Конченные

Олег думал, что теперь, когда Сергей обрезал волосы, будет легче. Теперь он не сможет залипать на том, как золотой поток стекает вдоль шеи, расплёскивается на плечах и спине, обрамляет это лицо самой изысканной рамой. Да, он не раз и не два ловил себя на том, что залипал на длинных волосах Сергея. А теперь он залипает на том, как беззащитно выглядывает белая и тонкая, какая бывает только у рыжих, кожа шеи из-под обрезанных прядей. Ну что, Волче, будешь и дальше врать себе, что всё дело в волосах? Хотя и в волосах тоже. И во всём Сергее: в синих глазах, улыбке, в длинных пальцах и увлечённых рассказах о Боттичелли, Возрождении и программных кодах. В ярких до безумия нарядах и просто безумия. Волков может ворчать и запугивать своим уходом сколько угодно, но Серый у него в крови. Пролез под кожу, влился в вены, затаился в костях — не вырвать, не выжечь. Да и не хочется. Он и сам такой же псих. Как там сказал Серый? «Оба конченые». Ну, не поспоришь.       Волков привыкает держать в руке не бутылку пива, не кружку с ним же и даже не стакан с виски или чего покрепче, а изящную ножку бокала. Серый любит хорошее вино и приучил к нему Волкова. Даже кислая шипучка теперь в кайф. Хотя, конечно, самый кайф не в тонком и богатом букете, а в том, чтобы звонко коснуться своим бокалом бокала в бледной руке, увидеть, как заблестят от алкоголя и без того яркие глаза. Момент близости. Мирный, в отличие от других моментов, когда Серый больше не сдерживает себя на глазах у Волкова, не скрывает свою кровожадную суть психопата. Волков привык к смерти давным давно, привык и к крови на руках у Сергея. Бокал лучше, даже с самым красным вином.       И всё же он по-прежнему залипает на Сергея. На то, как тот небрежно ведёт машину. На то, как ещё более небрежно носит вырвиглазные тряпки, которые на любом другом смотрелись бы безвкусно и пошло. На то как кончики рыжих волос прикрывают мочки ушей и половину шеи. На то, как тот раскрывает пальцы веером над клавиатурой, словно музыкант-виртуоз над клавишами рояля. На то, как он выходит из ванной в одном полотенце на бедрах, вытирая по пути волосы другим. На то, как сидит с ногами в кресле и обнимает ладонями чашку с горячим кофе. Яркий, как тропическая птица, грациозный, как дикий кот, притворяющийся домашним. И такой же опасный, хотя выглядит тёплым, пушистым и разомлевшим. Волков залипает, ловит себя на этом и отводит глаза.       Сергей послушно придерживается «расписания», стараясь не устраивать резню при Волкове. Но иногда случаются сбои. И тогда Волков вынужден смотреть, как нож в руке Серого окрашивается кровью. В такие моменты он не залипает. Просто отслеживает ситуацию, чтобы вовремя вмешаться. Сбои в «расписании» плохи тем, что в таких случаях Серый не ограничивается одним человеком. Вот и в этот раз он вырезает всю гопкомпанию и бомжа, к которому те на свою голову прицепились. Безнаказанность она такая: сначала манит и кружит голову, а потом оказывается, что она может быть не только на твоей стороне. Оказаться по ту сторону ножа больно, страшно и смертельно. Особенно страшно то, что от рыжего франта такого ожидаешь меньше всего. Олег дорого бы отдал, чтобы знать, где у Серого этот долбанный переключатель.       Волков подгоняет машину к переулку, чтобы окровавленный Серый незаметно проскользнул в машину. Хорошо, что на улице ночь. Хотя ночь в городе такое себе прикрытие: фонарей и огней столько, что днём как-то ненамного светлее. Серый вытирает руки влажными салфетками, а окровавленные тряпки прячет в бардачок. Вот теперь Волков залипает. — Давай рванём в Черногорию, — внезапно говорит Серый. — Там вино не хуже, чем во Франции. Красное. — Тебе мало красного? — сипит Олег. Он теперь всегда сипит, и это даже хорошо. Особенно в такие моменты. — Пить это меня не тянет. — В Черногории вряд ли найдется хоть один стоящий музей. — Да и черт с ним, — голос звучит легкомысленно. — Там предметы старины до сих пор в ходу. Будет интересно посмотреть на них в быту, а не за стеклом на витрине. Довольно свежо.       Волков хмыкает. Да сколько угодно. Против такой свежести он ничего не имеет против. И есть шанс, что в тихих и размеренных местечках между виноградниками Серый успокоится, а его жажда убийств притихнет. — Сначала в гостиницу.       