о тычинках и пестиках

      – Ребята, не толпитесь так, не мешайте друг другу, – раздавал указания всем учащимся Джей, а затем, увидев, как один из них стоял в стороне от школьного автобуса, обратился к нему, презабавно поднимая подбородок из-за того, что его очки сползли на кончик носа. – А Вам нужно отдельное приглашение, молодой человек?       – Да я... Жду пока, – отозвался Сонхун, высокий темноволосый парень, неловко потерев шею.       Кого именно тот дожидался, Джею было отлично известно. Он едва удержался от вздоха самого замученного человека во всем белом свете, но ничего не сказал и продолжил, поправив очки, прежнее занятие: делая в своем порядком потрепанном ежедневнике какие-то пометки, одновременно он говорил подопечным, как им разместиться в автобусе и как себя вести, говорил, как укладывать вещи в багажный отсек и вообще во всем курировал юных путешественников, беспокоясь и о них, зеленых и беззаботных, и о себе, потому что нынешний уик-энд обещал добавить ему пару лишних седых волос.       Через некоторое время, отчаянно пыхтя, как маленький, но весьма скороходный паровоз, к автобусу примчался последний недостающий участник поездки и по совместительству тот, кого Сонхун так преданно ждал. Точнее, та: ею была невысокая светловолосая девчушка, крепко сжимавшая одной рукой лямку туго набитого рюкзака, всего увешанного брелоками, значками и цветными феньками, а другой – ручки не менее увесистого по виду пакета. Обе ее поклажи выглядели значительно больше своей хозяйки, однако та, упорно мчась к своей цели, тяжести словно бы не ощущала.       – Подождите меня! – звонко крикнула она, а когда, наконец, сократила расстояние, из последних сил забросила оба внушительных груза в багажный отсек.       Сонхун, попытавшийся было предложить ей свою помощь, так и застыл с раскрытыми руками. Новоприбывшая же, едва успев отдышаться и распрямиться, затем столь же стремительно бросилась ему на шею, приняв (вполне справедливо) его жест за приглашение к объятиям.       – Сонхунни! – воскликнула она, сияя от счастья. – Так мило, что меня дождался!       – Да ничего... – ответил тот негромким низким голосом, чрезвычайно довольный таким бурным приветствием.       Зато кто, судя по всему, не был так же воодушевлен, так это Джей. Пока его ученица, принесшаяся ураганом, разбиралась с багажом, он только и мог, что растерянно моргать, но когда та с кроличьей прытью запрыгнула на Сонхуна, он заметил, в чем она была и поспешил возмутиться:       – Ким Сону! Что я говорил про юбки?       – Учитель Пак, я не специально! – принялась оправдываться девушка. – У меня есть одежда на смену! Просто она, ну, то есть, он – мой комбинезон – не успел высохнуть. Но я взяла его с собой и–       – Хорошо, я понял, – прервал старший ее сбивчивые объяснения: мельком взглянув на часы на запястье, он обнаружил, что их и без того плотное расписание было теперь ужато по времени до игольного ушка, и если они провозятся еще дольше, весь график можно было смело писать заново. – Скорее заходите в автобус, ждем только вас.       Сону послушно кивнула, но перед тем, как последовать внутрь, ойкнула, метнулась к своему рюкзаку, достала из него крохотную сумочку-косметичку, всенепременный атрибут всякой юной леди, и только после этого они с Сонхуном примкнули к одноклассникам (и, конечно же, галантный кавалер, сопровождавший ее, пустил свою даму вперед). Джей мог только надеяться на то, что поездка, начавшаяся с бухты-барахты, не закончится столь же сумбурно.       В салоне, заполненном учениками и их галдежом, свободных мест оставалось как раз всего два. Незадача заключалась в том, что они находились порознь, и для влюбленных, едва-едва воссоединившихся, это значило временное расставание.       – Сону, сюда! – помахала рукой одна из девочек, после чего похлопала по сиденью рядом с собой. Это была Вонхи, лучшая подруга Сону: как самые настоящие пташки-неразлучники, они везде ходили вместе. Ну, до той поры, пока их союз не был «разбит» появлением у одной бойфренда.       Сонхуну же полагалось занять другое оставшееся место: соседом его, в таком случае, становился Хисын, который не принимал участие во всеобщей болтовне и, надев наушники, бесцельно изучал недвижимый пока пейзаж за окном.       Быстро сказав своему спутнику, что скоро вернется, Сону засеменила к подруге и, сложив руки в молитвенном жесте, принялась упрашивать ее войти в положение.       – Пожалуйста, солнышко, – состроила она свое самое печальное выражение лица, не раз спасавшее ее от суровых родительских мер, когда те интересовались оценками не самой старательной единственной дочери. – Можно мы с Хуном сядем вместе?       – Ну уж нет! – воспротестовала та, готовая не на шутку обидеться. – А я куда? К этому лузеру? Нет! Вы с Сонхуном и так всегда вместе. А я, вообще-то, твоя подруга! Лучшая, между прочим!       – Конечно же, ты моя лучшая подруга! – тут же поддержала ее Сону, нисколько не лукавившая. – Но ты ведь сама понимаешь... – она бросила смущенный взгляд в сторону своего парня. – Мы же встречаемся, и нам надо быть вместе... А я... А я отдам тебе, что ты захочешь! Ну, по рукам?       Вонхи задумалась на пару мгновений, прикидывая, что бы могла вытребовать в результате сей нехитрой сделки, а затем ответила:       – Хочу твой мист от Bath & Body Works. Который ты купила позавчера, с плюмерией. Ты ведь взяла его с собой, верно?       – Но как же... – жалобно начала было Сону, но, взвесив все «за» и «против», поняла, что это – меньшая из жертв, на которую она могла пойти. – Хорошо! Он твой. Он у меня в рюкзаке, поэтому я отдам его тебе, как приедем, ладно? Даже не успела им попользоваться, эх...       – Не переживай, я дам тебе попшикаться моим мистом, – милостиво позволила Вонхи, крайне довольная своим внезапным приобретением. – Я, в отличие от тебя, друзей не бросаю.       – Спасибо! – тотчас просияла Сону, знавшая, что последнюю фразу Вонхи сказала уже не в претензию, а проформы ради; пожалуй, будь она на ее месте, то тоже бы расстроилась из-за того, что лучшая подруга, посвятившая себя отношениям, проводила бы с ней меньше времени. Крепко ее обняв, она – Ты моя самая-самая любимая на свете малышка! И, кстати, может, Хисын не такой уж плохой компаньон?       – Умолкни, – нахохлилась Вонхи, отчего-то не жаловавшая своего новоиспеченного соседа. – Сейчас передумаю, и компаньоном ему будет твой бойфренд.       Так, проявив чудеса дипломатии, Сону заполучила для них с Сонхуном возможность сидеть рядом – пускай и путем подкупа. Вонхи же, плюхнувшись рядом с Хисыном, ответила на его вполне дружелюбное «Привет» сдержанным кивком головы. И чего она так ершилась? Сону ума не могла приложить. Как бы то ни было, сейчас времени выяснять это у нее не было.       – Я вся растрепанная, – посетовала она, смотрясь в карманное зеркальце, которое достала из маленькой сумочки. – Ну и вид! Мне срочно нужно причесаться.       – По-моему, все отлично, – мягко возразил ей Сонхун, не замечавший в ней ничего из тех изъянов, что она себе приписывала. – Ты очень красивая.       Комплимент немало приободрил Сону: польщенная, она одарила Сонхуна скромной улыбкой, кокетливо заправляя за ухо прядь натуральных светлых волос, а после уютно устроила голову на широкое и сильное плечо своего бойфренда. Что и говорить, тому это очень пришлось по душе.       – Ребята! Послушайте, – подал голос Джей, привлекая внимание, но тщетно: группа с куда большей охотой переговаривалась друг с другом, и учительские потуги воззвать к ним остались втуне.       – Хорош! – рявкнул вместо него на болтающих Ники так, что все они, замерев, мгновенно оставили свои занятия и воззрились на стоявшего в начале автобуса преподавателя.       Ники, как и Сонхун, играл в школьной сборной по американскому футболу, будучи в ней раннинбэком. Шесть футов и один дюйм в высоту, ядреная концентрация тестостерона, умеренной крепкости рельефность и не особенная усидчивость в учебе вкупе могли бы сделать его очередным школьным хулиганом – ну, тем, кто обыкновенно изводит всякого сорта аутсайдеров и из-за кого последние однажды приносят с собой в школу автомат, – но свою неуемную энергию он тратил иначе, посвящая себя или тренировкам, или, что довольно внезапно, естественным наукам. То есть, конечно, не им самим, потому что особо звезд он в этом деле не хватал, а тому, кто вел у него эту дисциплину, а именно – мистеру Паку, который совершенно не понимал, почему именно к нему Ники проникся такой сердечностью: к прочим предметам, как он знал, тот был равнодушен. Ну, кроме, разве что, спорта, с которым у него ладилось.       И пока учитель физкультуры отзывался о своем подопечном с большой гордостью, рассказывая, как беспощадно Нишимура «надрал соперникам зад» в каком-либо недавнем дружеском матче, прочий педсостав частенько приходил к Джею, как к классному руководителю, с жалобами на его поведение. Джей вздыхал, обещал «обязательно что-то предпринять», и Ники, остававшийся с тем на воспитательные беседы после занятий, пламенно заверял его, что «постарается» вести себя лучше. Однако все его смирение в одночасье улетучивалось, когда в столовой зачиналась очередная баталия со швырянием друг в друга едой или когда очередной педагог выговаривал ему за отсутствие домашней работы, на что Ники, язва, никогда не мог промолчать. Так и выходило, что поводов для головной боли Джея было предостаточно, пускай с ним этот великовозрастный неслух был как шелковый (и с какой это стати?).       – Спасибо, Ники, – кивнул тот с благодарностью, чувствуя, что повышать тон и усмирять толпу подростков был бы сейчас просто не в силах. – Итак! Наша поездка, в первую очередь, – это зачет, который вы все должны будете мне сдать. Сначала – дело, а все развлечения уже потом. Поэтому прошу вас проявить себя, как взрослые, сознательные люди. И так как времени у нас впритык, то по приезде мы сразу же отправимся на практику. Спокойно, спокойно, – приободрил он публику, по которой от таких перспектив, хотя и ожидаемых, тут же пронесся недовольный гул, – чем раньше мы начнем, тем раньше закончим! И завтра, после того как напишете и сдадите мне свои отчеты, сможете заняться тем, чем захотите.       – Тогда нам надо было набрать с собой бухла, а не колы! – с наигранным сожалением цокнул языком Бомгю, один из редакторов школьной газеты, и его неизменный спутник, Ёнджун, будущая звезда сцены, довольствовавшаяся покамест подмостками ученической самодеятельности, прыснул со смеху, пихнув приятеля в бок. – Что? Как будто не ты тут говорил про холодное пиво!       – Никакой выпивки! – пресек всякие разговоры Джей, не на шутку вдруг растревожившийся – вероятно, подозревая, что у кого-то из старшеклассников хватило бы «ума» (а точнее, наглости) взять с собой что горячительное. – Если я почую от кого-то алкоголь, то мало никому не покажется, ясно вам?       И хотя из его уст это звучало, скорее, мило (Нишимура Ники, на выход), учащиеся дружно (и неохотно) согласились с его условиями, зная, что в противном случае с их преподавателя сталось бы переиграть все планы, а то и вовсе заставить писать кошмарные тесты вместо поездки. Джей, увидев, что его аргументы возымели толк, почувствовал некоторое удовлетворение, и продолжил уже мягче, зная, как чередовать кнут и пряник.       – Между прочим, можно отлично провести время и без выпивки. Вечером посидим у костра, а завтра сможете покупаться в озере. Ну, или просто вдоволь нагуляетесь. Главное – не отходите далеко от лагеря и держитесь хотя бы по двое, так не потеряетесь. И еще...       В то, что было дальше Сону уже не вслушивалась. Мирно лежа на плече Сонхуна, она сначала все теребила свои бесчисленные браслетики, затем мурлыкала что-то себе под нос, а после, порядком разморенная солнцем, задремала: ранние подъемы всегда были для нее пыткой, а уж в транспорте ее и вовсе извечно клонило в сон. Поэтому все оставшееся до базы время она сладко посапывала, вверяя всю себя своему рыцарю.       Что до самого Сонхуна, то ему было не до сна. Сону, его самая красивая и милая девочка, так трепетно и нежно к нему прижималась, что все внутри него волновалось, подобно океану в шторм. Ему нравилось, как она пахла: вкусно и сладко, будто розовая сладкая вата, духами с ароматом которой она так часто пользовалась, или кремовое пирожное, которыми он угощал ее на их первом свидании: тогда Сону, уплетая клубнично-сливочный десерт, без умолку болтала о том, что Сонхун сейчас даже не вспомнит, потому что только и делал, что смотрел на нее и не мог наглядеться – волшебная, как принцесса, мультики о которых обожала его младшая сестра.       Думая о Сону, Сонхун утопал в ее конфетном очаровании. Стоило ей только посмотреть на него, хлопая длинными ресницами, улыбнуться или, тем более, обнять, обвивая руками шею и привставая на носочки, как он мгновенно делался недвижимым и увязал на месте, что в подтаявшем поджаренном маршмэллоу. Какой-такой магией она владела, что умела порой пригвождать его к месту одним только мимолетным прикосновением?       Впрочем, помимо воздушно-сахарной влюбленности, он также испытывал, соответственно возрасту с его адской смесью из бушевавших гормонов, неудержимое желание быть с ней ближе настолько, насколько это вообще возможно. Иногда, стоило их поцелуям зайти дальше, его намерения выступали внушительным твердым бугорком, и Сону, едва слышно постанывая, отвечала на них очевидным согласием, готовая позволить своему парню потрогать себя везде, где тому вздумается. Сонхун пребывал в эйфории, скользя рукой ей под одежду и лаская молочную тонкую кожу, невероятно мягкую от, стоило полагать, обилия кремов и вообще всей той косметики, что она пользовалась.       