animal attraction

— Выпустите меня, мне нужно в туалет, — Кихун недовольно смотрит на Круг, который стоит перед ним с автоматом. — Ночью покидать помещение нельзя, — голос из-под маски как у робота, механизированный и бездушный. Будто это вовсе и не человек говорит с Кихуном. — Вы глухие что ли? Говорю же, мне в туалет нужно, — Кихун начинает злиться и закипать. Кажется, еще секунда, и он ударит стоящего перед ним Круга, ладонь уже сжалась в кулак. — Выпустите нас вместе, — за спиной Сона прозвучал низкий голос.

Ёныль.

      Мужчина даже вздрагивает от неожиданности и медленно оборачивается на чужой голос. Они встречаются взглядами, а Круги отступают от дверей, давая возможность Кихуну и Инхо выйти в коридор. Хван улыбается и хлопает Кихуна по плечу. — Ты всегда такой вежливый? — спрашивает Кихун, не глядя на Инхо. Они идут рядом по темному коридору, впереди них охранник и гнетущая тишина, которую прерывают только шаги по полу. — Только когда мне это выгодно, — спокойно отвечает Инхо, его улыбка прячется в тени, пока они проходят очередной пролет в коридоре до санузлов. Кихун усмехается, сухо и почти беззвучно. — Значит, я тебе чем-то выгоден?       Инхо бросает на него короткий взгляд и не спешит с ответом. Тишина, повисшая между ними, тянется ровно столько, чтобы Кихун успел пожалеть о своем вопросе. — Пока что – да, — наконец-то произносит Инхо. — Ты всё ещё жив. — Великолепная мотивация, — Кихун лишь криво усмехается. Они минуют еще один поворот, и тусклый свет ламп на потолке медленно движется по их лицам. Охранник, идущий впереди, не говорит ни слова. Как машина, следующая по заранее выстроенному маршруту. — Ты странный, — через несколько шагов откликается Кихун. — Слишком спокойный, собранный, будто мы не находимся здесь в одной лодке. — Может, так оно и есть, — ответ почти невесомый, Инхо лишь пожимает плечами. Кихун резко останавливается и медленно поворачивает голову, пристально смотря на Хвана, словно хочет просверлить его взглядом насквозь. И снова гнетущая тишина, липкой массой заполняющая все пространство между ними. Инхо тоже останавливается, выдерживает взгляд и не моргает. — Шутка, — добавляет он, снова улыбаясь.       Охранник останавливается у дверей санузла и открывает перед ними дверь в ярко освещенное помещение, указывая на то, что им следует войти внутрь. Инхо идет первым, Кихун идет за ним, но не спешит.       Помещение внутри холодное и словно вылизанное до идеала. Только запах дешевого мыла, канализации и мочи напоминает о том, где они находятся. Свет здесь яркий и белый, словно больничный. Раздражающе. Инхо проходит вперед и опирается спиной о стену, скрещивая руки на груди. Кихун подходит к раковинам и включает воду. Как ни поверни кран, отовсюду течет ледяная вода, из-за которой бегут мурашки по коже, но не от температуры, а от ощущения того, что все здесь — наводит лишь ужас и перманентную тревогу, которая холодным потом собирается на загривке. Все здесь напоминает Кихуну о том, зачем он здесь, но в то же время вызывает тягучее и липкое чувство отчаяния, которое не покидало его с момента, когда он впервые выиграл в этих играх, но потерял всех, кто был ему так дорог. Кихун долго держит руки в этой ледяной воде, словно ему есть, что смывать. — Ты не выглядишь испуганным, — вдруг произносит он.       