и как качели отбрасывают тени на пустой земле, поскрипывая, порой надоедая. Глубоко задумавшись, Джеймс, кажется, совсем выпал из реальности, обдумывая сегодняшние слова своей матери о том, что он должен будет всю ночь молиться, дабы покаяться за съеденный без разрешения кусочек сахара. Ему не давали сладкое, но ему хотелось, и он решил рискнуть в очередной раз...За что получил шесть ударов вдоль спины. Из транса собственных размышлений его вывел звонкий мальчишечий голос, доносящийся слева: - Привет! — Сказал незнакомец, и лишь взглянув, Джеймс сразу же его узнал... Это же тот мальчик из богатой семьи Холмсов, у которого он когда-то украл множество яблок прямиком из корзинки. — Как тебя зовут? — Спросил кудрявый мальчишка, чей нос покрывала россыпь золотистых веснушек, широко улыбаясь, протягивая руку для рукопожатия. — Меня зовут Шерлок! А какое же твоё имя? — спрашивает он, и хоть его фразы звучат заученно, будто цитаты из детских мультфильмов или сказок, его намерение завести новое знакомство было явным. Джеймс растерялся. Он ещё никогда не был в такой ситуации... Обычно другие дети не замечают его, либо намеренно избегают стороной, жалуясь родителям, что «тот причудливый мальчик» с ними снова заговорил. А тут ребёнок, мальчик из известной в округе семьи, сам подошёл к нему, чтобы познакомиться... Это было так ново, так неожиданно, но вполне утешающе и приятно. - Я Джеймс. — Наконец представился он, его слова были слегка невнятны в силу смущения, заикания, но разборчивы. Он тоже протягивает свою более бледную и немного дрожащую руку, слегка сжимая мальчишечью ладонь. - Ух ты! Можно называть тебя Джим? Меня так учили! — Спросил юный Шерлок, который всегда любил давать прозвища и сокращать, так как память на имена у него была плохо развита из-за приемлемой в его возрасте невнимательности. Джеймс, теперь уже Джим, медленно кивнул с замиранием сердца. Он очень волновался... Это же первый раз, когда с ним кто-то так заговорил, и это было так захватывающе, что у него слегка перехватило дыхание. - Джим.. — Произносит Шерлок тихо, словно пробуя это имя на вкус, с интересом глядя на их соединенные в приветственном жесте руки. — Не хочешь поиграть со мной в пиратов? — С энтузиазмом предложил младший Холмс, протягивая новообретенному другу выточенную из дерева саблю. Джим осторожно берёт игрушку, рассматривая её, прежде чем улыбнуться, кивая в знак согласия. Он спрыгивает с качели и бежит за Шерлоком, размахивая деревянной саблей. Но вот проблема... Джим ведь совсем не умел играть в пиратов. Он поспешил со скромностью сообщить об этом товарищу: - Шерлок.. — осторожно начал мальчик, его бледные щёки покрылись лёгким светло-розовым румянцем. — Я совсем не умею играть в пиратов! Холмс младший призадумался. А ведь действительно... Младший мальчик совсем не умеет играть в пиратов, что же делать? Немного поразмышляв, Шерлок решил, что САМ научит Джима играть в пиратов. Схватил его за руку и потащил за собой вперёд за приключениями! Так у Джеймса появился настоящий, первый в его жизни друг. Они играли в пиратов допоздна... Сражались на игрушечных саблях, захватывали воображаемые корабли и веселились, как обычные дети, что было для Джима в новинку. Но веселье не могло длиться вечно, уже стемнело, опустилась завеса ночи, и лишь уличные фонари, словно проводники, освещали дорожки. Шерлоку нужно было идти домой... Сопровождающий его паренёк с медными волосами уже ожидал его возле площадки, сердито нахмурив брови, словно стоический рыцарь. - Мне пора, а то мама с папой будут ругаться! И Майкрофт... — Сказал Холмс, глядя на золотистый закат вдалеке. Сердце Джима сжалось в горестном вздохе, его плечи снова поникли, возвращаясь к прежней тоскливости. Глаза заволокло пеленой, губы слегка дрогнули, а в горле образовался ком...Настолько сильно он был расстроен неминуемым расставанием. Шерлок озадаченно посмотрел на приятеля, ему тяжело давалось распознавание эмоций человеческих, но в этот раз всё было слишком явным, чтобы этого не замечать. Светлые брови нахмурились, и с трепетом в голосе он спросил: — Ну ты чего? Джеймс передал обратно Шерлоку игрушечную саблю, вытирая нос рукавом своей пыльной рубашки, пытаясь сдержать ручей эмоций, который так и норовит хлынуть из глаз, но попытки тщетны, и океаны слёз предательски текли и текли водопадом по его восковым щекам. Шмыгая носом, Джим признаётся: - Я так не хочу чтобы ты уходил... — говорил он, едва сдерживая хныканье. — Я никогда раньше так хорошо не играл! Снова эта скука! Другие дети опасаются меня, а я ведь просто хочу дружить... — После этой фразы его голос окончательно сорвался, его нижняя губа задрожала, смолистые глаза заблестели от новой порции неукротимых слёз от неминуемой разлуки. Другой мальчик был озадачен такой пылкой и ярой реакцией на разлученье, но он также знал, что его маленький друг говорит чистую правду, ведь с ним действительно никто не хочет даже пересекаться. Шерлок мог это понять, ему самому не раз приходилось сталкиваться с одиночеством, в силу его манеры спорить со всеми и умничать ни к месту, игнорируя социальные нормы. Что-то в них было определённо схоже, некое родство и единство, что было крайне интригующе... Это привлекло юного любителя всяких загадок, мальчик перед ним стал в его глазах ещё притягательнее и завораживающе. Внезапно он подходит к плачущему товарищу ближе и притягивает его в тёплые узы объятий... Джим опешил на мгновение, его душераздирающий плач постепенно стихает, когда он чувствует тепло тела своего друга. - Не расстраивайся, мы ещё завтра поиграем! — Успокаивающе говорит кудлатый мальчишка, поглаживая худощавого Джеймса по спине своей маленькой, согретой беготнёй рукой, снимая его стресс эффективнее любого успокоительного. - Правда? — С надеждой спрашивал меньший мальчик, чей голос всё ещё слегка трепетал и колебался, словно листик дерева, вот-вот сорвётся с ветви. - Абсолютно! — Восклицает кучерявый в ответ своим звонким, ребяческим голосом, чуть отпрянув, чтобы взглянуть в его угольные глаза своими нефритовыми, но всё ещё держа его за тонкие плечи, подбадривающе сжимая. — Ты знаешь где мой дом? - Знаю. — вытирая остатки слёз кулачками, ответил второй мальчик, мягко улыбаясь в ответ. - Отлично! — Полным энтузиазма голосом сказал Шерлок, притягивая Джима