Но каждый раз, где бы они ни были, будто нарочно, что-то да происходило: это могла быть надоедливая сестрица, принимавшаяся упрямо стучать в дверь, дабы брат впустил ее и дал показать любимой гостье новые рисунки и аппликации, могла быть мать Сону, домохозяйка, вернувшаяся с покупками и «случайно» зашедшая к дочери без стука, а иной раз, если они были достаточно безрассудны, то даже их классный руководитель, забывший в кабинете журнал. И во всех случаях впоследствии происходило примерно одно и то же: влюбленные резко отлипали друг от друга, пытались сделать непринужденный вид, словно бы это не они только что целовались до раскрасневшихся припухших губ, и вообще вели себя чертовски забавно, скрывая то, как были перевозбуждены. Открывая сестре, Сонхун грозно зыркал на нее и говорил, чтобы она проваливала, Сону скрещивала руки на груди, делала капризное выражение лица и говорила матери стучаться, а с Джеем, хватая школьные сумки, они наспех прощались и уносились прочь, провожаемые его ошеломленным взглядом: еще бы – такие мексиканские страсти! И прямо на одной из парт.       Признаться, это выводило из себя их обоих, потому что потребности тел становились неумолимее – а если учесть, что никто из них еще ни разу ни с кем не спал, то ощущалось все это настоящим мучением. Было недостаточно поцелуев и быстрых ласк, запала от мастурбации едва ли могло хватить, чтобы чувствовать полноту жизни во всем ее плотском великолепии, и потому, когда вместо скучного итогового теста учитель предложил практические занятия за городом на все выходные, они сочли, что это самый что ни на есть шанс заняться, наконец, сексом, потому что теперь им не смогли бы помешать ни приставучие сиблинги, ни предки, вдруг крайне забеспокоившиеся о половой осведомленности своих чад, ни даже мистер Пак, у которого будет хватать забот с головой и без них двоих.       Потому-то они пребывали в странном, неясном, но очень приятном предвкушении, размышляя о том, когда им может выпасть возможность познать взрослые удовольствия. Может, в домике, пока никого не будет? Может, ночью, у озера, что гладь будет серебрить холодный полумесяц? Может, также, пока все спят, – в распаренной душевой кабинке, под струями воды? Может...       И если Сону фантазировала о чем романтичном, Сонхун в своих влажных мечтаниях был не слишком искусен. Пока его сдобная спутница жалась к нему маленькой пташкой, он без устали пялился на ее сочные, аппетитные ляжки, сжимаемые так тесно, что при мысли о том, как чу́дно было бы просунуть меж ними член и потереться, в низу живота начинало ныть от нереализованного сексуального влечения. Проклятьем и благословением было то, что она надела эту невероятно короткую юбку, манившую поддеть край и рассмотреть, какого цвета на ней были трусики.       По прибытии на место школьники поспешили высыпать из автобуса, дабы размяться и вдохнуть свежий лесной воздух взамен того, что прогонялся в душном, нагретом солнцем салоне с едва работавшим кондиционером. Как было бы здорово не думать сейчас ни о какой учебе, а только гулять, исследуя лесные тропки, или плавать в озере, прозрачном и прохладном!.. Однако Джей не дал им засиживаться в своих домиках слишком долго, и вскоре ученическая ватажка двинулась прямиком в заповедный лес, захватив с собой все необходимые канцелярские материалы.       – Леса Миннесоты, как я вам уже рассказывал на занятиях, условно делятся на три экологические местности, – начал свое повествование учитель. – И каждая имеет свои особенности. Ближе к югу лес будет широколиственным, где преобладают дубы и буки. На западе его почти нет, потому что там земля прерий и равнин. На севере же, а точнее, на северо-востоке, где мы с вами сейчас находимся, леса смешанного типа, поэтому вокруг вы можете видеть не только хвою, но и листву. К примеру, клены, – с этими словами он, приостановившись, указал на одно из деревьев, бурно разросшееся своей зеленью прямо под голубой небосвод. – Красный, черный или сахарный.       – Это из него делают кленовый сироп, да? Из сахарного? – полюбопытствовала Сону, поднявшая с земли крупный пятиконечный лист и покручивая его за черешок. Ответ, конечно, лежал на поверхности, учитывая приграничную близость Миннесоты с канадскими территориями.       – Не только, но да, из него в том числе. С помощью специальных трубочек из деревьев получают сок, выпаривают, и так получается сироп. Ели и сосны, которые вы так же здесь видите, конечно, не так утилитарны для кулинарии, но для народной медицины – отличный природный источник эфирных масел и смол.       – А что это такое? Вот это, с черными ягодами, – увидев некий кустарник, поинтересовалась Вонхи, шедшая бок о бок с другой своей приятельницей, Минджу, что вечно была себе на уме и непринужденной болтовне предпочитала загадочное молчание.       – Крушина. Или, если по-научному, жостер слабительный, – ответил Джей, и когда группа подростков взорвалась смешками, недоумевающе поправил очки. – И ничего смешного. Лучше запомните, что эти ягоды есть нельзя. Не умрете, конечно, но... Будете маяться животами. Да и вообще, не ешьте то, что не можете точно определить.       – Можно подумать, нас в столовке кормят чем-то лучше, – не преминул заметить балагур Бомгю, отчего на лицах многих разделявших его мнение вновь появились улыбки. – Тоже потом со сральника всю ночь не слезаешь.       – Ну уж этим мог бы не делиться, – фыркнул Ёнджун, картинно морща нос, будто подобные темы оскорбляли его до глубины души.       – Но ведь правда! – встрял в разговор Субин, дружный с ними обоими еще один футболист, рослый, мягкий, как плюшевый медведь и совершенно безвредный, из-за чего он частенько становился предметом безобидных подколок. – Тренер заставляет нас есть тушеные овощи, а от них так крутит живот, что–       – Достаточно, – прервал Джей этот поток туалетных откровений, сопровождаемый хихиканьем девочек. – Мы поняли. Давайте сменим тему на что-то более... приятное. О! – произнес он куда более оживленно, заметив вдруг на раскинувшейся перед ними небольшой опушке поросль каких-то цветов, отдаленно напоминавших лаванду. – Взгляните, ребята. Это люпин. Его завезли в наши края из Европы, но он хорошо здесь прижился, и теперь является частью местного пейзажа. Поэты и сказители, тонкие натуры, нарекли его символом преданности и искренних чувств.       – А Вам он нравится? – поинтересовался вдруг Ники, до сего момента по большей части слушавший их гида. – Или Вы больше любите другие цветы?       С ответом мужчина нашелся не сразу. Он не был уверен, что именно заставило его так стушеваться: то, что вопрос возник столь неожиданно или же то, кто его задал. Сейчас Ники почему-то не сводил с него глаз, и пускай Джей не раз отмечал, каким пристальным и глубоким мог становиться его взгляд, направленный на него во время занятий, при повседневном или учебном общении, ему всегда становилось неловко. Не «странно», не «неуютно», скорее... удивительно. Почему он дарил ему такое внимание? Джей часто думал, что, может, с ним было что-то не так: оставил кофейное пятно на белоснежной рубашке, попачкал рукава пиджака мелом или что-то в подобном ключе, что выставляло бы его в комичном свете. Но сомнения оказывались пустыми, а Ники все равно что-то привлекало. Что?       – Я... не то, чтобы большой любитель цветов вообще, – признался он, наконец. – Не уверен, что могу судить. А впрочем... Наверное, мне больше нравятся розы.       – Понятно, – отозвался Ники неопределенно, и Джей ощутил облегчение, поняв, что допытываться, например, какие именно, тот не станет.       Впрочем, кое-кто более был увлечен друг другом, чтобы замечать нечто подобное. Сону не упускала возможности дотронуться до своего парня, а тот, в свою очередь, с большим удовольствием брался за изящную ручку, сплетая пальцы. Иногда, правда, приходилось все-таки вспоминать, что они не на свидании, а на практическом занятии, и запечатлевать (хотя бы схематично) то или иное растение, о котором им самозабвенно вещал учитель. Выходило с попеременным успехом, если быть честными, потому как ни у одного, ни у другой мысли совершенно не шли в академическое русло.       Сону сменила юбку на джинсовый комбинезон, о котором говорила: Сонхун еще ни разу видел на ней нечто подобное, и потому, еще в лагере, когда та вышла из домика девочек, залюбовался ею. На каждом его кармашке были нашивки – и на нагрудном, и на... задних: мягко облегавшие ее аппетитные формы, невыносимо короткие штанины вызывали весьма плотоядный интерес, пускай внешне Сонхун почти никак себя не проявлял. Однако блеск в цепком взгляде, непреднамеренное (ну, или почти непреднамеренно) какое бы то ни было присутствие близ выдавало его значительнее всяких слов. Впрочем, и Сону не оставляла без внимания то, во что был облачен Сонхун: легкая хлопковая майка-безрукавка обнажала его крепкие бицепсы, и один только их вид заставлял ее испытывать сладкое томление.       Продолжая таким образом свой рассказ и время от времени напоминая оживленной ребятне конспектировать и зарисовывать, Джей вел свое занятие. Все светлое время суток и вплоть до того, как на лагерь спустятся бархатные сумерки, лилово-розовые, хранившие тепло ушедшего дня, они посвятят изучению местной флоры (а если повезет, то, может, и фауны, хотя вряд ли кто-то из обитателей рощ, кроме белок, высунет из нор свои носишки), а завтра приступят к, собственно, описанию всего того, что они запомнили. Группа состояла из ребят, которые никак не планировали связывать свое будущее с естественными науками, выбрав базовый курс, а посему не было смысла чинить им дополнительные трудности: как классный руководитель, Джей и без того знал, кто куда собирался поступать, у кого какие были академические успехи и вообще какие у кого были способности. Например, Бомгю писал эссе по литературе так, словно уже практиковался в ведении газетных колонок, у Минджу отлично складывалось с математикой, а Ёнджун ярко проявлял себя в школьном театре, считаясь одним из лучших юных актеров. Про футболистов и говорить не приходилось: пускай едва ли кто-то из них мог похвастать выдающимся интеллектом, они с большим энтузиазмом выкладывались на поле, надеясь на спортивную стипендию. Джей искренне верил, что не было на свете бесталанных людей. Просто способности превратить скромную искру в уверенное потрескивающее пламя у каждого были разные.       Впрочем, все это было хорошо видно лишь с высоты опыта прожитых лет. Подростки, объятые гормонами, полнившиеся пылким максимализмом, желавшие вкусить жизнь во всем ее цвету, о подобном не думали. По большей части их занимали развлечения, легкие удовольствия и, конечно, любовь, заставлявшая бросаться в нее с головой, что в бездонный омут. Немногие воздавали должное усердной учебе и куда охотнее упархивали из-за книжек в объятия к своей половинке, стремясь постигать биологию и анатомию на практике, а не в теории. Сонхун и Сону – прекрасный тому пример: несмотря на подачу материала, они довольно быстро отвлеклись друг на друга и, плетясь теперь в конце, все больше обменивались всяческими взглядами и случайно-намеренными прикосновениями, будто мира вокруг них не существовало вовсе.       Тем не менее, периодически их все же вытягивали из этой уютной розовой неги. Джей, даром, что из-за близорукости не снимавший очки в массивной роговой оправе, высматривал в общей группке присутствовавших двух своих подопечных (именно их, Сону готова была поклясться!) так зорко, будто белоголовый орлан парочку малюток-полевок, всего-навсего-то чинно исследовавших лесные тропки. Будто они преступники какие, ей-богу! Учитель Пак, конечно, во многих отношениях был классным взрослым, но порой даже он вел себя... чертовски назойливо!       Вообще-то, чем дальше, тем больше Сону казалось, будто он специально пытался их разделить. Например, уже вечером, когда лекция подошла к концу, все вернулись в лагерь и принялись коллективно, кто как мог и умел, заниматься подготовкой к ужину, он не пустил ее вместе с Сонхуном и еще некоторыми учениками за материалом для костра, хотя, казалось бы, уж хворост-то собрать ей было под силу! Ну, и заодно улучить возможность обменяться со своим прекрасным принцем несколькими поцелуями наспех. Вместо этого она вынуждена была нарезать овощи, и не одна, а на пару с Юной, кто, пожалуй, более всех в школе вызывал у нее стойкую (и, справедливости ради, взаимную) неприязнь из-за того, что последняя, длинноногая красотка-чирлидерша, в свободное от кричалок и сальто время занималась тем, что без устали флиртовала с игроками школьной сборной, не обходя стороной и Сонхуна, который, казалось, в ее личном списке достижений был одной из заветных позиций – просто потому что был занят. Да и кем – такой булкой?       И пускай Сонхун не давал поводов для ревности, не заглядываясь на других девчонок, Сону не могла не переживать – а уж с тем, что они, встречаясь уже какое-то время, все никак не могли зайти дальше, чтобы стать, как настоящие взрослые, еще ближе, изредка ей казалось, будто все на свете против них, как двух влюбленных. Они – самые настоящие Ромео и Джульетта конца двадцатого столетия, только вместо семейств Монтекки и Капулетти против них были все жизненные обстоятельства.