Инхо не отвечает сразу. — А ты — слишком. Но стараешься спрятать это за грубостью. Кихун фыркает и выключает воду. Поднимает голову и смотрит на свое отражение в зеркале. И на лицо Инхо, что стоит в стороне. Они как будто уже стоят рядом, хотя физически между ними минимум шагов семь. — Это так странно, — говорит Сон после паузы, собираясь с мыслями и поворачиваясь к Хвану. — Мне словно становится легче, когда я знаю, что ты находишься рядом. Хотя я совсем тебя не знаю. Инхо делает шаг вперед, отталкиваясь от стены. Он движется очень медленно и без резких движений, как хищник, надвигающийся на свою травоядную жертву. Он останавливается рядом с Кихуном, еще шаг, и они сольются воедино. Не дотрагивается до чужого тела. Только присутствие рядом. — А что, если я не тот, за кого себя выдаю? — голос тихий, раздающийся эхом по всему туалету. В нем нет угрозы, только тень. Кихун не отступает, да ему и некуда. Он уже уперся спиной в раковину, не двигаясь с места, смотря прямо в лицо Инхо, как будто ему нужно разгадать очередную загадку, которая оставит его в живых и вновь приблизит к финалу. — Тогда, возможно, я ошибаюсь на твой счет. Но мне пока все равно.       Инхо поднимает руку, касаясь чужого плеча — скользящим, почти невесомым движением, как если бы это было дуновение ветра. Холодного и пронизывающего до костей, до дрожи. Кихун буквально чувствует то, как сердце бьется где-то у него в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Он не понимает, откуда взялось это чувство, но оно начинало поглощать его с головой, как нахлынувшая морская волна, что вот-вот утащит его на дно.       Инхо не отводит взгляда, а его рука остается на плече Кихуна, но теперь сжимая ткань, то ли чтобы зацепиться, то ли чтобы проверить, насколько тот терпит. Сон не отшатывается, только глотает воздух, чуть резче, чем ему бы хотелось это сделать. Он все еще пытается казаться сдержанным, вот только тело выдает его с головой. Грудь поднимается быстрее и чаще, а глаза слишком пристально смотрят на Хвана, они слишком темные. Не от страха, а от внезапно накатившего возбуждения. Хван делает еще один шаг, сокращая между ними расстояние — не больше ладони. Руки движутся по плечам, спускаясь на грудь, а пальцы сжимают воротник чужой кофты. — Если я солгал... — начинает он, медленно, — ты бы хотел знать правду? — Я бы хотел знать, зачем ты солгал, — отвечает Кихун. Голос низкий, чуть охрипший. — Возможно, чтобы быть рядом с тобой.       Тишина становится плотной, словно воздух вокруг них сжался, вытеснив всё, что не имеет значения. — Тогда я бы не стал называть это ложью, — выдыхает Сон. И именно в этот момент Инхо тянет его на себя, но не касаясь губами, а только опаляя кожу Кихуна своим обжигающим дыханием. Так близко. Так интимно. Так непривычно. Голова Кихуна готова разорваться на куски от хаотичных мыслей, что заполонили его голову, снуя из стороны в сторону, как птицы, пытающиеся выбраться из клетки. Кровь гудит в ушах, оглушая. Он закрывает глаза, а все, что он чувствует — чужое дыхание, тело, запах, которые перебивают вонь в туалете. — Мы не должны… — шепчет Кихун, хватаясь за чужие плечи. Хван снова молчит, не спешит с ответом. Только позволяет чужому лбу коснуться своего — так мягко, будто случайно. Одной ладонью Инхо скользит по груди Кихуна, проверяя границы. Медленно, вызывающе, обжигающе. А может, стирая их. — Мы уже, — также шепотом отвечает Хван. Кихун уже не может стоять ровно. Его пальцы сжимаются на плечах Инхо, крепко, почти с упрямством. Он сам чувствует, как тянется ближе, но замирает буквально паре миллиметров от чужого лица. Их губы почти соприкасаются — достаточно, чтобы ощутить жар, но не коснуться. Самое болезненное расстояние.       Где-то рядом с ними скрипит дверь, слышатся шаги. В этот момент время как будто остановилось. Кихун дергается, словно от удара. Инхо мгновенно отступает, открывает дверь ближайшей к ним кабинки и без слов втягивает Сона за собой. Дверь хлопает. Тихо, но вовремя.       Снаружи — шаги, включающаяся вода, тихий поток. Тот, кто вошел, даже не подозревает, что сейчас произошло. Внутри кабинки — тишина, прерываемая сбивчивым дыханием. Хван стоит слишком близко, а его ладонь по-собственнически покоится на талии Кихуна. Пальцы сжимаются чуть сильнее, комкая ткань кофты, и Кихун чувствует это. Внутри все сжимается в тугую и пульсирующую точку. Он стоит неподвижно, напряженный, как струна. Его лоб практически касается чужого лба, колени подгибаются, не от усталости — от того, что между ними ещё ничего не произошло, но всё уже случилось. — Если ты не отойдёшь, я... — шепчет Сон, не договорив. Инхо снова молчит. И не отходит. Стоит всего лишь сделать еще один шаг, чтобы они оба упали в бездну. — Я не отойду, — наконец-то шепчет в ответ Хван. — Ты сам это знаешь.       