в новые пленительные объятия, ещё более тёплые. Малыш Джеймс никогда ещё не испытывал таких приятных ощущений, как эти мягкие обнимашки с новым другом, чьё тело согревало сильнее солнца весной, и чьи изумрудные очи всё ещё обволакивали его взглядом. Позади раздался непреклонный голос сопровождающего Шерлока юноши, бесстыдно прерывая их уединённый момент: - Шерлок, закругляйся! Младший Холмс снова насупил густые брови, и не дрогнув ни глазом, ни душой, ответил: - Невежа! Дай мне спокойно попрощаться... Рыжеволосый надменно закатил ледяные глаза и окинул мальчишку взором горделивым. Он явно не терпел возражений и так же молчать не стал: - Хам! Я, между прочим, тебя старше и несу за тебя ответственность. Так что не пререкайся, и пошли домой. Шерлок поджал губы, едва скрывая детскую обиду и неповиновение. Снова взглянув на стоящего перед ним Джима, чьё лицо было озадачено братским конфликтом, развернувшимся перед ним, маленький Холмс произнёс: - Ну ладно...Кажется, мне уже пора. Я побежал домой, а то мой брат скоро лопнет от злости. — последние слова были сказаны тихо, словно секрет, и оба ребёнка похихикали с них. Наконец-то выпуская Джеймса из рук, Шерлок побежал к ожидающему брату, помахав другу вслед рукой, радостно голосом звеня: — Завтра, чур, я капитан!!! Джим машет ему рукой в ответ, кротко улыбаясь, пока тёплый вечерний ветерок играет с его чёрными прядками, развивая их в разные стороны, смешиваясь с теплом от лучей уже почти осевшего златого солнца, такого благодатного, комфортного и прекрасного, ощущалось словно ложка мёда на языке. С таким блаженным настроением Джим наконец пошёл домой, предвкушая завтрашнюю игру в пиратов. Перешагнув деревянный порог своего обветшалого дома, юный Джеймс услышал уже привычные ему громкие стоны, доносящиеся со второго этажа. Он тихонько захлопнул за собой старую дверь и прокрался на кухню в поисках чего-нибудь съестного. На столешнице снова лежали использованные шприцы и пустые гриппер-пакетики, но Джим никогда не решался к ним прикоснуться, ибо за это он, вероятнее всего, получил бы ремнём по рукам. Наконец, малыш нашёл два небольших кусочка чёрного, слегка подсохшего хлеба и открытую упаковку сливочного масла...Добрая половина кубика была уже истрачена, но там оставалось на два небольших бутерброда. Джим подставил шаткую табуретку, кое-как заполз на неё с третьей попытки и достал масло из угрюмо гудящего холодильника. Закрыв его заляпанную чем-то липким дверцу, он осторожно слез с табуретки и прыткими шагами потопал к ящику с столовыми приборами. Нащупав там нож, едва не порезавшись, он осторожно стал намазывать масло на хлеб, обеспечивая себе небольшой перекус, что сказали бы другие, но для него это был полноценный ужин. Убрав всё за собой, он пошёл на второй этаж, скрипя ступеньками, всё ещё думая о завтрашней прогулке и новообретённом друге. - Шерлок.. — бубнил он себе под нос, всё ещё прожёвывая зернистый хлеб. — В следующий раз он будет капитаном...А я и не против! Из меня, наверное, плохой лидер. Когда он достиг последней ступени и шёл по широкому в сравнении с его собственными размерами коридору...Дверь перед ним резко открылась, ударяя его по лицу. - Ай! — Вскрикнул он от резкой боли, получив дверью в лоб и кончик носа, слёзы защипали карие глазки. - Смотри куда идёшь, недоросль неуклюжая! — Раздался ворчливый голос подвыпившей Кэтрин, выходящий из комнаты со своим очередным объектом воздыхания. Проводив своего секс-партнёра, опьяненная кокаином женщина зашла в ванную, напоследок вкинув: — Жрать нечего дома, и не проси. А если нашёл, то умолкни, и скройся на своём чердаке. Да, Джеймс жил на чердаке. Несмотря на то, что у них дома была ещё одна свободная комната, предназначенная для гостей, мать поселила ребёнка на чердак, к которому ведёт шаткая, стремящаяся вверх лестница. Джим кручинится, поднимаясь по кривой дряхлой лестнице, осторожно и медленно, невообразимо опасаясь снова упасть и разбить себе голову. Он часто падал, всё-таки его рост составлял примерно 101 сантиметр, совершенно неподходящий для такого большого расстояния между ступеньками, при том что ему было уже практически пять лет. Забравшись по треклятой лестнице, он идёт по небольшому достаточно тесному коридорчику и отпирает тяжёлую пыльную дверь на свой извечный чердак. Комната кажется мрачной мглой из-за того, что солнце уже почти село. Джим включает пыльную мигающую лампу на тумбочке возле кровати, свет мерцает во тьме и медленно распределяется по стенам. Это практически всё, что там было... Старое подобие кровати, больше смахивающее на раскладушку или койку с больничной палаты, с рваным матрасом, на котором были пожелтевшие пятна, пахнущие старостью, перьевой не менее древней подушкой и отсутствием даже жалкого подобия одеяла, то есть укрыться было совсем нечем, только если удастся забрать из кладовки старый, проеденный молью клетчатый плед. Также шкаф в совершенно другом конце комнаты, где-то справа, тоже старый и дряхлый, со сломанной, покосившейся дверцей. Раздевшись до трусов, маленький Джим забирается на свою кровать, готовясь ко сну. Мама заняла ванную, судя по всему, надолго, поэтому почистить зубы не удалось, хотя своя щётка у него была. Мальчик надеялся, что мать в похмелье забыла о его неповиновении и не заставит его всю ночь молиться иконам святых в холодном сыром подвале, где был небольшой своего рода алтарь, куда члены семьи шли, чтобы покаяться, и где пахло так неприятно, будто там умирали не только прилипшие к полу крысы и тараканы. Кэтрин вообще была помешана на этом всём церковном, то есть была крайне набожной, несмотря на её наркозависимость и странные взгляды на эту жизнь. Джим иногда размышлял перед сном, как сейчас...А простит ли Бог её саму за издевательства над сыном? Мальчик отвечал сам себе: «Наверное, я это заслужил... Видимо, я и вправду дьявольское отродье, как говорит мама. Иначе бы Бог любил меня и не позволял ей делать такие вещи», — размышлял ребёнок. — «Вот выросту, и...», — мысль он не продолжил. Веки Джима стали тяжелее, прежде чем окончательно закрыться, погружая ребёнка в сон. Его тело расслабилось после бурной игры в пиратов, которой суждено повториться завтра. Солнце окончательно село, на его место взошла серебряная луна — проводник ночи. И звёзды засияли на лунном небе.