***

      Ужин вышел импровизированный: ученики, привезшие с собой еду (а некоторые снабженные ею, будто поездка была не на уик-энд, а по меньшей мере, на неделю), хрустели снэками, поджаривали на разведенном костре сосиски и сыр, запекали завернутый в фольгу картофель и кукурузу, сооружали сморы из грэмовских крекеров, шоколада Hershey’s и подтаявшего от открытого огня маршмэллоу и запивали все это дело сладкой газировкой, соком или просто водой – кому по диетическим соображениям претил сахар.       Сопровождалось все это, конечно, всевозможными байками и страшилками, заставлявшими иных, особо впечатлительных, ежиться от неуютного чувства, словно в темных чащобах леса вокруг них укрывался кто-то хищный и ужасный, хотя бояться, по существу, если кого и стоило бы, так это не в меру любопытных (а иногда весьма даже грубых) енотов, шаставших по территории в ночное время.       – ... И тогда Клоун разрезал пареньку живот и вгрызся в его кишки! – рассказывал Бомгю, в чьих глазах горел такой неподдельный азарт, как если бы мысль о том, как сжирать кого-то заживо отзывалась в нем большим интересом. – Он чавкал внутренними органами и с аппетитом пожирал убитую жертву, будто она была горячей рождественской индейкой. Все вокруг было залито густой и сочной свежей кровью, и с каждым новым оторванным куском плоти ее становилось только больше!       – Ну хватит! – принялись взвизгивать на все лады девочки, морщась и изображая отвращение. – Противно!       – Еще бы, – с удовлетворением сказал Бомгю. – Можете представить, в том подвале как воняет разложившейся человечиной?       – Я тебя сейчас сам убью, если не перестанешь, – цыкнул на него Ёнджун, не меньше девчонок скривившийся от столь подробных описаний, и даже картинно замахнулся, показывая, что за ним дело не станет.       Бомгю на это лишь хлопнул себя по щекам обеими ладонями, изображая то ли Кевина Маккаллистера из фильма «Один дома», то ли «Крик» Мунка – о нет, мол, почтеннейший господин Чхве, только не ваш карающий кулак.       – Ну-ну, ребята, – миролюбиво унял их Джей, ставший после ужина куда более расслабленным и душевным. – Не ругайтесь. Давайте закончим со страшными историями, а то вы потом не уснете.       – А чем тогда заняться? – спросила Лия, подруга (или, лучше сказать, вечная правая рука) Юны, хотя уж кто-кто, а она недостатка в занятости не испытывала, помогая приятельнице вести полевые заметки (или, лучше сказать, делая их вместо нее, праздно гулявшей, будто на экскурсии). А сейчас ей приходилось, к тому же, отмахиваться от комаров, которых, диких, голодных и назойливо жужжащих, словно бы совсем не пугал дым от костра.       Джей задумался, а спустя непродолжительные мгновения молчания просиял:       – У смотрителя в домике есть гитара! Я, конечно, играть не умею, но знаю, кто отлично справился бы вместо меня. Хисын, ну-ка! Сыграешь нам с ребятами что-нибудь?       Все любопытствовавшие взгляды тут же оказались прикованы к упомянутому; тому же, казалось, все было нипочем, и он равнодушно пожал плечами, не выражая ни протест, ни какое-либо активное согласие. Однако отнекиваться и набивать себе цену он не стал, и через некоторое время вновь восседал среди других ребят, обстоятельно занимаясь настройкой своего инструмента.       – Ну, что желаете? – флегматично осведомился он, покончив со всей подготовкой. – Depeche Mode, Spice Girls, The Cure? Соло Джими Хендрикса не обещаю.       – Никто и не просит, – едко заметила Вонхи, тем не менее, изрядно заинтересованная.       – А я уверен, что ты отлично сыграл бы! – поспешил горячо поддержать выступавшего душка Джей.       Хисын на это лишь усмехнулся и провел по струнам, настраиваясь на нужный лад. Начал он негромко, и поначалу его голос несколько терялся в общем шуме, однако постепенно, когда все стали прислушиваться к нему, его звучание приобрело бо́льшую уверенность.       – «... и я не верю, что хоть кто-то чувствует к тебе больше, чем я...», – пропел он, наигрывая собственную аранжировку хита группы Oasis о любви, что заставляла лирического героя (или не только его?) испытывать смятение: а что как если объект его сердечных волнений не ответит взаимностью? Он казался невозмутимым, однако вкладывал в игру что-то неуловимое, важное, личное, что было предназначено лишь одному человеку и сокрывалось от всех прочих.       Неизвестно, считывала ли сей аккуратный намек Та, которой предназначались эти строки, но Сону нашла их очень романтичными: прижимаясь к Сонхуну, сидевшему рядом с ней, в один момент она подняла на него влюбленный взгляд, и блеск ее глаз все рассказал сам. «Я тоже люблю тебя больше всех», сообщила она, безмолвствуя, а затем поспешила спросить, конечно же: «А ты меня?». «И я тебя», тут же ответствовал ей Сонхун, смущенный, воодушевленный, и не преминул провести раскрытой ладонью по изгибу бедра своей девушки, незаметно для всех пододвигая ее к себе еще ближе. В условиях, в которых им никак не давали побыть только вдвоем, толику удовольствия им доставляли даже такие тайные (ну, или почти тайные, ибо о том, что они встречались, кто только ни знал) маленькие жесты.       – «... И возможно, Ты – та, кто спасти меня сможет, В мыслях у меня Только ты одна», – перешел меж тем к припеву Хисын, а после, сняв пару финальных аккордов, закончил, чтобы не томить публику, и без того утомленную длинным активным днем на свежем воздухе, продолжением не самой оптимистичной песни. – Ну, типа того.       С подачи Джея раздались дружеские аплодисменты и одобрительные возгласы. Хисын никогда особенно не стремился к публичности, и уж точно мало кому успел продемонстрировать свои таланты, которые считал довольно скромными, но все-таки, как ни крути, ему было приятно, поэтому, вновь ударив по струнам, он с едва заметной улыбкой сказал:       – Ну, похандрили и хватит? – и с этими словами он начал хорошо знакомый многим бодрый наигрыш «Basket Case», что, в частности, немало воодушевило неугомонного Бомгю, чьи отросшие по плечи волосы с редкими мелированными прядями выдавали в нем большого любителя всего неформально-альтернативного.       – Да, сучечка! – его рука с известным многим панковским жестом из указательного и маленького пальцев взмыла вверх.       – Чхве Бомгю! – мгновенно отреагировал оторопевший Джей, стремясь воззвать к порядку, хотя, уж говоря по правде, за годы практики он слышал и не такое от своих подопечных. – Что еще за лексикон?       – Да бросьте, учитель Пак, – благоговейно улыбнулся Бомгю, нисколько не стушевавшийся. – Сделайте скидку хотя бы разок, мы же не в школе.       – И все равно, прошу, давай не так экспрессивно, – пробурчал старший, тем не менее, уступая: в конце концов, когда не вести себя безбашенно и безрассудно, если не в юности?       Придерживалась того же мышления и наша парочка голубков, решившая, что увлеченная компания вполне обошлась бы сейчас без их присутствия, а вне сторонних любопытствовавших взглядов им было бы всяко куда больше свободы. Первая на это намекнула Сону, незаметно дернув Сонхуна за край олимпийки: завладев его вниманием, она характерно посмотрела в сторону леса, чья густая зеленая поросль деревьев и кустов позволила бы им скрыться от одноклассников и, главным образом, от учителя, который отчего-то вдруг заделался большим блюстителем юношеского благочестия.       Сонхуну не надо было повторять дважды – благо, они были не на физике, где бал правил зазнайка Джейк, парень с их параллели, очкарик и большой зануда (но у того и биология была углубленного уровня, в отличие от них всех – именно поэтому его, несомненно, «приятной» во всех отношениях персоны сейчас здесь не было, и никто не говорил через каждую фразу «Ну, вообще-то…», поправляя очки в крупной роговой оправе). Поэтому, весь вытянувшись что струна, он сделался вдруг особенно непринужденного вида, ни в коем случае, конечно же, не выдавая себя, и затем, поняв, что в их сторону никто не смотрел, осторожно поднялся со своего места, следуя за маленькой партнершей по преступлению.       Однако только было они попытались скрыться в гостеприимно раскрывшей свои объятия ночной чаще (что может быть романтичнее ночной прогулки под луной!), как их тут же обнаружили.       – Так боишься темноты, что берешь с собой своего парня? – осведомилась Юна смешливым звонким голосом, разумеется, сразу смекнувшая, куда обыкновенно влюбленные удаляются по двое; как-либо подпортить чужую «малину», тем более, той, кто раздражала ее одним своим видом, думалось ей естественным ходом вещей.       – Ребята, а вы куда? – тут же обернулся на беглецов Джей, едва успевший подумать, как хорошо все проходило и все было у него под контролем.       – Мы, эээ... – попробовала было спасти положение Сону, но никаких более-менее вменяемых оправданий сходу придумать так и не смогла, и потому, раскрасневшись будто мак, принялась теребить руки.       – Мы хотели погулять! – поспешил на выручку своей принцессе Сонхун, брякнув первое, что пришло ему в голову – отмазку вполне логичную, надо заметить. – Эээ... Ничего же?       – Уже очень поздно, лучше не надо, – покачал головой учитель, подразумевая, очевидно, не столько даже беспокойство за то, что его подопечные могли заплутать в темноте, сколько факт того, кто именно желал пойти в самоволку: не хватало еще стать косвенным виновником подростковой беременности. – У нас и отбой совсем скоро. Нагуляетесь еще завтра, как только сдадите практику. Договорились?       Предлагая сие соломоново решение, он располагающе улыбнулся, мол, уж не обессудьте, и тем двоим не оставалось ничего кроме как принять его условия. Но уже после, когда с ужином и песнями под гитару было покончено и все начали расходиться, они задумали новую вылазку – на этот раз глубокой ночью, невзирая на все увещевания старшего.       – Давай дождемся, когда все уснут, и встретимся на берегу, – заговорщицки зашептала Сону; Вонхи и Минджу, стоявшие чуть поодаль, ждали ее, чтобы вместе пойти в домик девочек, и потому говорила она, торопясь. – Ладно? Я так скучаю по тебе...       В подтверждение своих слов, произнесенных почти огорченно, она на несколько благословенных мгновений прижалась к Сонхуну, и он ощутил себя на седьмом небе, почувствовав тесную близость с ее круглой грудью. Весомые аргументы, хотя в Сону он, разумеется, ценил не это. Не только это, если точнее. У нее были и прочие... достоинства.       Итак, наконец-то никто не смог бы им помешать! Ночью, когда все видели сны, они намеревались выбраться из своих домиков и броситься в объятия друг друга. И неугомонный учитель ослабил бы свой надзор, и иные одноклассники не совали бы в их дела свои длинные носы. Оставалось только дождаться, когда все бы уснули, а они, бодрствовавшие, тихо выскользнули бы навстречу приключениям.       Сонхун, закаленный тренировками спортсмен, если чем и мог похвастать, так это выдержкой. Не заснуть, тем более, когда в домике даже после отбоя был слышен непрестанный треп Бомгю, и в гробу нашедшего бы себе собеседника? Раз плюнуть! Сам он во всеобщих обсуждениях особого участия сейчас не принимал и все фантазировал о том, как через час-другой (ну, или когда там болтуны угомонятся) вновь обнимет свою нежную милую девочку и поцелует ее, всегда так трогательно тянувшуюся к нему и привстававшую на пальчики, потому что их разница в росте – не шутка. Сону едва доходила ему макушкой по широкие плечи, и потому ей вечно приходилось задирать голову, глядя на своего кавалера. Ну, а Сонхуну приходилось сутулиться, подаваясь к ней – и все ради того, чтобы припасть к ее розовым и влажным от блеска приоткрытым губам...       Лежа на кровати, дабы не вызывать ни у кого подозрений, Сонхун прикрыл глаза только лишь для того, чтобы лучше себе это представить и абстрагироваться от сторонних хихиканий и шуршаний. Всего-то на чуточку... чтобы по итогу, замечтавшись, не заметить, как веки его слипаются все сильнее, и вот уже он, сморенный накопленной за день усталостью и теплыми мыслями о том, как трогает Сону, забравшись рукой ей в трусики, крепко засыпает. Утопая в мягкости подушки, ему думается, что он лежит на молочных сочных ляжечках своей подруги, а плед, в который он кутается прохладной ночью – ее юбка, которую он приподнимает, чтобы...       Все дальнейшее он видит в своем долгом-долгом сне, продлившемся вплоть до побудки поутру.       Но будет несправедливым не рассказать о том, как эту ночь провела сама объект мокрых мечтаний. Так что же Сону? Она не стала скрывать от подруг, что у нее с Сонхуном должно было состояться ночное свидание, и если Минджу понимающе улыбнулась, ничего не сказав, то Вонхи, вздохнув, посетовала, что она совсем уже потеряла голову – впрочем, совсем быстро она сменила гнев на милость и дала Сону, вовсю наводившей марафет, воспользоваться – теперь своим – мистом, чтобы пахнуть не горелым костром, как они все, а сладко, как конфетка. Сону так растрогалась, что немедленно стиснула лучшую подругу в объятиях.       К тайному рандеву на берегу лесного озера она подготовилась не хуже, чем если бы они с Сонхуном были в городе и отправились куда-нибудь в молл или в парк развлечений: она расчесала свои короткие светлые волосы, стриженные под каре, поправила челку и пряди по бокам, а кроме того, украсила прическу заколкой с кружевным белым бантиком. Принцесса даже в лесных дебрях должна была оставаться принцессой, как она считала, и потому воспользовалась также пудрой, румянами и блеском для губ, приглашавшим к поцелуям. Никто – и, уж тем более, Сонхун – не устоял бы.       