Оба снова замолкают, тяжело дыша. Ладони Кихуна с силой сжимают ткань кофты на плечах Инхо, только теперь это больше похоже на попытку удержаться, чтобы не упасть. Не на пол. В это. Пальцы Инхо медленно скользят вверх, поднимая ткань футболки, пока не нащупывают голую кожу на пояснице. Кихун пышет жаром. Вздрагивает, едва заметно, но не убирает рук с чужих плеч. — Я начинаю сходить с ума, — выдыхает Сон. — Значит, все же мы в одной лодке, — губы Хвана уже касаются виска Кихуна, почти неуловимо и так легко, что даже кожа не верит, что это произошло. Сон зажмуривает глаза. Его дыхание сбито, губы приоткрыты, и сейчас он не может вспомнить ни одной причины, почему им нельзя. Всё, что существует — здесь, в этой душной тесноте, где чужая ладонь скользит по пояснице, а их лбы все еще соприкасаются. — Останови меня, если посчитаешь, что я переступаю, — Хван шепчет почти на ухо. — Я хочу, чтобы ты переступил, — Кихун открывает глаза и почти умоляет. Он чувствует исходящие от Инхо опасность, неизвестность и привычку к контролю. Все то, что должно было остановить Сона.       Инхо дышит медленно, чтобы, не дай бог, не сорваться прямо сейчас. Он опускает ладонь по боку Кихуна — пальцы касаются ребер, скользят по ним, запоминая и пересчитывая. Другая рука ложится на бедро, сжимая без стеснения, но и не спеша. Хван поднимает свое лицо ближе к чужому лицу, чтобы их губы наконец соприкоснулись.

В голове у Кихуна словно что-то взрывается.

      Поцелуй — осторожный и напряженный, как выстрел без звука. Инхо пробует Кихуна на вкус, едва ощутимо, но от этого слишком осязаемо, от чего Сона буквально начинает трясти. Он сам тянется ближе, вжимаясь всем телом в Инхо, сжимая пальцами ткань у лопаток. Поцелуй становится настойчивее, глубже, жарче — но все также невыносимо медленным и тягучим. Сладким, как патока. Как будто им разрешили только малое, и они вытягивают из этого всю плоть желания. Когда дыхание заканчивается, губы Кихуна начинают дрожать, стоило только ему оторваться от поцелуя. Воздух опять  кажется слишком давящим и горячим. Поцелуй унес с собой все равновесие, оставив после себя желание, почти животное. Инхо, стоящий рядом, так близко, что каждый миллиметр на их телах обжигает от каждого прикосновения. Кихун думает, что он варится в котле в самом Аду, но его все точно устраивает.       Хван приникает снова, на этот раз губы идут к шее, медленно, внимательно. Он не торопится, и это сводит с ума. Кихун стонет глухо, почти глотая этот стон, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не помешал и не остановил их. Кажется, если все это сейчас прервется, Сон сойдет с ума быстрее, чем если Хван продолжит истязать его. Кихун не дает команд — его тело само говорит за себя. Решает. Зовет. Требовательно кричит. — Нам нельзя… — как молитву, снова и снова шепчет Кихун, продолжая отчаянно цепляться за чужую кофту крепче. — Тогда заткнись, — шипит Инхо, в этот момент опускаясь на колени. Он скользит ладонями по бокам Кихуна. Через ткань, под нее, обнимает за бедра, целует сквозь одежду то, что можно — сдержанно, почти благоговейно, но с невыносимым жаром, который не имеет ничего общего со страхом. Сон сжимается, его голова слегка запрокинута, глаза полузакрыты, а дыхание сбито так, будто он пробежал целый марафон. — Смотри на меня, — голос Инхо ровный и властный. — Я хочу знать, как ты это чувствуешь. Кихун подчиняется, открывает глаза и смотрит, боясь отвести взгляд. Смотрит, как чужие руки прикасаются, обнимают, сжимают. Как поцелуи становятся смелее, а губы спускаются все ниже.       