***

Следующее утро наступило совсем скоро, когда яркие лучи солнца проступали сквозь оконное стекло, освещая мирно спящего в углу Джеймса. Проснувшись, он сразу же оделся и пошёл в ванную, чтобы выполнить утреннюю рутину, пока Кэтрин не засела там с варкой очередной дозы. Выполнив все утренние ритуалы, Джим пошёл на кухню в поисках завтрака. На этот раз повезло не так сильно, как вчера, было только одно из украденных им яблок и маленький кусочек хлеба, уже кем-то надкушенный. Взяв это всё, он стал завтракать по пути, собираясь на улицу. - Куда попёрся? — Рявкнула мамаша, грубо разворачивая Джима, схватив за тоненький стан руки. - Я пойду гулять с другом... — сдавленным голосом произнёс Джим, на что мать рассмеялась ему в лицо. - С другом? — с насмешкой спросила она. — У такого как ты не может быть друзей, Джеймс. Сколько раз я должна повторить? Не пытайся меня обмануть, ты снова пойдёшь доставлять мне неприятности. Глаза Джима заслезились от обиды и несправедливости, когда он понял, что мать ему не верит и не отпустит его гулять с его Шерлоком, милым мальчиком, который наверняка его уже ждёт. Заметив слёзы ребёнка, Кэтрин ещё больше пришла в ярость и со всей силы хлестнула сына по лицу, оставив алый оттиск тяжёлой длани на его мраморной детской коже. - Ой, ну хватит уже ныть... — тягостно произнесла она, небрежно взяв малыша за волосы. — Слёзы для мужчины – это грех! Джим закусил нижнюю губу практически до крови, чтобы заглушить моральную боль физической, как однажды сильно вспылив, сказала ему мать, совсем не учитывая, что ещё маленький мальчик может воспринять это всерьёз. Как только он перестал плакать, ярость Кэт слегка поутихла, сменившись привычным безразличием. Она вздохнула, осмотрев сына с ног до головы... На мгновение на её лице проступило сожаление, увидев красный отпечаток на нежной щеке. Затем она снова слегка нахмурила тонкие брови, резко отпуская тёмные прядки. - И зачем я только тебя рожала.. — Исторгая ещё один вздох, сказала она едва слышно, словно не хотела, чтобы ребёнок это слышал. Следом за этим женщина грубо взяла Джеймса за плечо, одним стремительным движением открыла дверь и вытолкнула его за порог, на крыльцо. - Иди уже, гуляй со своим другом, пока я в хорошем настроении. — сказала она, и с грохотом захлопнула входную дверь. Джим кое как поднялся с земли, отряхнулся от пыли, и, закусывая горе яблочком, пошёл вдоль тропинки к дому Холмсов. Дорога была недолгая, но голодный и расстроенный ребёнок съел целое яблоко за это время. Птички пели утреннюю мелодию, могучие деревья-великаны подпевали шелестом своих листьев и хвоинок, отбрасывая длинные тени на тропинку. Где-то вдалеке доносилось тихое журчание родника, под корнями ёлочек бормочет, мается вода... Они тут были повсюду, но в основном для животных. Джим невольно представил пьющего оттуда маленького зайчика или ещё более крошечную рыженькую белочку... Детское воображение даже в таком юном возрасте уже не знало границ. Дойдя до нужного дома, размер которого для Джима был как дуб для муравья, он в первую очередь нерешительно постучал, очень нервничая. Ответа не последовало, и тогда раздался стук второй, уже не робкий, а требующий ответа. Дверь открыл полноватый подросток со строгим взглядом и крючковатым носом. - Ой, здравствуйте.. — бормочет Джим почти беззвучно, а после произносит смелее: — Я к Шерлоку, он ведь дома? Мы вчера с ним в пиратов вместе играли. Юноша закатил ледяные глаза, но затем медленно отошёл в сторону, пропуская мальчика в дом, закрывая за ним дверь. Перешагнув порог могучего жилища Холмсов, Джим почувствовал благоухающий запах какой-то еды, такой манящий, что аж текут слюнки. Шумы, источник которых явно кухня, доносились откуда-то слева...Должно быть, кто-то готовил завтрак. Съеденное ранее наливное, но пролежавшее немало дней яблоко уже не так удовлетворяло детский желудок. - Поднимайся по лестнице, а затем последняя дверь направо. — Сказал тот рыжий паренёк, не сводя полный презрения взгляд с юного Джима, заставляя того чувствовать себя мятежно под чётким наблюдением. Взор серебристых глаз отдавал надменностью, высокомерием... Этот парниша явно любил контроль, судя по тому что было вчера. Видимо, это старший брат Шерлока, с которым кудрявый спорил буквально вчера... Но Джим никак не мог вспомнить его имени, отчего просто кивнул и пошёл по маршруту, который ему указали. Найдя нужную дверь, он постучался... Тук-тук. Слышен звук движений, на этот раз хватило одной попытки, и дверь тут же распахнулась. - Джим! — Воскликнул младший Холмс радостно, узнав своего нового друга. Его каштановые кудри были вразлёт ото сна, изумрудные глаза слегка прикрыты длинными ресницами. — Заходи скорее! Черноволосый мальчик неуверенно перешагнул невысокий порог мальчишечьей комнаты, сам не понимая, чего тут боятся. Этот Шерлок... Он кажется добрым, славным. «Возможно, тут правда не о чем беспокоиться...» — подумалось Джиму. Когда он наконец оказался в комнате, он был крайне удивлён, увидев хороший ремонт, кучу книг и игрушек, а также большую просторную кровать, постельное бельё которой напоминало ему звёздное небо. Он немного растерялся, застыв посередине комнаты, нервно потирая свои поцарапанные руки... Пока Шерлок вновь не заговорил. - Ты чего? — Спросил любопытный малыш, поглядывая на покоцанные руки другого мальчика. — Дай-ка мне взглянуть... Холмс сокращает расстояние между ними, протягивая руку, желая осмотреть те царапины загадочного происхождения поближе. Джим слегка вздрагивает от непривычки прикосновений тёплых рук, но позволяет осмотреть рассекающие бледную кожу шрамы. Сдвинулись брови Холмса дугой тревожной, беспокойство читалось в чертах юных щек при виде алых линий на бледной коже друга, что бела как первый снег. Он смотрит на следы, метки неведомых ему происшествий... А действительно ли