Желая скоротать время, она принялась за книгу: вообще-то, она не то, чтобы любила читать, но в основном это касалось ужасно скучной школьной литературы, а вот против подростковых или любовных романов она ничего не имела, а потому не без интереса погрузилась в выдуманные романтические перипетии. Однако совсем скоро ее начало клонить ко сну, а кроме того, надо было гасить свет. Сону, точно так же, как и ее парень, находясь в постели, решила просто полежать, поразмышлять о том о сем, решить, что попросить у Сонхуна в подарок на очередную маленькую дату их отношений, и со всем этим она... Ну, разумеется, взяла и уснула. Свежий воздух и активные пешие прогулки совершенно измотали ее, настоящую городскую малышку, привыкшую ходить разве что от станции метро до парка, от парка до кафе, от кафе до магазинов, а после – обратно. А, ну и школа иногда, конечно же.       Так и получилось, что ни один, ни другая, не появились на условленном месте встречи, и потому за завтраком, состоявшим из кофе и бейглов с маслом, не уверенные, как следовало себя вести, держались скованно и будто бы затаившись. Едва ли бы, конечно, последовали бурные выяснения, но выглядело это, думалось и ей, и ему, как-то не очень красиво и хорошо. Да и выходило, что они упустили шанс на свидание. Очередной, черт возьми, шанс.       Сонхун пошел виниться первым: видя, что Сону к нему не торопилась, он, святая простота, подумал, что она на него дулась, как делала много раз, обижаясь на какую-то дурацкую шутку, на не сказанный комплимент или попросту потому что у нее было плохое настроение («Это ПМС», заявила однажды со знанием дела его девятилетняя сестрица – хотя уж ей-то откуда было об этом знать? – когда стала случайным свидетелем того, как парочка из-за чего-то повздорила, и Сону, заплаканная, стремительно выбегала на выход их квартиры). Однако сейчас ей было из-за чего расстраиваться, в общем-то, потому что он, как дурак, все проспал.       – Сону, – осторожно тронул он ее за рукав футболки, и девчонка чуть не подпрыгнула на месте, не ожидавшая, что к ней так тихо подойдут со спины. – Ты... сердишься, да? Прости, что я не пришел! Я случайно уснул... Я просто очень устал за день, и...       Он замялся, не зная, что в свое оправдание мог бы сказать еще, и теперь вверял себя чужой милости.       Чего Сону совершенно не ожидала, так это того, что: а) она окажется не единственной проштрафившейся, б) Сонхун любезно предоставит ей карт-бланш выйти сухой из воды. Было что-то такое очень трогательное в том, что он извинялся первым – он вообще частенько шел на мир скорее своей порой излишне чувствительной половинки, ставя разум выше сердечности. Это говорило о том, что ему было не все равно на нее и все ее переживания, пускай сама Сону после нередко признавала их пылкость и незначительность.       – Ну... – произнесла она, все еще ломаясь для вида. – Я очень расстроилась из-за того, что ты не пришел... Так ждала тебя…       – Прости, – вновь извинился Сонхун, неловко перетаптываясь с ноги на ногу. – Правда, я только на пару секунд глаза закрыл. Думал о тебе... А потом взял и заснул.       – Ладно уж... – скромно улыбнулась милая обманщица, а затем, изящным жестом словно бы невзначай поправив прическу, поинтересовалась: – А что думал?       Сонхун немного помолчал, будто раздумывая, чем именно мог поделиться, а после, склонившись к Сону, нашептал ей на ухо некоторые особенно горячие детали того, чем он желал бы с ней заняться. Он не стал опускать даже те подробности, которые смущали его самого, потому что ему неожиданно очень понравилось произносить, пусть и едва слышно, столь грязные словечки. Ну и потом, ведь он откровенничал со своей девушкой. Что было в этом такого постыдного?       Стремительно заалевшее лицо Сону надо было видеть. Ее глаза распахнулись в изумлении, а сама она замерла на месте, не зная, куда себя деть.       – Дурак! – ляпнула она первое, что пришло на ум, когда Сонхун закончил и чуть отстранился, глядя на нее сверху вниз, влюбленно и немного игриво; ни разу не будучи ханжой или недотрогой, она попросту не ожидала, что ее парень поведает ей нечто подобное, когда они были буквально на людях.       Но все же это было... очень соблазнительно! Пускай и ужасно смущающе. Сону, вдруг очень застеснявшаяся, шлепнула наглеца по груди – не сильно, так, для острастки, чтобы не вздумал больше заводить такие разговоры при всех и так внезапно. Однако это совсем не значило, что она была против них, например, чуть позже, один на один... и потому лукаво, что лиса, она улыбнулась возлюбленному и бегло облизнула кончиком язычка розовые губы, намекая, что не отказалась бы от поцелуя на десерт. Расправиться бы только с практикой!..       Как и подразумевало расписание, после утренней трапезы все разбрелись оформлять вчерашнюю лекцию в удобоваримый вид: Джей более чем подробно расписал ученикам, что он хотел видеть в сданных материалах (хотя кое-кто слушал вполуха, больше интересуясь переглядываниями), к какому времени и в каком формате.       – Ну, не падайте духом, – приободрил учитель старшеклассников, не слишком-то воодушевленных предстоящей работенкой. – Чем раньше закончите, тем скорее сможете залезть в озеро. Поэтому постарайтесь как следует, и будете свободны как птицы.       Что и говорить, мотивация была отличной, учитывая, в каком зените солнце стояло с самого утра: свежая прохлада воды так и манила окунуться, подурачиться, устроить заплыв или хотя бы просто походить помочить ноги, если кто-то, как Субин, не умел плавать и озерным глубинам предпочитал сушу. Да и едва ли Джей требовал от своих учеников детальных ботанических трактатов, будучи к ним, «непрофильникам», более чем лояльным, так что какие-то пара-тройка часов – и с обязательными учебными делами, совершив последний рывок, можно было распрощаться.       И вот, собрав, наконец, стопку тетрадей, исписанных особенностями лесной Миннесотской флоры и сдобренных иллюстрациями, графичными или детальными, кто был во что горазд и на что хватало усердия, Джей дал ребятне добро на то, чтобы вволю поплескаться в озере. Не успел он напомнить им про правила безопасности («Далеко не заплывать! Никого – даже в шутку, Чхве Бомгю! – не топить! Безвылазно не сидеть, не то простынете!»), как младшие с радостными восклицаниями бросились сбрасывать с себя одежду (и когда только успели переодеться в купальники?), чтобы с разбега прыгнуть в воду, прохладную ближе ко дну и нагретую солнцем на поверхности. Сам же учитель, добро посмеявшись над их пылом, остался на берегу: усевшись на раскладной стул в тени раскинувшихся близ берега ветвей самых разных деревьев, он вооружился ручкой и стал проверять сданные конспекты, время от времени поднимая голову, близоруко щурясь и поправляя прямоугольной формы очки, то и дело сползавшие ему на кончик носа.       – Не жарко тут Вам? Хотите, принесу газировки?       На сей раз голос прозвучал не где-то вдалеке, а совсем рядом: мужчина оторвался от тетрадей и вдруг обнаружил, что к нему подошел Ники. Вода стекала по его телу, подтянутому, смугловатому от загара, отлично сложенному (о, спорт, ты – жизнь!), мокрые волосы были убраны со лба, делая его похожим на какого-нибудь красавчика-серфингиста, по которым Джей сох в свои школьные годы – ну, то есть, без шансов. Длиннющий как шпала и невероятно красивый, что юный олимпиец, парень смотрел на него сверху вниз и, казалось, искренне интересовался его самочувствием. Это было бы даже мило и все такое, если бы меж ними не было столь вопиющей разницы в возрасте и в положении.       – О... да нет, спасибо, – поблагодарил его Джей. – А ты? Не замерз? По-моему, вода ледяная.       – Да это Вы просто мерзнете постоянно, – легко рассмеялся Ники.       – Ну, сейчас, как видишь, оделся вполне по погоде, – ответствовал ему собеседник, облаченный в светлые хлопковые шорты до колен и такую же рубашку с коротким рукавом.       Ники, бесстыдник, окинул его таким масляным взглядом с ног до головы, что Джею захотелось оттянуть края шорт аккурат к голым лодыжкам, откуда и началось зрительное путешествие младшего. Он-то, между прочим, ни на какие выпуклости в чужих, липнувших к телу мокрых плавках, не пялился!       – Иди, иди, – издал неловкий смешок вогнанный в краску учитель, небрежно махнув рукой. – Не отвлекай, а то мне еще половину проверять.       – А мое уже проверяли? – тут же полюбопытствовал Ники, наклоняясь ближе в попытке разглядеть, чей именно конспект правился в эти самые мгновения. Вот же неугомонный!       – Уже проверил, – поспешно сообщил ему Джей, прикрывая тетрадь рукой.       – И что поставили?       – Секрет. Потом узнаешь, как закончу со всеми.       – Надбавьте балл за то, что я Ваш самый любимый ученик! – бросил ему Ники напоследок, одаряя беззаботной белозубой улыбкой перед тем, как вновь присоединиться к своим одноклассникам.       – Подрисовать к его «A» «плюс», что ли... – пробормотал Джей себе под нос, тепло усмехнувшись и покачав головой.       И пока он был занят бумажной работой, вокруг кипела и играла сама жизнь: молодежь, сбросившая с себя вес «обязаловки», наслаждалась погодой и маячившими прямо перед самым носом каникулами, потому что тест мистера Пака был последним в их программе – так что, можно сказать, у них уже начался ученический отпуск, и ничто боле не висело над ними. Теперь лето наступило для них по-настоящему, и все были этому ужасно рады.       Лето крылось в лучистом ярком солнце, во всплесках воды, в громком смехе и болтовне – в самой бурлившей и переливавшейся всеми красками юности. Оно пряталось в шумевшей от ветра изумрудной листве, в ароматах дикорастущих цветов, оглаживало ребячьи плечи загаром и усыпало лица крохотными веснушками, а кроме того откликалось в душах всех влюбленных, находившихся рядом со своими партнерами.       Для Сонхуна лето значило «Сону» с ее июльским днем рождения, с ее светло-золотистым пшеничным блондом, с ее невинным блеском в глазах, обрамленных длинными ресницами, с ее молочно-белым вкусным телом. Сейчас, когда его девушка была в купальнике, что больше выглядел как маленькие кусочки ткани, прикрывавшие спелые формы и охватывавшие ее грудь и бедра тонкими веревочками, лето снизошло на него испепеляющей жарой, стало проверкой на прочность духа, потому что тело сдалось первым, возбудившись и напрягшись в сладком томлении.       И если ее по-детски милое лицо с мягкими зефирными щечками вызывало в нем почти братское желание расцеловать каждую из этих щек, то мягкий животик, изгибы бедер и полная грудь, чудом сдерживаемая бретельками купального лифа и пружинисто подпрыгивавшая всякий раз, когда прехорошенькая, но беспечная обладательница предпринимала какое-либо активное действие, воспламеняли в нем, не в мальчике, но в мужчине, непомерные сексуальные аппетиты. Колеблемый от любого движения сладкий сливочный пудинг: в каждой второй кофейне можно найти такого круглого белого зайчика, а у Сону в лифчике таких было аж два – вон, еле скрывались за бело-голубыми полосатыми треугольничками. Сонхун бы лишь смотрел и смотрел и смотрел и смотрел бы на это волнующее сердце и член зрелище, и то, что Сону, судя по всему, совершенно не представляла, как выглядела со стороны, заставляло его испытывать совершенно звериное желание тут же ее зажать.       Ну, или хотя бы даже поцеловать, пускай на людях они не заходили дальше тесных «обжимашек»: Сону не имела ничего против невинных поцелуев в щеку, но горячо исследовали языками рты друг друга возлюбленные обычно вне сторонних взглядов, потому что, начав, они никогда не могли вовремя остановиться. А потому, учитывая их обоюдную пылкость, лучше было не рисковать – если только, конечно, это не отдельное помещение или хотя бы комнатка, где им никто бы не смог помешать. Да пусть бы и угол, право!..       Сонхун обнаружил такое место совершенно случайно – еще накануне вечером, когда он и еще несколько ребят выискивали в лесу горючий материал. На некотором отдалении от лагеря, куда он, пребывая в задумчивости, ненароком забрел, стояла заброшенная сторожка – крохотный такой деревянный домишко, на крыше которого гнездовались лесные птички, а дверные петли от времени успели порядком проржаветь. Внутри не было следов обитания, кроме тех, что оставил за собой предыдущий владелец: одному только богу было известно, что с ним произошло... Бомгю всенепременно бы поведал леденящую кровь историю, но Сонхуну оставалось лишь гадать, пускай он был не из пугливых и никак не связал отсутствие здесь смотрителя с какими-либо потусторонними вмешательствами. В конце концов, того ведь всего-навсего мог загрызть случайно забредший на обжитые территории барибал, прельстившийся запахом еды.       Домик пустовал уже какое-то время, и в том Сонхун убедился на следующие сутки, улизнув в лес проверить, не появился ли там кто за ночь. Но единственным живым существом поблизости оказался еж, сердито скребущийся маленькими коготками по древесной обивке, а кроме того, при свете дня он увидел пыль толщиной едва ли не в сантиметр, укрывавшую собой ту редкую мебель, что здесь находилась. Очевидно, что здесь давненько никто не появлялся, и с тем им с Сону открывалась прекрасная перспектива претворить в жизнь то, чего уже так давно хотели они оба.       