Tired

      Что ни говори - а находить максимально уединённые местечки Толя действительно умеет.       Пробивать геолокацию человека, который тебе дорог, или, что ещё хуже, у него за спиной просить это сделать коллег Артём не будет. Ни к чему это, да и некрасиво.       "Ты где?" - строчит в мессенджере контакту "Воробушек".       Вопреки его опасениям, телефон Толя не выключил. Через минуту ответным сообщением прилетает ссылка на геоотметку. Ещё через полчаса Артём, наконец, видит среди разношёрстных зелёных пятен одно маленькое, серое.       Надо бы проверить зрение... Станция на самом юге ветки метро, парк, лес и небольшой пруд. У пруда - бревно, на котором и сидит Толя, устремив взгляд куда-то вдаль, или же наоборот, в пустоту, периодически кидает в пруд попавшие под руку мелкие палочки и камушки. Смотрит, как ровные круги распространяются по водной глади.       Тёма аккуратно приземляется рядом. Снимает с себя куртку и протягивает Толе.       - Сидеть на холодном - вредно. Подстели себе.       Толя на него не сразу реагирует - через секунд десять. Вздрагивает несильно и поворачивается к Артёму, встречаясь с ним взглядами. Толя не плачет, но глаза у него влажные, блестящие. Обычно голубые и яркие, отдающие цветом морской волны, сейчас потускневшие, серые. И волосы у него, некогда рыжеватые, золотистые, потускнели точно так же, влажные от дождя.       И небо тусклое, серое - погода изо всех сил старается соответствовать...       - Простудишься. Сядь на куртку.       Толя послушно берёт предмет одежды из рук Артёма, встаёт сам и его тоже за плечо поднимает. Аккуратно расстилает куртку на бревне, после чего жестом приглашает Тёму сесть. Не только себе, но и ему место утеплил.       Уютнее становится. Теплее. А есть чуть ближе к Толе придвинуться, плечом к плечу прижаться - так вообще красота.       Без верхней одежды немного прохладно, и тепло человека рядом оказывается как нельзя кстати.       Обычно мерзлявый Толя, любящий укутаться в десять курток и плед сразу, сидит в одном тонком лонгсливе. Настораживает.       Тёма аккуратно расцепляет замок из чужих холодных ладошек, берёт одну в свои руки. Массирует растирающими движениями - хоть как-то согреть. Кожа у Толи на ощупь безумно приятная, гладкая, почти шёлковая, а вокруг ногтей - обкусанная в кровь. Тёма разворачивается к Толе лицом, руку ему протягивает, и Толя его без слов понимает - вторую ладонь отдаёт.       Только молча всё.       Когда обычно эмоциональный Толя вот так молчит - это страшно.       - Ты как?       Тёма не спрашивает, что случилось. Не до этого сейчас. Состояние парнишки ему гораздо важнее.       Толя слегка отстраняется, и Артёму приходится выпустить его ладони из своих.       "Устал", - неожиданно дактилирует.       Пальцы у Толи длинные, изящные даже, и жесты, им показанные, Тёма легко различает.       "Понимаю", - на том же языке отвечает.       Толя удивлённо поднимает брови. Хоть какая-то эмоция.       "Ты знаешь язык жестов?"       "Выучил, когда служил", - кивает Тёма.       Положить бы на колени этого волшебного, потрясающего парня голову, да рассказать ему, как однажды совсем рядом с ним оглушительно взорвался снаряд, лишая чувств, как его, ещё совсем молодого военного медбрата, отнесло, ударив головой о стену. Как очнулся в местном госпитале, сильно контуженный, как боялся, что слух потеряет и от соседей по палате язык жестов узнал.       Про мигрени бы рассказать, мерзкие, противные, нападающие в самый неожиданные моменты.       Тёма и сам не знает, почему ему так хочется Толе довериться. И волнительно, и даже страшно от этого - никогда никому не доверял, а тут вдруг душу распахнуть хочется. Впустить туда этого замечательного парнишку, это яркое солнышко, осветившее всю их контору своим приходом.       Артёму искренне непонятно, почему окружающие так стремятся этот огонёк в Толиных глазах погасить. Толик - добрый, открытый, чудесный мальчик. За что они с ним так? И смотрит на паренька напротив него, и с ужасом осознаёт - у них получается. Толя медленно превращается в серую тучку - не ту, которую обычно рисуют в детских книжках, а бледную, небольшую, которая всё хочет дождём на землю расплакаться, но не может.       "А ты откуда дактиль знаешь?"       Толя пожимает плечами.       "Просто выучить захотелось. И жесты мне нравятся, красивые".       Тёма понимающе кивает. Язык действительно изящный, красивый и трудный в изучении. Особый шарм в этом, безусловно, есть.       "Я очень устал кричать"       Тёма чуть сильнее разворачивается к Толе, кивает вопросительно. Взять бы его за руки, сжать легонько в знак поддержки, но сейчас Толины кисти - его инструмент. Его речевой аппарат.       "Иногда мне кажется, что я очень громко кричу"       Это правда. Громко, отчаянно и беспомощно. Сначала словами, потом более яркими проявлениями эмоций. А потом и вовсе тишина наступает.       Толя отказывается от еды, почти не спит, загружает себя работой настолько сильно, чтобы страшным мыслям в голове совсем места не оставалось. Что это, если не зов о помощи?       А улыбка? Та самая, озаряющая всё вокруг позитивом и желанием жить?       Исчезла. Погасла.       Крик не всегда звучит, как крик. Иногда его нужно просто увидеть, услышать, заметить вовремя, обратить внимание на то, что человеку помощь нужна.       "Никто не слышит"       Люди не подозревают, как сильно бьют по хрупкой психике человека их неосторожные высказывания. Не обращают внимания на происходящее вокруг. Им совершенно нет дела до того, что рядом с ними, в этот самый момент, вот прямо сейчас, прямо у них на глазах, возможно, обрывается чья-то жизнь. Превращается в существование. В вязкую и мутную рутину, избежать которой поможет лишь... Нет, о таком лучше не думать. Самое ужасное даже не это. У всех свои проблемы, у всех свои тараканы в голове. Гораздо хуже - если тебя намеренно топят. Видят, что тебе плохо и больно, - и продолжают тереть наждачной бумагой открытые, ещё не зажившие раны.       Толя о своих чувствах всегда говорит открыто. Даёт понять если не словами, так языком тела, насколько ему неприятно. И люди это видят. И получают от этого если не удовольствие, то хотя бы моральное удовлетворение.       А кому-то просто всё равно. Есть Толя, нет Толи. Если есть - можно работу на него скинуть, а потом все лавры себе забрать, напрочь его труд обесценив. Внаглую стащить из тарелки еду, упрекая в обжорстве. В голос расхохотаться, когда парнишка буквально распахивает настежь свою душу, признаваясь, что ему было больно и страшно.       Толя гаснет не сам. Его потушили. Утопили, совсем как маленького ребёнка в бассейне - когда сначала мальчик кричит, и взрослые умные люди думают, что это такая игра, не воспринимая всерьёз отчаянный крик о помощи, потом голова погружается под воду, и окружающие будто демонстративно отворачиваются, не желая смотреть последние секунды борьбы маленького человека с жизнью. А потом - всё. Темнота.       "Я сдаюсь. Я замолчал. Я устал кричать"       Тёма чувствует удушающий комок в горле. Тяжело вздыхает, горько, печально, крупными глотками загоняет его обратно. И всё ради того, чтобы взглянуть Толе в глаза и продактилировать в ответ простое, но такое ёмкое:       "Как и я в своё время... "