правда скрыта от него? - Откуда они взялись? — обеспокоенно спрашивает мальчишка, поглаживая множественные раны большим пальцем. — На кошачьи не похоже, слишком глубокие... И шерсти на твоей одежде я не вижу. У тебя нету кошки, правда? — анализом занят детский ум, но рассуждения его блещут мудростью взрослой. Он наблюдателен, хоть и немного неусидчив. - Это просто царапины... Поцарапался на улице. — Джим решил соврать, кое-как скрывая дрожь в голосе, ибо прекрасно знал, что если посмеет, нажалуется кому-то, то будет жестоко наказан. Касаемо того, какое же реальное происхождение этих царапин, то ответ не весьма очевиден. То метки гнева матери, что чертила следы на плоти кухонным ножом, за каждый грех, за каждую вину платил Джим сполна. А то сам мальчик, чувствуя моральную боль, резал плоть в тёмном углу своего чердака, когда слеза обиды вдруг накатит... Всё как надо, мать считала. «Ведь мужчинам нельзя плакать», — бездушно поучала она, что в сердце мальчика отложилось тяжким правилом, которое и привело к таким последствиям. Жестокости не было предела, ведь ребёнок с отсутствием воспитания ни в чём не виноват, он слишком юн для хладнокровия, всего четыре года, а ему уже запрещают проявлять негативные эмоции. «Всегда улыбайся, сын!» — учила его мать. «Ты же не хочешь меня опозорить на людях?». «Конечно нет, мамочка.» — отвечал малыш, расчёсывая руку до крови, впиваясь в кожу ногтями, чтобы успокоиться. - Пойдём вниз, заклеим пластырем. Как говорит Майк – ты можешь получить заражение! — Состроив умный вид, произнёс Шерлок, а затем теплыми пальцами схватил Джима за запястье и потащил за собой по лестнице. Когда они вдвоём переступили порог кухни, в нос мальчикам ударил сильный ароматный запах свежеприготовленной лазаньи... Для Джима этот запах был чужд и неизвестен, он никогда ещё не пробовал данное блюдо за свои недолгие годы жизни и вряд ли когда-нибудь попробует. Шерлок хватает своего приятеля за тоненькую ручку снова и втаскивает на кухню, чуть ли не спотыкаясь, такой радостный и милый, невольно вызывая у другого мальчика улыбку своим энтузиазмом. - Мамочка! Это что, моя любимая лазанья? — спрашивает кудрявый, сон как рукой сняло от желания съесть любимое угощение, принюхиваясь к приятному запаху благоухающего блюда. - Да, всё правильно, Шерлок... Ох, а твой приятель тоже будет завтракать? — спросила на вид заботливая миссис Холмс, но взгляд её словно что-то утаивал. Джим вздрогнул от упоминания его в словах с виду хорошо ухоженной женщины, чьи волосы опрятно собраны в пучок, а фартук был испачкан ингредиентами. Мама Мориарти сильно отличалась от мамы Шерлока... Обычно она была строга и несправедлива по отношению к сыну, и уж тем более не стала бы готовить для него что-то такое. Даже если Кэтрин вставала за плиту, особо заморачиваться она не желала и на скорую руку делала как получится. Джим задумался... «Эти люди такие хорошие... Вот бы у них остаться», в голове снова нагрянули миллиарды развитий событий, воспоминаний из прошлого, и не всыпит ли ему мать попозже за то, что он вообще тут стоит. Из собственных запутанных в клубок разума мыслей его вытащил громкий голос друга: - Джим, ты будешь кушать? — Спрашивает Шерлок, вдыхая дразнящий аромат свежеприготовленного мясного блюда, его взгляд прикован к лакомству, а на губах играет предвкушение, когда он предлагает разделить трапезу с обретённым вчера товарищем. - Да, я хочу. Если только вы не возражаете... — отвечал робко Джим, его стеснительность и смятение выдавали опущенные ресницы и робкий жест маленькой скользящей ножкой по паркету. Джим отвечал так, будто это не ему, униженному и голодному, предлагают пищу, а он сам требует милости у добрых людей. Бледность щек тронул стыдливый румянец, и хрупкие руки, словно лапки напуганного кролика, сминались о край его единственной, драгоценной белой рубашки. Шерлок очаровательно улыбается в ответ, находя стыдливую нежность другого мальчика весьма милой. Добежав на перегонки до столовой, интерьер которой поражал Мориарти своей дивной красотой, с звонким смехом озорные детишки уселись за широкий трапезный стол рядом друг с другом в ожидании вкусного и наверняка очень сытного завтрака. Через пару минут в помещение входит та же приятная женщина, занося на подносе ароматную мясную лазанью, которую приготовила дорогая хозяйка ранее – миссис Холмс. Вместе с основным блюдом подали и горячие бутерброды с ветчиной и сыром, а также чёрный свежезаваренный чай, к которому подавался сахар и молоко, и тарелку фруктов. Джим с роду не видел такое разнообразие еды и уже предвкушал, как всё это попробует... Но застенчивость и неуверенность настигли мальчика, заставляя его стесняться взять угощение, чего раньше никогда не было. К счастью, голос миссис Холмс отбросил все сомнения: - Не стесняйся, малыш! — Раздался аристократичный голос женщины, пронизанный состраданием к голодному мальчику, ключицы которого опасно ярко выпирали. Джим никогда ещё не слышал подобную интонацию, но она странно его расслабляла, донося мягкий трепет до его израненного детского сердца, изголодавшегося по ласке. — Ну-ка ешь, а то остынет! Ты вон какой худой... Как будто бы тебя дома совсем не кормят. — Призывал бодрый голос женщины, не оставляющий места для спора. Если бы она знала, что отчасти так и есть... Быть может, она забрала бы мальчика к себе, приютила, приголубила, надеялся он. Но Джеймс всё равно бы не дерзнул поведать о тяжком ненастье, что крылось в его семье, страшась неминуемого конца, как виделось ему в его наивном детском разуме. И всё-таки сильное чувство голода, а также замечательный запах свежеприготовленной домашней лазаньи и ободряющий голос миссис Холмс взяли над Джимом верх, и он решительно приступил к еде. Но вот беда... Он практически не умел пользоваться столовыми приборами. Делать было нечего, хочешь