К слову о. В углу, вместо кровати, лежал плотный высокий матрас. На удивление, вполне чистый, хотя Сонхун все-таки счел нужным расстелить по его поверхности плед, обнаруженный в одном из ящиков. Что и говорить, предыдущий сторож (упокой господь его душу, если его и впрямь съел голодный медведь) был хозяином вполне неплохим, держа (относительно) чистые вещи на случай неожиданных визитеров. На самом деле, лично Сонхуну было бы все равно, но его прекрасная дама, не такая неприхотливая, воспротестовала бы и раскапризничалась: порой Сону была той еще принцессой на горошине, однако ее по уши влюбленный кавалер считал это забавным и нисколечко не раздражался.       В общем, для полной картины не хватало только содовой и чипсов в качестве романтического ужина. И пары-тройки свечей, хотя учителя Пака хватил бы удар, если бы он узнал о таком ужасающем попрании всех правил пожарной безопасности. Но, если честно, Сонхун бы нарушил что угодно, если это обещало ему долгожданное свидание с его самой красивой на свете девочкой.       А последовало оно совсем скоро: когда послеобеденное солнце стало постепенно клониться к своему закату, а купавшиеся вылезли из воды обсыхать и переодеваться, Джей, к тому моменту закончивший с проверкой конспектов и оставшийся весьма довольным, объявил, что все потрудились на славу и он всеми очень гордится. Тогда-то, перед ужином, он и предложил ребятам провести свободное время кто как хотел – а это значило, что одной небезызвестной парочке можно было свободно переходить от теории к практике, не сковывая себе какими-либо общими интерактивами по типу разбивавшего столетнюю дружбу Уно, который тут же предложил Субин, или обыкновенного волейбола.       Тогда-то Сонхун и Сону, сбежав прямиком в лес, смогли заняться тем, чего хотели по-настоящему сильно.       ... Ну, или почти смогли.       Нет-нет, сам домик показался Сону по-своему милым: она высоко оценила то, что Сонхун позаботился об их «ложе» и вообще восхитилась его находчивостью, потому что она, растяпа, «уж точно проворонила бы нечто подобное!». И все поцелуи и прикосновения были волшебны и чувственны: все в ней трепетало и млело, когда ее парень так уверенно и при этом осторожно, словно боясь как-либо причинить боль, держал ее в своих руках, сминал желанное тело, мягкое, как теплая, только что испекшаяся душистая сдоба, наслаждаясь податливостью и каждым сочным изгибом. Но...       Сону, не удержавшись, всхлипнула, когда Сонхун, расстегнув ширинку своих джинсов, достал напрягшийся крепкий член и буквально вложил его в изящную белую ручку своей возлюбленной: она впервые дотрагивалась до него не через одежду, а напрямую, во всем его прекрасном первозданном естестве. Все это будоражило ее столь сильно, что скоро ее хлопковые розовые трусики, надетые в тон к юбке, предмету одежды чрезвычайно удобному для всяких романтических свиданий, намокли – и Сонхун, не преминувший залезть в них одной рукой, смог в этом убедиться, начав ласкать Сону кончиками пары пальцев.       Это было столь приятно, что она негромко, но сладко и нежно, застонала. А затем еще, еще, не забывая при этом водить подрагивавшей ручкой по члену... И через несколько мгновений к ее голосу присоединился неожиданный, почти жалобный резкий выдох, а руку вдруг всплеском оросило что-то горячее. Сону словно бы очнулась ото сна, тут же воззрилась сверху вниз, а затем – прямо, на Сонхуна, который, неожиданно и внепланово быстро кончивший, и слова не мог из себя исторгнуть.       – Сону... Я... – затем выдавил он из себя, видя, что его девушка только и могла в эти мгновения что беспомощно хлопать ресницами, приоткрыв влажный рот и глядя на него во все глаза. Он резко отстранился, не зная, что вообще говорить и как себя вести. – Слушай, я... случайно, ладно?       – Н-ничего... – отозвалась Сону, все еще не знавшая, как ей надо было реагировать. – Все... в порядке, правда! Мы просто... Только начали ведь...       Видя, что Сонхун отчего-то тут же сделался весь холодным и отстраненным, она тут же попыталась оправдаться, надеясь, что не сболтнула по неосторожности какую-нибудь ерунду: у парней, как она знала из «Космо» и всяких таких подобных женских журналов, этот процесс вообще был порой непредсказуем. Они могли или финишировать раньше времени, или не кончить вовсе, оставаясь, ну... неготовыми. В таком случае, отлично, что у них случился хотя бы какой-то результат, пускай и преждевременный.       – Я имею в виду, ничего страшного! Правда! – сказав это, она незаметно обтерла руку о плед. – Я не обиделась. Давай, ну... продолжим?       Порозовев, она осторожно подалась вперед, чтобы прикоснуться к Сонхуну поцелуем и тем дать понять, что все в самом деле в порядке и никаким глупым мелочам было не убавить ее влюбленности и не изменить расположения. К тому же, она по-прежнему была разгорячена и очень хотела продолжить начатое, и произошедшее ее ничуть не задело.       Однако Сонхун оставался в странном смятении, которое не торопилось в нем униматься. Крайне возбудившись от вида Сону в тесном бикини, он быстро кончил – что, впрочем, было вполне объяснимым: не раз спускавший себе в руку от фантазий о своей девушке в облачении даже чуть более приличном, увидев ее в столь соблазнительном виде, он мгновенно испытал мощный чувственный разряд, прошедшийся по его телу с ног до головы, но дабы не попасть в неловкую ситуацию, вынужден был подавить любой ход мыслей в непристойное русло. Неудивительно, что, оставшись один на один с этой хорошенькой чаровницей и впервые ощутив ее касания не через одежду, он не удержался. Но сейчас это была не просто мастурбация в постели или в душе, это был их с Сону первый раз, и он просто не мог ударить в грязь лицом.       Он много раз представлял себе, как это будет. Точно так же, как и сейчас, они будут много и долго целоваться – так влажно, что Сону примется тихо постанывать в нетерпении, а потом он начнет раздевать ее – расстегивать пуговки на блузке, молнию на юбке, спускать трусики к щиколоткам, чтобы, раздвинув ей ноги, затем нависнуть над ней и...       В его снах и мечтаниях, сопровождаемых отчаянной дрочкой и сбивчивым дыханием, все всегда было горячо, красиво и по-своему просто – идеально. Мало кто представлял, как во время прелюдий и акта у него что-то шло наперекосяк и получал от этого истинное наслаждение. Сонхун не был исключением. Ему было не слишком важно, как именно это должно происходить, но уж точно совсем не так, как вышло это у него сейчас, когда он, как последний зеленый «скорострел», кончил раньше, чем все вообще успело начаться. И хотя Сону вела себя как ни в чем не бывало, целуя его, оглаживая плечи и трепетно прижимаясь, сам он ощущал себя нескладным и неумелым. В футбольных матчах он никогда не сдавал позиций, даже если положение казалось шатким. На любовном же фронте даже малейшая оплошность думалась ему чудовищной осечкой.       Конечно же, эти волнения сослужили плохую службу: теперь, после того как его первичный необузданный пыл несколько иссяк, бурно излившись, он не мог сосредоточиться и настроиться на нужный лад, что не прибавляло уверенности ни ему, ни его партнерше. Их ласки были хороши, нежны и взаимны, но с тем, что происходили те на фоне неуклюжей недосказанности, они не могли воспламенить в них того, что обыкновенно служило зачином для томительно-сладкой близости.       Проще говоря, Сонхун не смог быстро зареспауниться после первой разрядки, и у них ничего не вышло.       Наверное, Сону очень хотелось бы поплакать, но даже такая рева, как она, понимала, что сейчас это будет неуместным. Поэтому она силилась делать вид, будто ничего не произошло, и что это не на нее у кого-то «не встал». Все в полном порядке, просто ее парень ее не хочет – хотя, вполне вероятно, что дело было лишь в том, что тот перенервничал. Ну, или, может, оказавшись с ней в одной постели (зачеркнуто: продавленном, пыльном, старом матрасе), вдруг осознал, что она его не привлекает так, как раньше. Иногда чувства могли угаснуть, и пускай это казалось жестоким, это встречалось куда чаще, чем можно было подумать.       В их паре это она всегда была той, кто отвечал за эмоциональный фон: Сонхун, менее восприимчивый, в этой неотъемлемой составляющей любых отношениях был профаном и вверял все чувства Сону, умевшей проявлять и принимать их. Пусть порой она совершенно по-детски капризничала или обижалась – мелочи жизни. Для Сонхуна даже «плюс», потому как он не считывал тончайшие перемены в настроениях, и яркая демонстрация весьма облегчала ему существование. Вот Сону хмурится, скрестив руки на груди, вздергивает хорошенький носик и картинно отворачивается – значит, она чем-то недовольна. Вот Сону звонко смеется, тормошит его, щиплет и дурачится, играясь – значит, у нее отличное настроение. Вот Сону, расстроенно сведя брови к переносице, принимается всхлипывать, а потом горько плачет, как маленькая. Во всех этих случаях Сонхун знал, что делать: немного (совсем чуточку!) подождать, пока схлынет первая волна эмоций, а затем обнять ее, прижимая к себе и сообщая все, что испытывал сам – влюбленность, привязанность, искреннее обожание. Беспроигрышный вариант для обеих сторон.       А сейчас все стало сложным и неясным, как если бы голубое небо заволокли напитанные дождевой влагой тяжелые облака. Сонхун не знал, куда себя деть, нервно думая, что выглядел посмешищем в глазах той, кто так ему нравилась, и потому был невесел и хмур что те серые тучи. Было совершенно непонятно, о чем Сону думала, кем считала его после случившегося, но что он счел бы оскорбительнее всего, так это если бы она принялась его жалеть. А может, именно потому она и молчала, что жалела его и не могла представить, как это выразить? Как это не могло бить по его мужскому эго?       Сону молчала не из жалости, угнетаемая совсем иным. В ее голове накручивались одна на другую нерадостные мысли о том, что она уже была не нужна партнеру, туго переплетаясь меж собой и напоминая, что пускай она и была, без сомнений, очень хороша собой, всегда находились те, кто был лучше. Не надо было далеко ходить – вон, те же чирлидерши, среди которых ненавистная ей Юна. Длинноногие, спортивные, подтянутые – а главное, всегда бок о бок. Удобно, что и говорить. С учетом того, сколько Сонхун проводил времени за тренировками, целясь на спортивную стипендию при поступлении в университет, кто-то из них могла примелькаться больше остальных и увлечь его за собой. Встречаться с популярным спортивным красавчиком – ну и нашла же ты напасть свою блондинистую голову, Ким Сону!       Мучимые каждый своим беспокойством, в конечном итоге, они решили не делиться ими друг с другом: Сону изобразила почти библейскую кротость, подавляя отчаянное желание высказать переживания на свой счет, а Сонхун, не хотевший выглядеть слабаком еще больше, чем он уже себя мнил, нахмурил темные брови, делавшие его в эти мгновения суровее обычного – тоже, знаете ли, не располагало к задушевному диалогу.       «Наверное, я ему больше не нравлюсь», думала Сону, семеня рядом со своим рослым спутником и не поднимая на него глаз, готовых вот-вот наполниться слезами.       «Наверное, она считает меня ничтожеством», думал Сонхун, ожесточенно пиная попавшийся на дороге мелкий камушек: ух с каким воодушевлением вместо него он вдарил бы сейчас по мячу!       «Наверное, он(а) уже не хочет со мной встречаться», думали оба, ощущая себя самым препаршивейшим образом. Испытывавшие разочарование не друг в друге, но в самих себе, они не знали, как быть, что говорить и чем спасать их отношения, повисшие в эти мгновения, как им думалось, на волоске.       Вот бы люди умели говорить о чувствах, а не затаивать их!..       Впрочем, тогда не стало бы ни трагедий, ни драм, а в этом заключалась сама жизнь.       – Ох, вот вы где! – встретил их голос учителя Пака, когда они, понурые и молчаливые, ступили на территорию лагеря. – Пора собираться. Завтра в полдень мы уезжаем. Водитель тронется в двенадцать и ни минутой позднее, поэтому вы должны быть готовы к этому времени.       Вот и все. Их совместный уик-энд, на который они возлагали большие надежды, подошел к концу. Они не сходили на свидание, не провели толком времени один на один, а кроме того, так и не занялись сексом. А может, все это было не случайно – по крайней мере, так думалось впечатлительной Сону, извечно находившей знаки свыше даже в случайных мелочах. Что-то было очевидно против того, чтобы они с Сонхуном стали ближе – и теперь нельзя было сослаться на мешавших родителей, назойливую сестру или не в меру беспокойного классного руководителя. Это у них не получилось, так что искать виноватых надо было только среди самих себя.       Сону очень не хотелось прямо сейчас идти и загружать свой рюкзак: в домике девочек она наверняка столкнулась бы с Юной, а ей того совершенно не хотелось. Чуть поодаль она заприметила Вонхи, которая вместе с Ёнджуном и Хисыном (сам, что ли, тот вызвался?) была назначена ответственной за подготовку к скорому ужину и чинно заворачивала кукурузу в фольгу, и ей захотелось отвлечься на разговор с подругой. Поэтому, привстав на носочки, она поспешила чмокнуть Сонхуна в щеку, давая понять, что нисколько не расстроена (вранье, конечно, но что было поделать).       – Пойду, помогу ребятам. А тебя учитель Пак, наверное, потом опять заставит идти за хворостом, да? – полюбопытствовала она, поддерживая ничего не значащий диалог.       – Да... наверное, – отозвался Сонхун, не слишком хорошо понимая, как ему сейчас следовало себя вести; Сону предпочла не развивать тему неслучившегося первого раза, но нутром он буквально чуял, что в том, как натянуто она улыбалась, было что-то неладное – успел выучить поверхностные паттерны того, как его девушка скрывала свои настроения до тех пор, пока эмоции не изольются из нее, как из рога изобилия.

