все завтра

      Кавех похож на взъерошенного дворового кота.       Взлохмаченные волосы, мокрая от дождя прилипшая одежда, ошметки грязи по колено — дорога была долгой, рыхлая сумерская земля каждую зиму превращалась в вязкое месиво. Кавех торопился, срезал маршрут узкими поросшими тропами через лес. Хотел как можно скорее попасть домой — усталые вздохи, глухой «бах» от дорожной сумки, неловкие попытки стянуть мысками за пятки промокшие сапоги.       Аль-Хайтам безразлично смотрит на натекшую с походного плаща лужу. Зрелище неприятное, прохладные мурашки пробегаются по коже.       Дома тепло, есть вино и мягкие сидения дивана. Дома пахнет пахлавой, травянистым чаем для сна, высушенными цветами — Кавех перед отъездом собирал картину из гербария поздних соцветий паддисары — и, совсем немного, книжной пылью. Зачем ему всегда нужно куда-то отсюда уходить?       — Чурл бы побрал этих неугомонных, начинающих строительство в сезон дождей, — начинает с порога Кавех. Скалится и показывает свои идеально белые зубы с длинными резцами. Ну, точно, дворовый кот. Наверное, он этими зубами способен прокусывать кожу насквозь, разгрызать на раз-два сырое мясо. Разрывать даже плотную ткань.       — Говори им, не говори, приспичило дом сейчас — подавайте. Повышенная ставка по оплате бригады? Сложности с хранением материалов? Я, чуть не захлебнувшийся грязью? Им все равно!       Кавех раздраженно сворачивает мокрющий плащ и сваливает его на пол несуразной кучей.       Аль-Хайтам прячет смягчившийся взгляд за книгой:       — В чужом глазу, Кавех. Ты абсолютно такой же.       Тот дергается, нервно поднимает с лица прилипшую прядь.       — О! Ничего подобного, я стараюсь рациона…       — Ты начал собирать картину за час до выезда в командировку, — перебивает Хайтам, — вместо того, чтобы нормально собраться. И чуть не опоздал на назначенное повозке время.       — Это успокаивает нервы!       — Ты был взбешен из-за того, что гербарий не сохранил цвет так, как тебе хотелось. — Аль-Хайтам неоднозначно проводит рукой в воздухе, — И пошел перечитывать методички Тигнари, чтобы найти свои ошибки, забыв в библиотеке чертежи по проекту, на который собрался ехать.       — Тц! Это никчемный пример, Хайтам. Из-за этой дурацкой картины не пострадал никто.       — Кроме тебя, конечно же. И меня, догоняющего тебя с твоими бумажками.       Кавех в сердцах пинает сумку и с чрезмерно уверенной для уставшего человека походкой растворяется за дверью ванной. Слышится журчание воды, звон задетой и упавшей мыльницы — крепкое ругательство за ним. Аль-Хайтам вздыхает и пытается вернуться мыслями в трактат и уловить потерянную мысль, но щемящее тепло за грудной клеткой мешает сконцентрироваться. Что-то приятно встает на свое место — как потянуться и почувствовать хруст позвонков, вернувшихся в верное положение.       Наконец-то дома. Сезон дождей, работа в полях неделями — всегда неспокойно, привыкнуть к этому невозможно. На этот раз без простуды и без вывихнутых конечностей, зато с полтонной злости и раздражения — от Кавеха разит издалека этой глубокой усталостью.       Он вновь проходит мимо, уже не так резво, но со шлейфом сладковатого мыла, в руках несет с собой таз для стирки и скидывает в него кучу из плаща.       — Я, знаешь ли, не для того так бежал домой, чтобы выслушивать критику в свой адрес.       Аль-Хайтам отмахивается:       — Только ты тут решил, что то была критика. Я всего лишь озвучил факт о тебе.       — Мог бы поднять задницу с дивана и встретить по-человечески! — напирает на своем, — Ни тебе «привет, дорогой», ни «как добрался», ни «не голоден ли ты, Кавех».       Кавех протирает тряпкой пол и швыряет ее в таз к плащу. Лужа все еще осталась лужей, только лишь растертой по большей площади. Нет сил заниматься этим сейчас. Все завтра, все — завтра.       — Зато знаю о единственной вещи, которую ты по-настоящему сейчас бы хотел. Поэтому прекращай паясничать и иди сюда.       Хайтам хлопает рядом с собой по дивану. Кавех потому и похож на дворового кота. Он никогда не подойдет с первого раза, если его позвать. Он никогда не позволит себя погладить, не укусив. Любое посягательство на его свободу, эту независимость, вырванную и взращенную буквально потом и кровью, чревато острыми когтями, скребущими по все никак не-заживающим ранам.       Аль-Хайтам привык и адаптировался. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. Родной запах дома становится более близким и теплым, когда шеи касаются влажные отросшие волосы.       — Я тебе не собака. Понял? — все, что хрипит Кавех, прежде чем падает на подставленное плечо и облепляет руками торс. Действительно, сильно устал.       — Конечно, дорогой.       Плед, висевший на спинке, оказывается на них обоих. Из коридора, от сапог, доносится резковатый запах мха, но он совсем не раздражает. От Кавеха пахнет дождем и немного потом. Он жмется щекой к груди, а тепло тела удваивается теплом Хайтама. Они оба — ладно работающая печь, прогревающая до костей и излечивающая этим мягким жаром тоску друг о друге.       Капли воды в водостоке превращаются в метроном: достаточно громко, чтобы слышать, достаточно тихо, чтобы не мешать. Дыхание сравнивается с этим мерным стуком, и Аль-Хайтам прекращает попытки вернуться в мыслительный лабиринт очередного философа. Он целует Кавеха в лоб и кладет ладонь ему на грудь, с ленивым удивлением замечая, как ритмично стук чужого сердца перекликается с дождем.       Все — завтра.