есть — учись... И, подражая примеру в виде уже напавшего на аппетитную лазанью Шерлока, другой мальчик также начал понемногу есть. Научившись управлять серебрянной вилкой, малютка стал есть блюдо с большим аппетитом, практически вылизывая самые последние крошки, желая сохранить вкус. Ничего сытнее и вкуснее он никогда в жизни не ведал, обычно его завтрак — это завалявшиеся овощи или украденный хлеб, и то, если повезёт подкрасться незаметно к тучному дяде-пекарю. Лишь окончив лазанью, он принялся за ароматный хлеб с ветчиной и сыром; вкус столь насыщенный дарил Джиму невольную улыбку, озаряя простое действо трапезы светом тихой радости. - Ты так быстро всё съел, будто бы не позавтракал дома! — С лёгким удивлением в голосе подметил другой мальчишка с набитым ртом, только что закончившись доедать собственную порцию мясной лазаньи. Выражение лица Джима обрело мрачноватый вид при упоминании его дома, но, отбросив болезненное чувство у себя в груди, он ответил: - Я очень спешил к тебе и не успел нормально покушать. — сказал Джим, взяв с тарелки поблизости немного хрустящего имбирного печенья. Увидев, как его друг взял пару печенюшек, Шерлок тоже потянулся за имбирным печеньем, которое, между прочем, было его любимым. Закончив завтрак, сытые и довольные, дети тут же выскочили во двор и в торопях помчали к детской площадке, чтобы снова вместе поиграть в пиратов, представляя, что горка – это корабль, как они делали вчера. Старший брат Шерлока, безмолвно, словно тень, неспешно скользил позади, и его мерные шаги тихо скрадывали расстояние до бегущих детей, а зоркие глаза, словно датчики движений, следили за каждым шагом. Их счастливые лица сияли улыбками восторга, а щёки, пылающие жаром игры, алели румянцем продуктивности. Мальчики, кружась вихрем вокруг горки, вдохновенно разыгрывали захват неведомого корабля. - Полундра! — Раздавался запыхавшийся клич Шерлока с вершины их импровизированной крепости, когда он метал вниз резиновый мячик, ставший грозным снарядом. Джим с наигранным оханьем и звонким смехом ловко уворачивался, пытаясь ответно поразить кудрявого тем же воображаемым ядром. Их радостные румяные лица освещал прекрасный золотистый закат вдалеке, когда постепенно солнце пряталось за горизонт, и землю обволакивала ночная тьма, а время подходило к возвращению домой. - Мы так и не заклеили твои раны пластырем... — Раздосадованно вздыхая, произнёс Холмс младший, убирая пиратские атрибуты в свой синий рюкзачок со звёздами. Это был его любимый рюкзак, он везде таскал его с собой, хоть и совсем не разбирался в нарисованных на нём жёлтых угловатых огоньках, сколько бы ему ни объясняли их происхождение. Упорядочив все предметы в рюкзаке, застегнув его молнию и накинув рюкзак себе на спину, Шерлок обеспокоенно спросил у запыхавшегося приятеля: — Надеюсь, ты не нахватал себе новых царапин? Твоя кожа такая нежная, что ты легко мог получить занозы. — с необычайной важностью в голосе констатирует маленький умник, словно уменьшенная версия какого-то учёного. - Не беспокойся, новых царапин нет. — Раздался в ответ изнуренный и безмятежный голос Джима, который лучезарно, словно маленький ангел-херувим, забытый небом на этой грешной земле, улыбался своему заботливому милому другу, пока вечернее солнышко освещало его обычно бледное уставшее лицо, которое светилось и пылало сейчас, словно в увядший цветок снова вдохнули жизнь. — Мы встретимся завтра? — Выдохнул темноволосый ребенок, и в этом вопросе затаился страх отказа. Маленькие ладошки суетливо очищали тёмную ткань шорт от песочных крупиц, словно смахивая само время, отделявшее его от новой встречи. - Конечно, друг! — С нескрываемым восторгом отозвался юный Шерлок. Его лицо озарилось широкой улыбкой — искренним ответом на ту мягкость, что прозвучала в голосе друга. — Буду ждать тебя снова в гости! Попрошу маму испечь тыквенный пирог... Ты когда нибудь пробовал такой? - Не-а! — Отвечает ему Джим, едва заметно качнув головой. Его чёрные, как уголь, волосы развивались на тёплом вечернем ветерке, свет и тень от заката падали на детское личико, освещая каждый участок золотистыми бликами. Его обычно тёмно-карие глаза приобрели мягкий медовый оттенок, становясь янтарными, ярче не найти. Глядя на него, кудрявый мальчик почувствовал, как в груди робко затрепетала жизнь. Ласковое тепло разлилось по сердцу, смывая невидимые преграды и отпирая ржавые засовы его одиночества. В это мгновение он осознал: перед ним тот, кого он назовет своим лучшим другом. Его первым в жизни, как он думал. Его щёки приобрели ещё более яркий оттенок красного, лёгкие веснушки на щеках, поцелуи солнца, стали ещё ярче... В это мгновение даже строгий взгляд старшего брата, стоявшего позади, не имел никакого смысла. Только он и этот загадочный мальчик из проблемной семьи, который ещё недавно не отличался от других детей в его жизни, но сейчас душа сверкает, глядя в огненные глаза. Ещё на мгновение, всего на секунду, он задержался взглядом на его лице... Его зрачки расширились, мысли перемешались. Он бы мог стоять так ещё очень долго, но раздражённый голос Майкрофта, уставшего ждать брата, налетел вихрем: - Шерлок, пора домой! Мама будет переживать. — Произнёс будущий подросток, его излишне суровый для двенадцатилетнего ребёнка взгляд впился копьём в стоящих неподалёку детей. В этот раз не хотелось снова слушать нравоучения ни от брата, ни от родителей. Натянув прощальную улыбку на румяные щёки, Шерлок, словно шустрый детёныш выдры, устремился к ожидающему его старшему брату. - До встречи! — Кричит он Джиму вслед своим звонким голосом, яростно размахивая рукой в прощании, провожая своего товарища как положено. Он видит, как мальчик отдаляется, напоследок более плавно помахав ему рукой в ответ. Долгая дорога домой вела Джеймса вдоль леса, шум хрустящих от ветра веточек деревьев отбросил