***

      Все, у кого были глаза (безотносительно Субина, витавшего в облаках и никогда не понимавшего подобных тонкостей), видели, что между этими двумя что-то произошло, но, благо, не торопились лезть в душу и донимать расспросами.       – Все хорошо? – аккуратно спросила Вонхи.       Она лучше всех знала, что молчание Сону, причем настолько опустошенное, значило что-то дурное. Обычно ее подруга почти никогда не пребывала в таком душевном упадке, а если с ней что и происходило, она всегда делилась этим с ней – порой их телефонные разговоры могли длиться часами. Сейчас, конечно, она не стала бы мучить ее расспросами – сама расскажет, когда соберется с мыслями, а пока можно было занять голову (и руки) чем другим – например, готовкой. Поэтому, легонько потрепав Сону по плечу, она вверила ей упаковку булочек для хот-догов – только и нужно, что разрезать их. Мелочь, а какая-никакая активность.       Сонхун меж тем собирал свои вещи почти на автомате: в отличие от некоторых девчонок, взявших с собой косметики и шмоток фунтов эдак на тридцать, у него, как и у других парней, скарба было немного, и с ним он расправился совсем скоро. Настроения у него, прямо сказать, не было. Находившийся там же в домике Бомгю пробовал его разговорить, но потерпел неудачу, а предпринимать вторую попытку не стал: Ёнджун оттянул его на выход прежде, чем тот успел бы это сделать.       – Хэй, – чей-то оклик, непринужденный и звонкий, заставил Сонхуна, пребывавшего в смятенных думах, вернуться с небес на землю; обернувшись, он увидел Юну, которая стояла, опершись о дверной косяк, и смотрела в его сторону с легкой дружелюбной улыбкой. – Сильно занят?       – А что? – непонимающе нахмурился он.       – Еле нашла тебя. Поможешь, а? Не могу вещи утрамбовать, – сказала она, словно бы виновато улыбаясь. – Пожалуйста.       Сонхун не очень понимал, почему она не попросила кого-то другого, кого не надо было целенаправленно выискивать – того же Ники, Субина, Хисына, в конце концов, но высказывать мысли вслух не стал. Родители воспитали его так, что он никогда не отказывал девочкам в помощи, пускай те были трижды такими же вредными и бесившими, как его мелкая сестра. Все-таки они слабее, и возиться с тяжестями и всем таким сопутствующим было, по его мнению, мужской обязанностью. Ну, а их благодарность и блестевшие от восхищения глаза (как смотрела на него Сону, например, когда он помогал ей носить уйму тяжелых пакетов после плотного шоппинга) были ему неплохим вознаграждением.       – Окей, – пожал плечами Сонхун и направился следом за Юной, которая стала отчего-то вдруг чрезвычайно довольной.       Домик девочек пустовал: из открытых окон снаружи доносился шум разговоров и смешков на отдалении, слышался мерный стрекот сверчков, легкие дуновения прохладного ветра приносили с собой сырой озерный запах, полнившийся, ко всему прочему, ароматами смолы, листвы и дерева. Чуть позже, когда на лагерь спустится ночь, в зарослях на берегу начнут на все лады квакать лягушки, а мелкие пташки, не смолкавшие днем, передадут эстафету совам, ночным лесным стражам.       Это можно было счесть крайне романтичным, но Сонхун держался что натянутая струна, и ни на какую атмосферу вечера внимания не обращал. Все его затаенные переживания готовы были выплеснуться в любой, самый неподходящий для того момент, и дабы никто не попал ненароком под раздачу, он, обыкновенно малоэмоциональный, извечно носивший в себе все – и радости, и раздражение, теперь старался вообще не вступать ни с кем в продолжительные разговоры. По существу, на кого ему было еще злиться, кроме себя? Уж не на Юну, которая здесь вообще была не при чем.             Однако именно ее, Юны, последующий жест вдруг очень удивил Сонхуна, ввергнув его в ступор. Он не ожидал, что она вдруг сократит меж ними всякое расстояние, смело ступая навстречу, когда он, окончив с подмогой (делов-то – особенно даже и не напрягался, трамбуя ее вещи), выпрямился и небрежно размял руки. Его удивило то, что ее голос сделался вдруг медоточивее обычного. Но что действительно заставило его замяться и даже оторопеть, так это то, как вольно она дотронулась до его груди, любовно оглаживая ее, подкачанную, сильную, скрытую под тонким слоем хлопковой футболки. До сих пор схожим образом к нему так прикасалась только Сону, и оттого-то Сонхун впал в некое оцепенение, явно не ожидавший, что Юна решит проявить к нему подобный интерес.       – И... что ты делаешь? – уточнил он, и сам прекрасно зная, к чему все шло и к чему та клонила.       – Ну, а ты как думаешь? – весело ответила вопросом на вопрос Юна, чьи руки незаметно очутились на его плечах, обнимая за шею; при этом она не преминула прильнуть к нему, подаваясь еще ближе и опутывая, будто паучиха. – Ты очень мне нравишься, Хун, так почему мы не можем... Ну, ты понимаешь... Встречаться?       Последнюю фразу она произнесла почти на выдохе, опаляя теплым дыханием Сонхуну губы: он почувствовал ментол и арбузную жвачку, и это волей-неволей его отрезвило. Его Сону пахла иначе, и потому все другое казалось ему чужим и отталкивающим.       Сонхун не собирался потворствовать ее намекам дальше того, куда она уже зашла, но жанр их жизни, сиречь любого романтического ситкома про юные сердца требовал глупой, неловкой, двусмысленной ситуации, и она, конечно же, произошла – иначе и быть не могло. О, только не в полном подростков лагере. Кто-то всенепременно нарушил бы их случайное уединение, и коль скоро речь шла о пылкой и хрупкой первой любви, это просто обязана была сделать самолично Ким Сону. И она это сделала, дергая на себя ручку двери (ибо зачем было ее закрывать, если не за тайными поцелуями?) и становясь свидетельницей того, как его парень обнимался в эти самые мгновения с другой девчонкой.       Сонхун не успел вымолвить и слова: сталкиваясь взглядом с Сону, обомлевшей от того, что ее потаенные страхи обращались в реальность, он почти физически ощутил, будто между ними что-то рушилось. Сейчас не существовало Юны рядом с ним, с видом победительницы взиравшей на ту, что их прервала «на самом интересном месте», а только он, без вины виноватый, и девушка, понявшая все «совсем не так».       Все и вправду «совсем не так», и его поняли превратно. Это он и собирается до нее донести, вмиг освободившись от объятий Юны, когда Сону сбегает с порога и быстрым шагом направляется прочь не только с мизансцены мнимого адюльтера, но и с территории лагеря вовсе: не желала, чтобы окружающие видели, как она плачет. В том, что Сону наверняка собиралась разреветься, Сонхун был уверен почти на все сто – помнил ее натянутую улыбку, не сулившую ничего хорошего.       – Сону, – негромко, но предостерегающе окликнул он ее, от одного только голоса начавшей всхлипывать так отчаянно и беспомощно, что он опять почувствовал себя распоследним на свете мерзавцем. – Ну зачем ты плачешь? Ты не хочешь меня послушать?       – И что же ты мне хочешь сказать? – отчаянно выкрикнула Сону, силясь (тщетно) поддерживать какой-никакой вменяемый диалог. Она же, как полагалось ролям в этом мини-спектакле, мнила себя распоследней на свете дурой, раз думала, что хоть что-то значила для своего парня.       – Остановись, для начала, – сказал Сонхун, отчего-то начиная сердиться, хотя его флегматичная натура никогда раньше не переживала подобные эмоциональные всплески. Просто Сону вела себя как сущий ребенок, не слушая и даже не пытаясь выслушать его, и если прежде это было некритично, то сейчас это стопорило все какие бы то ни было его попытки справедливо оправдаться. – Пожалуйста, прекрати убегать.       Он оказывался в западне, потому что злость на себя из-за абсолютно идиотских ситуаций, произошедших с ним буквально одна за другой, душила его и требовала выхода. Каждая секунда была дороже всех рокфеллеровских активов вместе взятых, и это тоже не могло не давить. Тренер прессовал его, если он, бывало, лажал, на играх, учителя – на уроках, родители – дома, а теперь он был вынужден еще спасать свои отношения, которые вдруг решили пройти внеплановую проверку на прочность. Чудесно!       Казалось, Сону вняла его настойчивой просьбе. Она остановилась и чуть обернулась, словно бы давая понять, что она по-прежнему жутко обижена и зла, и что если ее бойфренд не ляжет костьми, извиняясь, то ни о каком мире и речи идти не могло.       Иногда она любила вести себя, как последняя задавака, и теперь Сонхуна это, признаться, несколько покоробило.       – Ты все неправильно поняла, – начал он, хмурясь. – Если ты обиделась на меня из-за Юны, то я удивлен не меньше твоего. Она сама вдруг решила ко мне полезть, я просто помогал ей с вещами.       – Все парни так говорят, когда их застают с другой, – фыркнула Сону: конечно, она знала, что с ее соперницы сталось бы самой начать вешаться на шею чужим бойфрендам, но почему же, в таком случае, Сонхун не поспешил ее оттолкнуть? А если бы она не пришла, что тогда? Вертикаль сменилась бы горизонталью?       – А «все» девчонки начинают, не разобравшись, в такой ситуации делать мозг? – съязвил Сонхун, пуская в ответ симметричную шпильку.       Возможно, это прозвучало гораздо злее, чем (не) предполагалось, потому что Сону вмиг уставилась на него большими растерянными глазами, словно у несправедливо обруганного щеночка, и это заставило его пожалеть о своих словах.       – Так, значит... я тебе делаю мозг? – спросила она подрагивавшим голосом. – Потому что помешала тебе обжиматься с этой... с этой...       Она аж задохнулась, не найдясь с наиболее точным определением. Чем дальше заходила их перепалка, тем сильнее на нее накатывали обида, возмущение и гнев, потому что ее-то вины здесь не было ни на дюйм, а Сонхун, который, по-хорошему, мог бы и не тискаться непонятно с кем, вел себя, будто это у нее не все в порядке с головой, раз она бросалась подобными оголтелыми обвинениями. Это заставляло ее чувствовать себя просто ужасно, как если бы она сама себе надумала все происходящее.       И хотя, говоря начистоту, порой она действительно могла быть в чем-то несколько мнительной, вкупе со всеми последними событиями теперь это думалось разумной предосторожностью. Предполагая худшее, она могла принять удары судьбы немного (совсем чуточку) легче, тем более что, судя по всему, они и в самом деле готовы были пройтись по ней в самом ближайшем времени.       Ведь Сонхун, вероятно, уже больше не питал к ней того же, что и раньше.       Мысль эта пришла ей в голову так стремительно, что она даже замерла на месте – так лихо все встало на свои места. И действительно: любил бы ее Сонхун – этого бы разговора не было. Довольно радикально, но молодость прощала всякий максимализм, пусть даже тот не был подкреплен ничем, кроме собственных нелогичных догадок.       Но Сону все казалось совершенно объяснимым и прозаичным донельзя. Они никак не могли уединиться не потому, что у них не было возможности, времени и сил, а потому что ее просто не хотели. Ведь, как известно, все парни, начиная с пубертата, только и думают, что... ну, об этом. Она, конечно, тоже думала и тоже очень сильно хотела, но она все-таки девочка, а не... мальчик, который должен добиваться и сам проявлять инициативу. Взять хотя бы первую ночь: да, она проспала, но ведь и Сонхун тоже! Значит, не очень-то и хотел. Суду не надо было удаляться для принятия решения, потому что оно на поверхности, так что все свободны, дело закрыто.       А вообще-то, если без шуток, то она и вправду считала, что их отношения претерпевали ныне большие перемены. Впереди было все лето, время тепла, солнца и любви, а она чувствовала такое одиночество, что на дворе будто стояла промозглая серая осень и заставляла ее, одетую не по погоде, мерзнуть на пронизывающем до костей ветру. Прежний Сонхун не дал бы ей ощутить это даже на мгновение, обхватывая любимую малышку большими горячими руками и прижимая к себе, дабы сообщить весь жар своей влюбленности. Сонхун нынешний жалил ее холодом темного взгляда, неясно откуда взявшейся раздраженностью и не торопился даже хотя бы схватить за запястье, удерживая. Была любовь, да вся вышла. Но почему? Потому что она не вышла росточком и не была спортивной, как эта наглая, вся насквозь фальшивая дылда? Только поэтому она разонравилась Сонхуну?       – Да не обжимался я с ней! – вспыхнул в свою очередь тот, что вообще было ему несвойственно: неужели было, что скрывать? Сону пришла к этому нехитрому выводу и едва удержалась от нервной усмешки. – Ты что, не слышишь, что я говорю?       – А зачем ты повышаешь на меня голос? – вырвалось у девушки, столь сильно задетой, что она уже почти перестала контролировать поток слез, и они застили ей глаза, а в горле начал скапливаться ком. – Что, я настолько тебе надоела, что ты не можешь спокойно мне все объяснить, раз так чист?       Сонхун и сам не знал, что на него нашло после этих слов. Наверное, это был просто не его день. Не его выходные, если точнее, потому что с самого вечера пятницы все шло наперекосяк. Ничего не предвещало беды, все было отлично, но что-то вдруг перевернулось с ног на голову и все какие бы то ни было планы полетели в тартарары. Он не понимал, в какой момент все вдруг резко приняло новый оборот, потому что до этой их ссоры они никогда не вели себя так друг с другом. Неужто теперь Сону разочаровалась в нем настолько, что перестала видеть близкого человека, партнера и, главным образом, мужчину?       Как только он подумал об этом, все в нем ухнуло куда-то вниз – чтобы затем бурно подняться огненной вспышкой и вырваться припечатывающими словами, которые он произнес раньше, чем успел одуматься и понять, что самолично разрушал все то, что они уже построили.       – Ты вконец достала меня! – почти что рявкнул он, сжав руки в кулаки настолько сильно, что костяшки стали белые что мел. – Какая же ты... Заладила одно и то же! Поговорим, когда успокоишься.       Только когда он, резко развернувшись, стремительно направился обратно в лагерь, на него снизошло осознание сказанного. Клубок тревожных мыслей-змей запутывался в его голове еще сильнее, и с каждой секундой каждое слово звучало в ней отчетливее и яснее.       Только оставшись одна в вечеревшем лесу, Сону поняла, что, вероятно, между ними все было кончено – теперь-то уж точно. Не было смысла говорить уже больше ни о чем: пусть Сонхун поставил точку с запятой, на самом же деле их история окончилась именно что точкой, безо всяких отходных путей. Он попросту разлюбил ее, и она лишь убедилась в правильности своих безрадостных, сердцеразбивающих догадок.       На ватных, негнущихся ногах, чуть позже он вернулась к остальным и тихо села рядом с Минджу и Вонхи; последняя протянула ей сготовленный уже хот-дог, и хотя Сону, слабо кивнув, приняла его, вкусно пахнувший и совсем еще теплый, в горло отчего-то и кусок не лез. Отмалчиваясь и понуро глядя себе под ноги, она не слушала болтовню ребят, не принимала участия в разговорах, не хохотала от души над шутками Бомгю или Ники. Рядом с ней не было Сонхуна, к которому она могла прильнуть, устраивая голову на широком плече или с чьим острым коленом соприкасалась бы собственным, мягко-округлым. Рука Сонхуна не лежала меж тем у нее на талии, обнимавшая со спины, не поглаживала как бы невзначай бедро, не поддевала край топика. Сонхун сидел напротив нее, но был при этом так далеко, что, казалось, их разделяла зиявшая беспроглядной чернотой глубокая-глубокая пропасть.       Все-таки зря она не поплакала еще там, в лесу, будучи одной – по крайней мере, так она выплеснула бы эмоциональное напряжение. Теперь, несмотря на отсутствие аппетита, она вынуждена была давиться хот-догом, а еще слезами – вприкуску. Они наполнили ее глаза своей соленой пеленой и скатились по щекам быстрыми едкими дорожками, которые она затем украдкой утерла, дабы не выдать себя.       Никто действительно не увидел – кроме Сонхуна, в котором поднялся настоящий шторм из захлестывавших его бурных чувств. Никогда он не мог оставаться равнодушным, когда его девочка плакала, и даже сейчас, когда они так поссорились, все в нем стремилось утешить ее. Ну, или почти все, потому что одна-единственная его частичка – крохотная, гадкая, зловредная, – напротив, нашептывала ему «ну и пускай». Разве это не ее вина была в том, что они поругались? Ведь Сонхун честно пытался ей объяснить все, как было, а она уперлась и нисколечко не слушала. Да и не было ничего! Стал бы он тискаться с другой, коль скоро у него уже была любимая? Разве мало он говорил ей о том, как сильны были его чувства к ней? Разве не доказывал он ей то своим отношением?       Несправедливо осужденный, он не мог не злиться, а Сону, несправедливо обруганная, не могла не плакать. И все это – посреди тех, кто мог только догадываться, что между двумя нежно влюбленными пробежала черная кошка.