Каждое новое движение — как волна у берега: накрывает, потом отступает, и снова накрывает, захлестывая с головой. Вся сдержанность Кихуна трещит по швам, он замирает, почти не дыша. Прикусывает губу, чтобы не издать ни звука. Одна ладонь Инхо ложится ему на живот, будто удерживая, чувствуя, что Сон вот-вот потеряет равновесие окончательно. — Держи меня за руку, — шепчет Хван, и Кихун отрывается от стены, опускает одну руку, накрывая ею чужую ладонь, переплетая их пальцы. Другой рукой он зарывается в волосы Инхо, такие мягкие и приятные на ощупь. Пальцы сжимают волосы, но не грубо, а с доверием. Будто он отдает часть себя.       Дыхание Инхо ровное, он скользит пальцами по бедрам, задевая резинку на спортивных штанах. Он словно дразнит его, доводя до предела, чувствует возбуждение, что раскатывается по всему телу Кихуна. Сдерживаться уже не было смысла, поэтому Инхо осторожно стягивает штаны вместе с нижним бельем с Сона, нарочито медленно, растягивая удовольствие, как когда ты открываешь долгожданный подарок, но который не хочешь увидеть сразу.       Кихун на пределе. Он возбужден и, кажется, прямо сейчас готов сгореть, едва сдерживая себя. Его член слегка подрагивает от прохладного воздуха в туалетной комнате и от дыхания Инхо, который выдыхает через нос. Ладонь накрывает возбужденный член, слегка сжимает его, идет снизу вверх. Все также медленно, тягуче, уничтожающе. Кихуну кажется, что он вот-вот разлетится на тысячи и тысячи осколков прямо здесь — в этой маленькой кабинке, где только они и грязный унитаз. Кихуну кажется, что если Инхо не продолжит, то он умрет прямо здесь на месте. Кихуну кажется, что больше ничего не имеет значения, кроме прикосновений, таких осторожных и невыносимо родных, словно Хван всю жизнь так касался его. В прошлых жизнях, в этой жизни, даже в будущих жизнях.       Чужие губы накрывают головку члена, смыкаясь вокруг нее, но еще не двигаясь дальше. Инхо дразнит, хотя сам уже на пределе и вот-вот сорвется, как цепной пес. — Щибаль… — соскальзывает с губ Кихуна, непроизвольно, шипяще, как реакция, а не слово. Он просто не может больше сдерживать голос, а пальцы на чужом затылке дрожат, приказывая и умоляя одновременно. И Инхо продолжает, вбирая член наполовину, тяжело дыша через нос и медленно двигаясь, подстраивая Кихуна под свой ритм. Он ни на секунду не останавливается, движения слишком уверенные, ритмичные и выверенные. Он будто знает предел — и дразнит Кихуна, который чувствует буквально каждое движение, глубоко и без остатка. Это сводит его с ума, уничтожает и собирает заново. Он просто перестает контролировать себя, свое тело, и наконец теряет опору.       Он почти срывается на крик, но вовремя кусает кулак свободной руки, почти в кровь, оставляя глубокие следы от зубов на костяшках. Мир за пределами этой кабинки перестает существовать, сосредотачиваясь только на них двоих: на Кихуне, который уже почти готов провалиться сквозь землю от возбуждения и удовольствия, на Инхо, который то ускоряет движения, вгоняя член в свое горло так далеко, что почти задыхается, то замедляясь, растягивая чужое удовольствие до такой степени, что хочется выть от приближающегося оргазма.       Еще несколько мгновений, и остается только тяжелый выдох, а Кихун чувствует то, как он опустошается, в голове только белый шум, заглушающий все вокруг. Инхо поднимается к нему, надевая одежду обратно на бедра Сона и вытирая уголок губ тыльной стороной руки, ничего не говоря. Улыбается довольно, как кот. Ладони ложатся на тяжело вздымающуюся грудь, поглаживая ее, успокаивая. Губы снова почти рядом, но не касаются. — И не говори, что не хотел этого, — Хван выдыхает это прямо в чужие губы, продолжая улыбаться. Кихун молчит, наклоняется, разрывая миллиметры между ними, целуя и прижимая Инхо к себе ближе, все также сжимая пальцы в его волосах. Глубоко, жадно, практически благодаря.