Пастушка, овцы и жрец

Тяжёлое свинцовое небо нависало над головой, бледное и угасающее солнце было скупо на лучи света. На просторной поляне была умиротворяющая тишина. Тусклая трава и несмелые полевые цветы. Всё вокруг было безжизненным. Дружные облака пушистых барашков мирно паслись. Их кучерявая, мягкая шёрстка и блаженные, пыщущие жизнью мордочки довольно щипали траву, выделяясь на фоне угрюмой мертвенности. Лада, облачённая в дивный сарафан, расшитый узорами, сидела неподалёку на небольшом выступе. Отсюда открывался лучший вид на поляну, и легче было уследить за овцами. Самая кроткая и трепетная из барашков расположилась на коленях девы, на лице которой уже расцветала нежная улыбка. Её руки перебирали мягкую шерсть, поглаживали по ушам. Прелестное создание замлело от ласки. Пастушке было спокойно в окружении своих любимых овечек. Именно с ними она могла быть собой, не заботясь о том, как выглядит со стороны. Ей этого хватало в окружении люда. По хозяйству и в танцах она была нескладна и неуклюжа, за что прослыла в деревне никудышной. Лада чувствовала себя белой вороной среди них. А вот её сестрица Верея... была мастерицей, красавицей, изящной танцовщицей. Она светилась настолько ярко, что отбрасывала тень. А в тени этой жила Лада. Из года в год. Дева вздохнула, стараясь отогнать эти мысли прочь. Овечка, словно почувствовав тревогу, снедающую юную пастушку, лизнула её ладонь. Лада звонко рассмеялась, назвав овечку проказницей, мрачные думы на время покинули её, уступив место мимолётной радости. В глубине души она любила танцевать, но стоило ей сделать это при люде то сразу начинала путаться и страшиться. Здесь же...никого. Одни овцы, захворавшее солнце, печальное небо и усталая долина. Лада неспешно встала, отряхнула сарафан, вдохнула полной грудью, будто пытаясь оживить всё вокруг. Она прикрыла свои очи и принялась плавно двигаться, доверясь сердцу своему. Как покачивающийся колосок, набиравшийся смелости с каждым дуновением ветра, будто спокойная река, что текла плавно и гордо. В каждом её взмахе, движении — трепет вольной птицы и изящество лесной лани. В танце её дышала сама жизнь. Вскоре, подобно разгорающемуся огню, охвативший её целиком, она самозабвенно отдавала себя. Из груди её раздался звонкий и переливчатый смех. Потом она, обиссиленная упала спиной в объятья блёклой зелени поляны. Откуда Ладе было знать, что не одна была тогда? Он наблюдал за ней из тени лесной чащи. На его голове — устрашающий череп быка, стан его поглощал тёмный плащ. То был молодой жрец, которого сторонился люд обычный. Поначалу он совершенно не обращал на неё внимания. Пастушка как пастушка. Ничего такого. Но стоило ему увидеть, как она самозабвенно танцевала...Он не понимал, почему, но это заставило его обратить на неё взор. Было нечто тёплое и светлое в звоне девичьего смеха — его мрак тянулся к ней, желая согреться. Или, может, даже согреть, чтобы самому сгореть и остаться пеплом на её устах. Хотелось слышать её смех вновь и вновь. До тех пор, пока он снова научится дышать. А как она относилась к животинке? Столь нежно и ласково. Она дарила безвозмездную, незапятнанную любовь. А он...хладнокровно лишал жизней. Ради блага — в поклонение богам. Это своего рода тоже любовь, но утопленная в крови. Cолнце давно мертво, но кажется, она убедила его в обратном. Он думал, что похоронил в сырой земле все свои чувства. До этого мгновения. Будто очнувшись от наваждения, он тряхнул головой, сжал челюсть и отвернулся. Даже если она и свет то не для него она. Ведь он мрак. Жрец ушёл в глубь леса, не оборачиваясь.