***

      Остаток вечера и ночь они провели как в тумане: Сонхун, сердитый на весь мир (а главным образом, на себя самого), как только оказался в кровати, сразу отвернулся к стене, давая понять, что не желает с кем-либо взаимодействовать. Парни никогда не лезли с задушевными беседами до утра, и в моменты сердечных невзгод это всегда приходилось очень кстати. С другой стороны, может, именно эта неспособность быть откровенными даже среди своих чинила им препятствия в выражении своих чувств – в отличие от девчонок, которые, наоборот, всегда стремились проговаривать свои переживания и делиться ими, чтобы найти поддержку. Сонхун забылся угрюмым, беспокойным сном, а Сону, уединившись в уборной вместе с Вонхи, отчаянно плакала у нее на плече, делясь всем тем, что успело произойти за последние несколько часов. Она ощущала себя брошенной, забытой и нелюбимой, и ей просто необходимо было повериться лучшей подруге.       – Ты только не обижайся, – изрекла, наконец, Вонхи, терпеливо поглаживавшая подругу по спине все то время, что она захлебывалась плачем, – но все-таки ты очень по-детски себя повела. Ты знаешь, я никогда не буду защищать парней, потому что по большей части они полные придурки, но твой Сонхун... Ну... Он не так плох, как многие другие. Он любит тебя, что бы там себе ни навыдумывала, так что, может, ты поговоришь с ним? И вы помиритесь, и завтра ты будешь лопаться от счастья.       – Не бу-у-уду! – капризно, как маленькая, протянула Сону, часто всхлипывая. – Мы не поговорим, потому что я ему не нужна! И вовсе он меня не любит! Может, любил раньше, но сейчас... Он сказал, что я его достала!       – Ну, ты это умеешь, так что он не солгал, – ехидно заметила Вонхи – впрочем, вполне беззлобно. Просто такова уж была ее натура: она держалась подобным образом со всеми (а с Хисыном поболее прочих), и, быть может, только к подруге проявляла чуть бо́льшую снисходительность. – Брось, он же явно сказал это сгоряча. Он наверняка и сам себя сейчас винит.       – Ты думаешь? – с робкой надеждой в голосе спросила Сону, раскрасневшаяся, с подрагивавшими губами и с полным тоски взгляде, но вскоре ее захлестнула новая волна рыданий: – Так почему же он тогда обжимался с этой ду-у-урой?..       Вонхи на это только закатила глаза. Она и сама была невысокого мнения о Юне и знала, что ей ничего не стоило пойти по чужим головам в достижении цели, но едва ли, в данном случае, Сонхун спал и видел, как бы ему закрутить роман за спиной своей нынешней подружки. По ее скромному мнению, ему не хватило бы для этих хитросплетений... фантазии, скажем так, потому как любые интрижки требовали активной работы мозга.       Хотя она была вполне благосклонна к парню своей подруги, она не считала, что интеллект – сильная его, спортсмена-футболиста, сторона. Хисын, конечно, был поумнее.       – Ты наверняка все не так поняла.       – Он говорил то же самое!       – И тебе не пришло в голову, что это может быть правдой? Слушай, то, как он смотрит на тебя, – «особенно, когда мы сдаем на физ-ре нормативы по прыжкам и бегу», мысленно присовокупила Вонхи, – говорит само за себя. У всех пар бывают сложные периоды. Вам просто нужно услышать друг друга.       Сону подняла на нее зареванное алевшее лицо, смотря как побитый щенок, а затем полезла обниматься:       – Ты моя самая лучшая подруга! Мальчишки такие дураки! Терпеть их не могу!       – Ну-ну, – хмыкнула Вонхи, зная, что уж кто-кто, а Сону всегда только и думала, что о косметике, сладостях и мальчиках, и даже если случались амурные драмы, влюбляться та не переставала – в отличие от своей подруги, куда более рассудительной и придирчивой. – Посмотрим, как ты запоешь, когда вы с Хуном опять станете не разлей вода.       – Это если он меня еще не разлюбил, – вновь погрустнела Сону и вздохнула так тяжко, будто на ее хрупеньких плечах лежали тяжбы целой страны. – Дурацкая поездка. Я строила такие планы, а в итоге... меня обидели, а потом еще и бросили!..       И только она это произнесла, как вновь разразилась отчаянными всхлипами, вновь осознавая, что осталась теперь совсем одна – маленькая, несчастная девочка с разбитым сердцем и несбывшимися мечтами. Ведь получается, что коту под хвост не просто ее планы на столь долгожданную потерю девственности, но и вообще на их «долго и счастливо»! И это не говоря про выпускной бал, на который, надо было полагать, Сонхун ее не пригласит!       Он не притянет ее к себе в медленном танце, они не будут тайком от учителей пить шампанское, не будут целоваться в машине, которую тот взял у своего отца... Ну и, в общем, все в том же духе. Нет, конечно, за ней найдется, кому поухаживать, и уж от желающих потискать ее на заднем сиденье родительской тачки не будет отбоя, но она-то хотела Сонхуна и никого кроме! Вопрос оставался лишь в том, хотел ли все еще ее он или она до смерти успела ему надоесть? Что за наказание! Какое уж тут «будущая миссис Пак», трое розовощеких детей и обои в цветочек!       Ей очень хотелось бы верить словам Вонхи, и в глубине души она надеялась, что завтра, когда она проснется поутру, Сонхун уже будет тут как тут – отзовет в сторону, скажет, что был неправ и ужасно груб и попросит прощения, нежно поцеловав руку своей возлюбленной. Сону его, конечно же, простит, потому что провести целый вечер без своего парня, да еще и с ним в ссоре было настоящим мучением. Конечно, она, в свою очередь, скажет, что тоже погорячилась и бросит невинный трогательный взгляд снизу вверх из-под пушистых ресниц, который всегда действовал на ее бойфренда эффективнее любых лишних слов. И все у них будет хорошо, лучше прежнего.       Однако редко когда в жизни все происходило по щелчку пальцев, и по пробуждении Сонхун не встретил ее букетом из диких цветов, душистых и напоенных утренней росой, не пал перед ней ниц, не взял ее за руку, пламенно заверяя, что не видит без нее смысла топтать эту бренную землю и дальше. Бог с этим, он даже не попробовал с ней заговорить, бросая только редкие хмурые взгляды, одновременно полные тоски. Тогда Сону окончательно пала духом: значит, не передумал. Значит, разлюбил.       А вообще, что есть любовь, как не случай? Ведь случайность и есть, самая настоящая. Двое живут изо дня в день, не подозревая о существовании друг друга, а когда однажды сталкиваются, то, начиная общаться, постепенно прикипают один ко второму и телесно, и душевно. Или не сталкиваются, разминувшиеся по пути волею той же случайности: пришлось задержаться дома, проверяя, все ли нужное было взято с собой, остановиться на светофоре, так невовремя воспретившем переход, увидеться с кем-то из знакомых и обменяться несколькими, ничего не значившими фразами о здоровье или погоде. И вот ты ведешь бессмысленный, бесполезный смолл-ток, пока кто-то, кто, быть может, был предназначен тебе свыше, уже прошел мимо – и все потому, что с утра ты провел в ванной комнате на несколько минут больше обычного. Чертовски несправедливая концепция!       Сону же, романтическая натура, мыслила иначе. Пускай любовь есть слепой случай, пускай! Зато из этих случаев и складывалась сама судьба. Сколько бы ни происходило препон, если человек был предначертан, то ничто не стало бы настоящей помехой. По крайней мере, так она рассуждала прежде – до нынешнего утра. Наверное, очень наивно и смешно все это прозвучит, но она действительно верила, что Сонхун ее судьба, ее принц со страниц книг со сказками. До этого уик-энда ничто не могло пошатнуть ее уверенности в том, что они, две половинки, складывались вместе в одно целое, однако теперь все в одночасье рушилось – совсем как песчаный замок от прилива на берег стремительных волн.       Но знала бы она, сколь сильно в эти же самые мгновения схожие мысли глодали самого Сонхуна, который места себе не находил от того, что его девушка держалась от него в стороне, не разговаривала с ним, не одаряла своей лучезарной улыбкой, не обнимала и не касалась его!.. Его Сону отдалялась от него – и все из-за пустяка. Какая бы то ни было злость прошла, оставляя после себя лишь горечь, и чем дальше, тем больше становилось расстояние меж ними двумя. А вдруг он уже больше не был нужен Сону?..       Меж тем вскоре за их группой должен был приехать автобус. Выходило, что размолвку, произошедшую здесь, они привезут с собой в город, а там она не просто растворится в водовороте повседневной жизни, но и станет ее частью, укоренится в сознании, и вскоре они будут уже не пара друг другу, а просто одноклассники. И даже, наверное, не друзья: всем известно, что парни и девушки не могут дружить, потому что однажды кто-то из них оглушительно влюбляется. А уж если между ними что-то было в прошлом, то вернуться к ни к чему не обязывающему общению будет практически невозможно.       Сонхун был слишком влюблен в Сону, чтобы отпустить ее и позволить уйти. Они должны помириться здесь и сейчас, и мысль об этом в одночасье наполнила его непоколебимой решимостью. Мужчина он или нет, в конце концов? Загладить вину перед своей женщиной, неважно, кто выступил инициатором конфликта, было его святой обязанностью.       – Ребята, пожалуйста, далеко не разбредайтесь, совсем скоро приедет водитель, чтобы забрать нас, – громко сообщил Джей – так, чтобы его услышали все присутствовавшие на месте ученики. – Так, раз, два, три... – он принялся бегло подсчитывать своих подопечных буквально по головам – как мама-птица своих птенчиков, – ... восемь, девять... А где Ким Сону?       Он встретился взглядом с Вонхи, зная, что девушки были близкими подругами, но та только озадаченно пожала плечами:       – Понятия не имею. Только вот здесь была, мы вместе собирали вещи.       – Нужно ее найти! – встревоженно постановил Джей, и Ники, бывший тут же, подле него, примирительно заметил:       – Ладно Вам. Может, нос пудрит в нуждике, а Вы уже за сердце хватаетесь. Придет еще.       – Ой, Нишимура, знаю я вас всех как облупленных. Нет уж, я и так намучился, собирая вас сюда. Лия! – его внимание вдруг привлекла одна из учениц, шедшая с упомянутой Ники стороны. – Ты не видела Сону в... уборной?       – Вроде нет, – настороженно пожала она плечами. – Я за ней не слежу, мистер Пак.       Но Джей ее безразличия не разделял, едва не всплеснув руками.       – Я пойду ее поищу, – тут же решительно отозвался Сонхун, приходя не столько беспокойному учителю на помощь, сколько руководствуясь собственным порывом отыскать беглянку, потому что нуждался в том, чтобы поговорить с ней, а кроме того, потому как знал, где она могла обретаться.       Он находит ее ровно там, где и предполагал: когда входная дверь, тихонько поскрипывая, приотворяется, девушка поднимает обеспокоенный взгляд, и от вида ее заплаканного лица у Сонхуна сжимается сердце.       – Что? – спрашивает она, сидевшая на матрасе и обнимавшая себя за колени, скорее, встревоженно, чем с затаенным недовольством или с вызовом.       Она пришла сюда совсем недавно: обнаружила, что накануне, в порыве страсти, с нее слетела одна из маленьких прелестных заколочек, коими они вечно украшала себя, разряжаясь будто куколка. Сонхуна привлекала ее подчеркнутая женственность, да и ей самой всегда было по душе прихорашиваться, и поэтому даже здесь, в разросшемся густом лесу, вдали от городской цивилизации, она не забывала следить за собой и делать все, чтобы нравиться своему бойфренду. Придя сюда, она нашла пропажу, но после решила ненадолго задержаться, чтобы перевести дух и побыть наедине сама с собой, потому что, она знала, совсем скоро, оказавшись дома, в своей комнате, она вновь зайдется слезами, как только достигнет кровати и рухнет на нее ничком.       – Сону... – только и произнес Сонхун перед тем, как устремиться к ней, бесконечно несчастной и до невыносимого ему дорогой, и сжать ее в своих крепких, сильных объятиях, кутавшими в пряное тепло тела и едва уловимый запах мятного мужского дезодоранта.       Сону лишь ахнула от неожиданности и замерла, но ни отталкивать, ни как-либо сопротивляться не стала.       – Я вел себя как полный дурак, я знаю, – спешно заговорил Сонхун, словно боясь того, что ему не дадут и шанса высказаться. – Я просто... я не думал, что такое случится. Сону, давай попробуем заново? Мне не нужен никто, кроме тебя. Ты – самая красивая на свете девушка, и я люблю тебя. Я тебя очень люблю. И очень хочу. Я хочу, чтобы у нас все опять стало, как прежде.       – Сонхун... – прошептала Сону, готовая вот-вот разреветься снова – но теперь не от саднящей обиды, а от той громадной любви, что испытывала к своему парню.       Сонхун любит ее! Он сам это сказал! Он не считает ее некрасивой или ненужной, а даже наоборот, выбрав именно ее среди кучи доступных девиц, толпами вешавшихся ему на шею! Разве могла она быть сейчас еще более счастливой? С тем, что обыкновенно он не был столь щедр на слова и признания, тем более, на такие искренние и порывистые, она понимала, что сейчас он как никогда готов отвечать за все сказанное, будучи ответственным и серьезным.       – И я знаю, что, ну... разочаровал тебя, – нехотя признал Сонхун, пускай для любого мужчины нечто подобное всегда было предметом уязвленной гордости. – Просто... мне с тобой... очень хорошо.       Он красноречиво помолчал, но и сказанного было уже предостаточно. Сону, вся томящаяся от нежных своих чувств и от того, сколь сильным было меж ними телесное притяжение, подалась Сонхуну навстречу, обнимая его за шею и плечи и сходясь с ним сладким и уверенным поцелуем. Когда же ее возлюбленный был весь в ее прозрачном розовом блеске вокруг рта, она, держа его обеими руками за лицо, горячо заговорила:       – Вовсе ты меня не разочаровал! Нисколечко! Совсем, что-ли... Это, вообще-то... Я переживала, что больше тебе не нравлюсь, – добавила они куда тише, робко отводя взгляд. – И что ты больше меня не хочешь... Я так плакала...       – Ким Сону, ну какая же ты... глупая, а! – в сердцах бросил Сонхун, нисколько, впрочем, не желая ее обидеть, а выражая, скорее, потаенное умиление от того, какой была наивной его девочка. Как на нее вообще можно было долго злиться, учитывая всю ее милоту? – Пришла же в голову такая ерунда. Не хочу я ее, подумать только.       – Это ты глупый, Пак Сонхун! – не осталась в долгу (не)справедливо обвиненная, делано-возмущенно дуя губы. – Ужасно-ужасно-ужасно глупый! Что мне еще оставалось думать, когда ты на меня так наругался? Как будто я тебе уже больше была не нужна...       – А вот и неправда твоя.       – Неправда? Тогда... тогда докажи.       Сказав это, Сону посмотрела на Сонхуна особенным, пленительным, волнующим плоть взглядом, считать посыл которого было под силу даже самому нечуткому человеку. Она облизнула пухлые влажные губы кончиком алого язычка и чуть отстранилась, давая своему мужчине полную свободу действий в ее отношении. Третьим же шагом прелестного юношеского обольщения стало то, как игриво она повела плечами. Все это и по отдельности всегда пробуждало в Сонхуне нездоровый животный интерес, но сейчас, вместе, представляло собой квинтэссенцию того, на что он желал едва ли не наброситься – вот настолько Сону была аппетитной.       Собственно, тянуть он больше не стал, как никогда явственно ощущая, что Тот Самый их момент наступил именно сейчас и именно здесь, в этой заброшенной, напоенной солнцем сторожке с витавшей в воздухе пылью. Он не думал о том, что теперь уже их обоих могли хватиться (а с тем и ненамеренно нарушить уединение), не думал, что времени у них было, прямо скажем, в обрез: он очень хотел Сону, а Сону хотела его, так что все прочее было пустыми условностями, не стоившими внимания.       Куда занимательнее была анатомия тела его вкусной подружки, пахнувшей пудрой и цветочными духами. Без одежды ее сочные округлости были еще сногсшибательнее, и промелькнувшая в голове Сонхуна мысль о том, что все это принадлежало только ему, заставила ощутить крайнее возбуждение и одновременно яркую ревность. Конечно, он уже видел ее в купальнике, но когда на Сону не осталось вообще ничего, в том числе ее черных кружевных трусиков и такого же лифчика, еле удерживавшего мягкую грудь, вся его осознанность каким-то совершенно мистическим образом испарилась, подпадая под власть всех низменных природных инстинктов. Все его, каждый дюйм, каждый участок, каждое сладкое местечко! Никому ее не отдаст и ни с кем не поделится.       Перевозбужденные, разомлевшие от долгих, жадных поцелуев, они готовы были, наконец, сопрячься телами: член Сонхуна крепнул все сильнее, а Сону все больше становилась влажной для того, чтобы он заполнил ее в их первый раз. И хотя ее сока хватило бы для того, чтобы принять даже таких внушительных размеров член, какой был у ее парня, без презервативов было не обойтись. На удачу, Сонхун, еще накануне взявший с собой парочку на их вчерашнее не самое удавшееся свидание, уже извлек один из заднего кармана джинсов и торопливо раскатал его по стволу, не сводя глаз со своей партнерши, лежавшей под ним, соблазнительно изгибаясь, будто кошка. Сону не без удовольствия позволяла разглядывать себя везде и всюду и ни на дюйм не сводила ноги, лишь только с большей послушностью раздвигая их для Сонхуна. Ее очень возбуждал факт того, как доступно и распутно она выглядела в эти мгновения для своего любовника.       – Скажи, если будет больно... Хорошо? – предостерег ее тот, и когда она согласно кивнула, навис над ней, погружаясь в мокрое теплое лоно.       Сону не сказала – она вскрикнула, испытывая новые для себя ощущения. Это было не так, как обычно она ласкала себя пальцами, и потому ей нужно было привыкнуть, но само осознание, что она лишалась девственности со своим парнем, воспаляло всю ее чувственность, что хранилась в ее нежном теле. Сонхун, в свою очередь, тоже ощущал нечто потрясающее, что было во стократ лучше его занятий с собственной рукой. Некоторые парни в их футбольной команде пламенно заверяли, что «bros over hoes», но что они вообще понимали! Променять уютную теплую киску на что-то другое? Ну уж нет. Он ни за что бы на это не согласился.       Сейчас у него совершенно не укладывалось в голове, как можно было так долго тянуть и до сих пор не заняться с Сону сексом. Они часто находились на грани, но всякий раз находилось что-то, что им мешало. Будто все на свете было против них, в самом деле! Сонхун-то хотел, и даже очень. Он вообще регулярно фантазировал о том, как тискал Сону и как она, зарумянившаяся, задирала перед ним юбку, под которой ничего не было, чтобы ее бойфренд затем хорошенько ей вставил. Впрочем, именно что грубым он с ней не был даже в своих мыслях. Настойчивым и ненасытным – очень даже. Жестоким и агрессивным – никогда.       По мере того, как они обвыкались друг к другу, ими овладевал настоящий чувственный восторг. Сонхун толкался членом вглубь желанного тела плавнее, но при том увереннее и ощутимее, а всхлипы и постанывания Сону, непроизвольно сжимавшей крепкую плоть внутри себя, перестали выдавать болезненность и обрели оттенки неподдельного наслаждения. Ей нравилось лежать под своим парнем, стонать под ним, нравилось чувствовать его большой член, которым тот управлялся так хорошо, что доставлял не сравнимое ни с чем удовольствие. Ему нравилось, какой тесной была она между ног, до него забавлявшаяся, должно быть, только со своими пальцами или чем там еще девчонки обычно доводят себя до оргазма. Ей нравились его бугристые мышцы, его поджарый спортивный пресс, его темная поросль волос подмышками и в паху. Ему нравилось, как колебалась на каждое движение ее большая спелая грудь, которую ему хотелось обкончать, пожалуй, с первого же дня, как они с Сону начали встречаться.       – Ты... такая красивая... – пробормотал он, удерживая партнершу за изгибы тонкой талии, так контрастировавшей с округлыми бедрами, и, склоняясь к хрупкой шее, принялся терзать ее поцелуями и покусываниями. – Я так тебя хочу...       Сону на это ответила трогательным всхлипом, будто собиралась расплакаться, потому что ей в эти мгновения было ровно так же потрясающе хорошо, как и ее парню. Не желая отпускать его, она вцепилась ему в спину своими ноготками, старательно окрашенными в почти прозрачный нежно-розовый оттенок (потому что она вообще обожала все девчачье, блестящее и розовое), и когда Сонхун накрыл ее губы своими, чтобы вовлечь в новый поцелуй, она с готовностью на него ответила, издавая все те же тихие стоны.       На пике разрядки Сонхун вошел в нее так глубоко, что Сону, вновь вскрикнув, запрокинула голову и вся гибко выгнулась. В его руках она была что воск, из которого можно было, казалось, слепить что угодно. Но Сонхун и без того считал свою возлюбленную красивее всех на свете, и ни о ком не мог думать с таким же обожанием, как думал о ней. Все это, а также то, какой она была мокрой из-за него, лишили его всякой выдержки, и он кончил, стискивая Сону в объятиях и не выпуская ее с несколько долгих-долгих мгновений.       Когда же он нашел в себе силы чуть отстраниться, то ее лицо было исполнено такой сладостной негой, таким удовлетворением, что он вновь готов был припасть к ней. Однако Сону, постепенно приходившая в себя, вдруг трогательно свела бровки к переносице, а ее губы стали едва заметно подрагивать.       – Что... Что такое?.. – растерялся Сонхун, судорожно соображая, что ненароком мог сделать не так. Ей не понравилось..?       – Мне... так хорошо... – принявшись всхлипывать, развеяла его сомнения Сону, после чего ее глаза наполнились влагой, и она расплакалась от переизбытка чувств.       Это было столь очаровательно, что Сонхун ощутил к ней очередной прилив щемящей нежности. Прекрасно знавший, какой его девушка была эмоциональной, он прибегнул сейчас к тому способу, что не раз отлично ее успокаивал: давая ей выплакаться, он продолжил ее обнимать, для удобства ложась на матрас рядом и притягивая Сону к себе. И это отлично сработало: через пару минут, выплеснув эмоции, она успокоилась, и теперь почти что лучилась, с чувством прижимаясь к своему партнеру.       – Ты же... все еще любишь меня, верно? – стеснительно осведомилась она, словно это не Сонхун буквально делом доказывал ей это некоторым временем ранее. Но секс – все-таки не то же самое, что слова, и ей хотелось убедиться в том, что чужой пыл не угас после того, как они стали по-взрослому близки.       Сонхун решительно заверил ее в том, сколь был серьезен. Он любил ее все так же сильно, а может, даже больше, несмотря на ту глупую размолвку, что у них произошла.       – Очень, – сказал он, а затем, не удержавшись, вовлек ее в новый поцелуй.

***

      – Откручу им обоим головы, – страдальчески пробормотал себе под нос Джей. Подобная метода, конечно, была не слишком-то педагогичной, но ничего другого он в эти самые мгновения не хотел так же сильно. Словно бы вновь наступило утро пятницы, когда он, пребывая на нервах, собирал своих «цыплят», постоянно намеревавшихся разбежаться кто куда, в единую кучку. В случае его учительской практики это было непрекращающимся днем сурка.       – Не переживайте так, – с расслабленной улыбкой заметил Ники, составлявший ему компанию на воздухе, пока другие ребята рассаживались в приехавшем уже автобусе. – Я уверен, они скоро придут. Ну, загулялись где-нибудь, потому что Сону увидела зайца или решила нарвать цветов. Ну, или типа того.       Джей горестно вздохнул. Ники было легко говорить! На нем не висела ответственность за дюжину неуправляемых (за редким исключением) подростков с ветром в голове. И потом, уж больно долго эта парочка изучала местную флору или фауну, уединившись неизвестно где. Джею думалось, что, скорее, тычинки и пестики там рассматривались далеко не в научных целях, а за отвечать за последствия недогляда придется ему. И где справедливость?       Он хотел было малодушно посетовать Ники на то, как порой его изматывало возиться с почти взрослыми людьми, как с маленькими, как вдруг посередь густой зеленой листвы вековых деревьев показались две фигуры, державшиеся за руки и спешно направлявшиеся к автобусу.       – Наконец-то! – сердито возвестил Джей, уперев руки в боки. – Сколько можно вас ждать? Что за неуважение? У водителя тоже есть свой график, между прочим. Думаете, ему и нам всем охота ожидать вас на этой жаре?       – Простите, мистер Пак! – в один голос принялись извиняться хронически опаздывавшие Ромео и Джульетта, не мыслившие себя друг без друга, вероятно, нигде и никогда. – Мы больше не будем.       – Меньше тоже не будете, – фыркнул Джей, все еще крайне недовольный их поведением, хотя мысленно он и испытывал некоторое облегчение от того, что его смиренное ожидание под солнцепеком совсем скоро сменится прохладой автобусного кондиционера. – Быстро в автобус, оба! Ваши вещи мы уже погрузили, скажите «спасибо» Ники.       – Принимаю благодарность в кэше, – ухмыльнулся тот, разминая шею. – Или купонами на розы.       С этими словами он перевел хитрый прищуренный взгляд на Джея, обмолвившегося ранее о том, какие ему нравились цветы, однако тот, погруженный в хлопоты, судя по всему, пропустил его слова мимо ушей – или, расслышав и смутившись, решил сделать вид, будто ничего не было? Ники не мог знать наверняка, но допытываться не стал. Однажды мистер Пак все-таки его выслушает, взглянув не как на мальчишку, а как на равного себе взрослого – оставалось лишь дождаться этого дня.       Что до Сонхуна и Сону, то для них «особый» день уже наступил. А впрочем, оглядываясь назад, оба могли с уверенностью сказать, что и все предыдущие дни были хороши. Все их свидания, походы в кино, посиделки в кафе, поцелуи украдкой в школьных коридорах – все это уже было их цветущей любовной историей. И будет, они знали, много больше – в том числе, сексуальных экспериментов, раз уж оба они избавились от неловкого бремени девственности. Их ждало прекрасное, полное впечатлений лето любви – и они не желали терять и мгновения, когда были рядом друг с другом.