все страхи по поводу надвигающейся темноты. Его сопровождали мысли о пережитом дне, полном счастья, обретённого, ранее чуждого, но долгожданного. Одиночество рассеялось, сменившись светом первой настоящей дружбы. И теперь время тянулось мучительно медленно... Он жаждал увидеть вновь младшего Холмса, да поскорее, предвкушая завтрашний рассвет и то, как деревянные сабли снова взлетают остриём вверх. Туда, где царит солнце. - Шерлок.. — Тихо бормочет он себе под нос, идя по узкой тропинке, ведущей в его мрачный, печальный дом, лишённый того света, что излучает особняк Масгрейв. Успокаивающий шелест листвы на деревьях заставляет его глубоко погрузиться в собственные мысли, яркие лучи золотистого солнышка выглядывают из-под листвы, попадая проблесками на бледную мраморную кожу, волосы отбрасывают на лицо небольшую тень. Ни один вечер ещё не был так красив и прекрасен, как этот. Но счастье не могло длиться вечно... И, наконец, Джим достигает точки назначения, переступая порог своего дома, толкнув тяжёлую деревянную дверь. Прежде чем мальчик успел разомкнуть губы для приветствия, тишину разбило пьяное ворчание матери: - Явился, не запылился! — Устремив на сына грозный взгляд, произнесла женщина, чей разум был окончательно поглощен белым ядрёным порошком и парой бокалов вина, не дав сыну и шанса нарушить эту тишину. Ребёнок какое-то время стоял там, в прихожей, опустив снова потемневшие глаза в пол, прежде чем осторожно пройти в дом. - И не проси даже тебе готовить, ты весь день шлялся абы где. Сегодня потерпишь. — Отрезает Кэтрин сердито. Тонкая струйка дыма вьется над столом, вторя её язвительному тону, и в этом кухонном полумраке её слова жалят больнее голода. Её можно было выносить, когда она в трезвом состоянии... Но её поведение, будучи пьяной, вызывало у Джима тошноту и сильное желание устроить побег, снова убежать в сарай на территории их участка, где всегда странно пахнет разложением. - Я поужинал у друга... — едва слышно бормочет Джим, наливая себе стакан воды. Лицо Кэтрин потемнело, на лбу выступили вены, брови сердито опустились, а под глазами проявились заметные морщины. Джеймс прекрасно помнил этот свирепый взгляд, эти покрасневшие от дозы карие глаза этой невозможной темноволосой женщины, которую он привык называть своей матерью. - Ну ты и... — Начала она снова, но ожидаемого оскорбления не последовало. Она нависла над ребенком, взгляд её был как молния. — Ты ешь из чужих рук без моего разрешения?! — Взвилась женщина, резко поднимаясь. Стул со скрипом отлетел в сторону. Она приблизилась к малышу, её лицо исказилось гневом, и тяжёлая рука хлестнула по нежной детской коже. Джеймс касается загоревшейся болью щеки...Следом он чувствует, как к глазам подступает солёный прилив слез, но мгновенно пресекает его, до крови прикусив губу. Он знал: любая слабость лишь сильнее раздует её злость. - Мамочка, прошу... — Скулил ребенок, захлебываясь собственным страхом. Он цеплялся за её подол, пытался нащупать хоть каплю тепла в её ледяном молчании, вымаливая прощение за «преступление» — обычный завтрак в чужом доме. Кэтрин смотрела сквозь него. В её мире, где существовало лишь собственное «я», мольбы сына гасли, словно искры в бездонном колодце. Для неё он был не сыном, а лишь шумной помехой, досадным фоном для её грандиозного самолюбия. Женщина снова протягивает худощавую, исколотую инъекциями руку, хватая мальчишку за тонкое, напоминающее лапку воронёнка запястье, стакан выпадает из тонких рук на деревянный пол, с оглушающим треском разлетаясь на миллион осколков при приземлении. Мучительница сжимает стальной хваткой фарфоровую ручку, больно впивается ногтями и волочит мальчика наверх по лестнице, ведёт на аркане, каждая ступень — это тупой, безжалостный такт в симфонии детских страданий, но матери было наплевать. Она смотрела на детские слёзы как на дождь за толстым стеклом — видит движение воды, но не чувствует ни капли сырости. Лестница также не знает жалости — у неё нет мягких очертаний, как и у Кэтрин. Скрип ступеней под ногами звучал как обратный отсчёт до начала его мук. Он едва поспевал за матерью, его искусанные в кровь губы дрожали, и пока страх сжимал его маленькое сердце, словно тиски, кристально чистые слёзы, точно водопады боязни и отчаяния, катились по его бледным, словно выточенным из мрамора, щекам, пока дрожащие, словно крылья пойманного мотылька, ножки, спотыкаясь, ступали вверх по дряхлой лестнице, ведущей его на второй этаж. Всё светлое, что случилось прежде, вдруг потерялось в напуганном сознании ребёнка, ещё не достигшего пяти. Сердце испуганной птицей бьется в горле, как в клетке... И дыхание перекрывает пеленой неподдельного детского ужаса. Вскоре мучительные пороги кончаются, уступая место такому же древесному полу, из которого в некоторых местах ещё торчат присохшие гвозди. Движение постепенно стихает, и эта жалкая наркоманка останавливается...Но не успел Джим опомниться, как его грубой силой швыряют в мрачную комнату, спальню его матери, печально известную ночными стонами и оханьем, когда в доме появляются её ухажёры, и она совсем не заботится о том, что ещё даже не перешагнувший порог школьного возраста ребёнок может их услышать. Вслед за ударом об твёрдый скелет дома, что аж половицы заскрипели, заныли, предупреждая о неизбежном наказании, в глаза мальчику резко ударил пронзительный свет старой, но яркой желтоватой лампы, мерцающей, звенящей этим странным звуком, излучающей вибрации. - Мамочка, я не хотел! — Истошно завопил испуганный мальчишка, его чёрные, как сумерки, очи беспомощно оглядывали ранее заурядную спальню, теперь — комнату для пыток, белки невинных глаз покраснели от истеричного плача. Травмированное детское восприятие знало, что будет...