Хорошо умереть в июле

Хорошо бы умереть в июле. Прямо в середине лета, когда воздух полон ароматов раскалённого асфальта, и бензина, и травы на пустыре, и свежая кровь пахнет просто одуряюще, и так оглушительно звучит музыка смерти, что хочется добавить в неё — свою. Лучшее время для смерти, как ни крути, думает Куроро Люцифер, лёжа на кровати и глядя в белый потолок. Вот только красноглазый мальчишка с цепью не спрашивал ни Убогина, ни Пакуноду. Им достался сентябрь с его промозглыми ночами. В одну из таких погиб Убо, а Пакунода, говорят, умерла на рассвете. Наверное, им было очень холодно перед смертью. Сердце Куроро сковали цепью тогда же, осенью, запаяли внутри кусочек четвёртого сентября. И с тех пор он чувствует осенний холод в груди. — Я с новостями… В комнату всполохом огня врывается Хисока, высокий, смеющийся, сероглазый. Пахнущий кровью. И сексом. И летом. Летом-летом-летом… — И какие новости? — спрашивает Куроро, снова переводя взгляд на потолок. Но даже там, на белых обоях, кажется, пляшут отсветы рыжих волос его случайного союзника. В комнате смерть. В комнате июль. — Сейчас, только душ приму, — весело говорит Хисока и, раздеваясь прямо в комнате, сбрасывая в угол туфли, браслеты и свою безумную одежду, исчезает за дверью. А Куроро лежит и думает, сколько правды он услышит на этот раз. Хисока врал всегда, ещё когда состоял в Призрачном Отряде, а за спиной у них направлял руку Использующего Цепь на него, на Куроро. Хисока говорит, что видится с остальными Пауками. Куроро так хочется убрать Цепь, вернуться к ним — а если их уже нет, если половину перебили, а вторая вернулась в Метеор? Если возвращаться уже не к кому? — Тот, кто владеет гионэном, действительно на Острове. Твои согласятся на то, чтобы я вёл с ним переговоры? Хисока бухается рядом на кровать — обнажённый, мокрый. — Так что осталось немного подождать, и ты… — влажной рукой по спине, вода пропитывает ткань, — …будешь свободен, станешь таким, как раньше... Жарко же, разденься… Куроро закрывает глаза и отстранённо чувствует чужие губы на лице и шее, на груди и животе, на члене. И переворачивается на живот он так же машинально, не обращая внимания ни на жаркое дыхание около своего уха, ни на боль, которой сопровождается каждое проникновение Хисоки внутрь, нетерпеливого, бестактного, горячего — как лето. Как же вышло, что мы упустили тогда, шесть лет назад, одного из них, что оставили его в живых, думает Куроро. Неужели он спрятался где-то так далеко? Или его просто не было в этом чёртовом Рюкусо, пока мы разбирались с остальными? А может, его просто не приняли в расчёт, ну что он сделает нам, думали мы... Он пытается припомнить подробности уничтожения рода Курута, родных и близких красноглазого мальчишки, который заточил в его сердце сентябрь, — и не может. Слишком много жертв было до и было после, убийства наслаиваются одно на другое. Он не помнит даже, случилось ли это весной, или летом… или осенью. — Ты думаешь о том, как победишь меня? Какой из своих украденным способностей будешь меня убивать? — шепчет Хисока ему на ухо, тяжело наваливаясь сверху. Конечно, он думает. Куроро тысячу раз представлял себе в мельчайших деталях, как с помощью того или иного нен он сотрёт из своей жизни этого человека. Хисока хорошо изучил его, и Хисока может угадывать порой его мысли. Ну и пусть. Когда он освободит сердце от этой проклятой Цепи — Хисока умрёт. А Куроро — Куроро будет ждать, пока не наступит его июль.