В гостинице Серый первым делом идет в ванную, на ходу стягивая пропитанную кровью рубашку. И Волков залипает, глядя на то, как ходят под кожей мышцы плеч. На пороге в ванную рубашка обнажает белую спину с ровной линией позвоночника. Волков уже много раз видел эту спину: на пляже, в бане, после душа. Но залипает именно сейчас. Серый открывает дверь, оборачивается и… не делает ни шагу. Ничего не делает. Стоит и смотрит синими глазами. Такими синими… — Не любишь, когда я убиваю? — Ненавижу. — Ненавидишь меня?       Волков делает шаг вперёд. И ещё один. — … нет, — выдыхает в лицо, прямо в эти синие глаза. Он всё ещё чуть выше. Самую малость. Это очень удобная разница в росте.       Волков не успевает додумать для чего удобна такая разница, Серый подаётся вперед совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы ощутить на губах тепло выдоха, а затем и мягкость чужих губ. Серый пропах кровью насквозь, но у его губ вкус химозного ментола. Серый тихо вскрикивает, когда его впечатывают в косяк, а потом так же тихо смеётся. Его руки ерошат отросшие пряди на затылке, и удержать стон становится невозможно.       Это не так, как бывает, когда ты чудом выжил при бомбёжке, а рядом тот, кто прикрывал тебе спину. Когда осознание того, что остался жив толкает навстречу чужим губам, рукам и жару, пропахшего кислым потом и порохом, тела. Когда вжимаешь в себя до боли, лишь бы почувствовать — живой. Выжил. Снова. И в руке пылает чужой хер, а с твоего почти сдирает кожу мозолями в жесткой дрочке на сухую чужая ладонь. Сейчас всё не так. Совсем не так! Сейчас запах крови почти не слышен через ментоловую отдушку и дохера пафосный парфюм с нотами кожи, шафрана и, кажется, грейпфрута. Сейчас под руками нежная, ухоженная кожа и мягкие волосы. Сейчас его сжимают голодно, собственнически и… насторожено? — Что? — Гей-паники не будет? — А надо?       Серый не целует, Серый заглатывает, как голодный питон. Анаконда хренова. Так стиснул, что дышать нечем. Олег хрипит в поцелуй. В нем слишком много лишних дырок для такого. — Прости, — Серый целует мелко и часто. — Прости… хрен с ней. С гей-паникой.       Волков начинает ржать. Не смеяться, не хохотать, а именно ржать. — Давно следовало это сделать…       Кто из них это сказал? Не важно. Волков целует сам, вталкивает Серого в ванную, прижимает к кафелю душа. Хорошо, что эти грёбанные душевые кабинки остались в прошлом, сейчас он бы её раскурочил к херам. Серый задирает на нем футболку, прижимает горячие-горячие ладони к животу, скользит выше, оставляя за собой пепел. Волков тут кончится как личность и живое тело. Сдохнет от того, что кровь закипела, лёгкие взорвались, а мозг… у него был мозг, был… — Волч…       Потом! Всё потом! Он и так слишком много слушался Серого. Потом тоже будет слушаться, потом. Не сейчас. Сейчас ещё поцелуй. И ещё. И к чёрту эти дурацкие джинсы! Кто вообще шьёт это дерьмо? Жлобы, не могли чуть больше ткани оставить? Не сдирается же! — Волч… я сам…       Нахер твой "сам"! Ткань трещит, и в ладонях наконец-то оказывается крепкая задница. Наконец-то! — Кто сверху? — Не в этот раз…       Ни у одного из них сейчас не хватит терпения. Да и не нужно сейчас. Достаточно прижаться грудью к груди, чувствуя, как заполошно бьется сердце. Оба. Сжать чужой обжигающий член, прижать к своему и зашипеть от резкого удовольствия. С Волкова словно сняли кожу. Всю. — Волче…       Глотать с этих губ горячее дыхание и рваные стоны, сжать второй рукой тонкую талию. А вот чужая рука, обхватившая его кулак, скользящий по членам без смазки — это слишком. На спину словно плеснули кипящим маслом. Волков сорвано воет, почти благодарный за то, что его голос теперь такой, и он не перебудит полгорода. Серый скулит и матерится. Серьёзно? Мат?       Чужое плечо так приятно холодит раскалённый лоб. — Олег, включи воду, — голос у Серого хриплый и глухой. — Я не дотягиваюсь из-под тебя.       Оторваться от него невозможно, разлука даже на миллиметр сейчас невыносима, но Волков послушно тянется к крану. Тропический душ обрушивает ледяные струи, и Серый взвизгивает. Смешной. Волков целует в переносицу и настраивает температуру. Всё так же одной рукой. — Ты, — голос всё ещё хрипит значительно сильнее обычного. — Что «я»? — Ты сверху. В первый раз. Мне не хватит терпения. — Из нас двоих бешенный я. — Мы оба конченные.       Почему-то теперь это уже не имеет значения. — Волч… — Мм? — Ну эту Черногорию, поехали в Венецию.