Укоренившиеся образы вновь мелькали в детском сознании, и понимание происходящего давило на него со всех сторон. — Прости меня, прости... Я исправлюсь, больше так не буду!!! — Он всё ещё умолял, просил о помиловании... Но Кэтрин не слушает его мольбы о пощаде, не чувствует тонкого укола в материнской груди. Будь она трезва сейчас, может быть, просто быть может, она бы уже одумалась... Но сейчас её мозг одурманен веществами, ей совершенно всё равно на его детские чувства, она ненавидела своего ребёнка. Подобрав самый «подходящий» кнут, коих у неё было немало, женщина медленно подходит к сидящему на полу в слезах ребёнку, её шаги размерены, а глаза пылают при виде мальчишки, смотревшего на неё этими невинными детскими тёмно-карими глазами в отчаянной мольбе о помиловании. Её рука снова приближается, хватая уже за рубашку, грубо и резко поднимая мальчика с земли. Кэтрин срывает с сына одежду парой нетерпеливых движений, оставляя мальчика в одних трусах. Взмахнув плетью с неистовой силой, она рассекает воздух, и свистящий шлейф боли обрушивается на спину Джима. Из самой глубины его души вырвался надрывный, раздирающий гортань вопль, будто вместе с воздухом наружу рвались осколки битого стекла. Слёзы горячими ручьями струились по побледневшим от ужаса щёкам, хлынув из глаз страшным потоком. Крик ударился о стены и вернулся назад гулким эхом, которое, казалось, будет вечно блуждать в этих коридорах, даже когда источник вопля больше не сможет кричать. Мир сузился до размеров зрачка, в который вогнали раскаленную иглу наказания, кнута без пряников, вбивающегося в беззащитное детское тело. Воздух превратился в острые лезвия — каждый вдох резал легкие, но не приносил жизни, лишь мучения и тихая мольба остановиться. Удар за ударом, и невинная плоть с точным треском рассекалась под ударами... Ткани расходились безмолвно, точно занавес в заброшенном театре, являя зрителю сырое, пульсирующее нутро, алые швы, которыми смерть пометила свою собственность. Джим полагал, что это конец... Болевой шок заберёт его, небеса унесут в свои объятия, или Ад, как глаголила мучительница — ты дьявольское отродье, Джеймс. Стены стали слишком тесными, попытки убежать, уползти, спрятаться не давали никакого результата, дикий страх, охвативший маленькое божье создание, — это яд, превращающий плоть в дрожащий студень, а мысли — в стаю перепуганных птиц, бьющихся о прутья черепной коробки в точно такой же попытке убежать. Уж лучше молиться разложившимся в сыром подвале крысам, трупы которых уже прижились к деревянным доскам, забитым гнилыми гвоздями, стали частью этого дома, но даже они были приятнее, чем материнский кнут. Мучениям приходит конец, тяжёлая рука скульптора, превращающий детство в руины ради эстетики собственного величия, опускается, больше, кажется, не собираясь наносить удары. Каждый удар матери оставил в его сознании трещину, и теперь его едва сложившееся «Я» рассыпалось на тысячи острых осколков. Он уже не плакал навзрыд, не кричал в ответ боли — он лишь медленно впитывал тишину, становясь её частью. В его широко распахнутых глазах, наполненных страхом, застыло немое ошеломление существа, которое впервые осознало суть, что Бог, которому оно молилось сотни раз в холодном ветхом каземате, питается его болью. Он свернулся в маленький клубок в углу, пытаясь стать как можно меньше, чтобы окончательно исчезнуть в складках реальности, превратиться в пятно на обоях, в пыль, которую не за что ненавидеть. Голос матери звучит словно колючий ток: - А ну марш на свой чердак! — строгим и властным тоном произносит женщина. — И чтоб не звука, усёк? Ко мне Дерек придёт через полчаса. Ребёнок склоняет голову в молчаливом согласии с требованиями озлобенной матери, медленно поднимаясь на своих ножках, их тонкие косточки просвечивали сквозь бледную кожу, которые ходили ходуном, словно тростинки на ветру. Он протягивает не менее невесомые и покрытые тлеющим холодом бардовых пятен, словно акварельные разводы сливового оттенка на белом холсте, маленькие ручки, поднимая с пола обагренную, просоленную алым одежду. Он волочит свое хрупкое тело к знакомому чердаку, пока в горле вскипает горький шепот тошноты, он пытается вытравить из себя это чувство и заглушить тупую, хищную боль, что грызет его изнутри, словно стая голодных волков. Карабкаясь ввысь, к своему убежищу, Джим поскользнулся на предательской ступени дряхлой лестницы и камнем полетел вниз к холодному, не прощающему ошибок полу. Удар спиной о чёрствые кости древесины вырвал из него болезненный вой, когда жесткое дерево вскрыло свежие, горящие от порки раны. Не было иного пути. Поднимаясь на ноги снова, Джеймс вновь принялся за восхождение по искалеченным ступеням, взывая к милосердию прогнившего дерева, молясь, чтобы оно не предало его вновь. Забравшись наверх, он облегчённо вздохнул, волочась по изученному до каждого вздоха коридору, стены которого так и давили на него морально, создавая тесное пространство, и мальчик наконец-то пробрался в свою намоленную взглядом комнату. Он бредет в самый глухой угол чердака, где в пыльном оцепенении замер старый шкаф. Дверца поддается с едва слышным вздохом, обнажая скудное сокровище: полотенце, обагренное призраками прежней боли, и сиротливый рулон бинтов. Это полотенце — его тихая добыча, выкраденная из ванной под прикрытием тяжелого, хмельного забытья матери. Бинты же стали его тайным трофеем, добытым в аптеке — ведь там, где нет ни гроша, бинты покупаются лишь отчаянной смелостью. Но огрубевшая, иссохшая от крови ткань была мертва — она не могла унять жар ран, лишь безжалостно царапала их. Джиму нужно было вдохнуть в неё жизнь, а для этого требовалась вода. Превозмогая дрожь, Джим вновь пустился в свой опасный путь по искалеченным временем ребрам лестницы, стремясь покинуть чердачное убежище ради нескольких капель влаги, спрятанных за дверью ванной комнаты этажом ниже. Тихонько прокравшись к источнику воды, мальчик встал на стоявшую рядом деревянную табуретку с увечной узловатой ножкой и начал смачивать полотенце тёплой водичкой, приятной привычной сухости ткани. Он лишь слегка повернул регулятор теплоты, словно маленький паучок, незаметный и немного хитрый, чтобы не издавать излишне ярких звуков, ведь мать могла очутиться в соседней комнате. Вернувшись на свой пыльный и омрачающий взор чердак, служивший мальчику комнатой, он стал протирать свои ещё кровоточащие раны упоительно-нежной тканью, издавая стиснутый писк укрощённой агонии, которая была невыносимой, но лишь бы мать не услышала проглоченные слезы. Маленький герой в свои недолгие года утраченного детства был вынужден заботиться о себе сам, и уж тем более самостоятельно выручать себя, промывая томно-влажной тряпкой свои рваные раны, которые нанесла ему Иуда в лице собственной матери. Вся тряпка была запятнана невинной кровью, и толку от неё теперь никакого...Что поделать, придётся бинтовать. Взяв белоснежный бинт, мальчишка стал медленно наматывать его вокруг своего худого тела, где рёбра торчали острыми углами, без возможности даже взглянуть на спину, ведь зеркало в комнате и духа не видать, а рискнуть и снова спуститься в ванную он страшился. Замотавшись бинтами как следует, подавляя вскипевшую волну жгучих слёз, мальчик решил приступить ко сну. Чем раньше он заснёт, тем быстрее наступит утро, а там и до встречи с малышом Холмсом недалеко. Забрался Джим на свою старую, ропотливую постель, что ворчала спросонок железными суставами, улёгся на одышливую утомлённую подушку, сомкнув наконец свои очи, и стал он воображать, уходя в свой мир. В недоросшей голове витали образы, как завтра снова будут бегать они с Шерлоком по детской площадке, вооружившись деревянными саблями, в полной уверенности, что в будущем у них будут настоящие. Он всё ещё не мог поверить в то, что у него появился друг. Настоящий друг, долгожданный, приятный, который играет с ним, приглашает его в гости и искренне беспокоится о нём. «Спокойной ночи, Шерлок...» — мысленно желает бедняжка, длинные ресницы трепещут, потихоньку проваливаясь в царство Морфея.

***

Бежали дни и недели, сплетаясь в бесконечность...Дружба между веснушчатым мальчишкой с озорными кудрями и ранимым, робким и странным мальчиком немного юнее крепла с каждым восходом солнца. Глаза последнего таили в себе загадку: в сумерках они казались бездонной мглой, точкой невозврата, но на свету превращались в чистейший золотистый янтарь. Сердце Джима до краёв наполнялось теплом новой дружбы. В лучах этой привязанности тени домашних издевательств бледнели и съеживались. Мир вокруг перестал быть враждебным, пока в нем оставалось место для их общих игр и пиратских авантюр. Жизнь мальчика перевернулась с ног на голову. На свой пятый день рождения маленький Джеймс получил самый лучший подарок за всю жизнь, настоящий весёлый праздник, без угнетения и избиений со стороны матери-наркоманки, с вкусным тортом и настоящим подарком. Подарки для него всегда были чудом недостигаемым...Обычно он получал от матери тишину, может быть, ещё печенье, иногда, когда она не забывала. Холмсы подарили другу своего сына первый в его жизни праздник — тот самый проблеск счастья, на который имеет право каждый ребенок. Для Джима же этот день стал открытием мира, о существовании которого он прежде не смел и гадать. Но на свой пятый год жизни Джим словно попал в сказку...Ему испекли небольшой клубничный торт, маленький, но невероятно вкусный, который отведал он впервые. Шерлок уговорил своего брата купить им с Джимом по мороженому, пообещав сохранить это в тайне...Как-никак мороженое в октябре грядёт будущей ангиной, со слов его мамы, разумеется. Этот день был самым золотым, самым отрадным в его ещё только начинающейся жизни, как он считал. После беготни Шерлок с улыбкой вручил имениннику коробку с большим набором цветных карандашей и альбом для рисования и пообещал, что когда этот альбом закончится, он купит ему ещё один. Одинокое сердце Джима, не знавшее радости подарков, нашло отклик в этом жесте. С каждым мгновением рядом с новообретенным другом любовь его крепла, словно росток, пробивающийся к солнцу. Слова, словно пойманные ветром, предательски путались на его языке, не в силах выразить всю глубину его чувств. Не скрыть греха, что Джеймс, даже обретя всё это, не перестал быть хитрецом, любителем рискнуть ради желанного, что в его возрасте считалось хулиганством...Но и Шерлок не был совсем паинькой. Единственный, кто останавливал двух сорванцов, — Майкрофт, старший ребёнок семьи Холмсов, который всегда ходит с ними, ведь родители повесили на него ответственность за младшего брата. Холмсы были настоящей загадкой. И всё бы было так легко и просто...Сначала резвые мальчишки играли бы вместе в пиратов целый день, захватывали воображаемые корабли, стреляли друг в друга мячиком, представляя, что это снаряд, а дома Джеймса ждала очередная порция оскорблений и ударов плетью от беспечной мамаши, употребляющей наркотические вещества без продыху, не заботясь ни о чем, кроме мимолетного погружения в наркотический приход, мир, где нет у неё ни сына, ни проблем. Прошло два года с поры, когда они подружились, наш зашуганный гений, любитель авантюр, коим являлся Джим Мориарти, постепенно рос. Второй бедокур, Шерлок Холмс, неугомонное дитя, оставался активным и добрым мальчишкой, совсем не отставая от Джима в тех авантюрах. Кажется, я уже упомянул, что вышеупомянутый мальчик с жестокой матерью ни разу не видел отца? И не спроста, ведь Оскар, отец малыша, сидел в тюрьме за убийство во время пьяных разборок, чего Джим никогда не знал, да и вообще понятия не имел, есть ли у него отец или его нет. Однако срок истёк, и «глава семейства» возвратился в дом родной, где его ждёт неверная супруга и подрастающий сын. И день тот станет для Джеймса настоящим кошмаром...