Другая сторона

Глава LVIII. Флешбек. Последний рычаг. Драко шёл по коридору — медленно, будто по вязкому воздуху. Плащи факелов на стенах дышали неровно, тенями дрожали по камню, и каждый шаг отдавался в груди. Урок окклюменции. Обычный вечер. Обычное время. Но всё внутри сопротивлялось. Тело словно знало: это не будет как раньше. Снейп не присылал записок. Никаких новых инструкций. Но с самого утра в Драко копошилось необъяснимое чувство — липкое, тяжёлое, как пепел, который прилипает к лёгким. Оно не уходило. Оно росло. Он знал, что произойдёт что-то страшное. Он просто не знал — что. Драко остановился у двери в кабинет. Прислушался. Тишина. Он потянулся к ручке. Пальцы были холодными. Дверь не была заперта. Она отворилась — почти беззвучно. И внутри было темнее, чем обычно. Снейп сидел за столом. Руки сцеплены перед собой. Он не поднял взгляда, не произнёс ни слова. Драко вошёл. Закрыл за собой дверь. И вдруг ощутил, как воздух в комнате будто опустился — стал тяжёлым. Как перед бурей. — Профессор… — сказал он осторожно. Снейп не ответил. Не пошевелился. Только тихо выдохнул, будто собираясь с чем-то. И тогда Драко понял: урока сегодня не будет. Снейп долго молчал. Слишком долго. Он даже не смотрел на Драко — только сидел, сплетающе пальцы, будто держал в руках что-то, что не должен был отпускать. В глазах не было ни холода, ни гнева. Но и заботы, к которой Драко привык, — тоже не было. Было… нечто другое. Усталость. Тревога. Безысходность. Наконец Снейп поднял руку — не глядя — и положил на край стола сложенный пергамент. Без конверта. Без печати. — Это… тебе, — сказал он. Тихо. Драко сразу понял. Пальцы не дрогнули, но сердце — сжалось. Он не взял письмо сразу. Он посмотрел на Снейпа — в упор. — Вы читали? — спросил он. Снейп не ответил. И этого было достаточно. Конечно, читал. — Он передал это через Вас? — Да, — коротко сказал Снейп. — Мне приказано передать. Без комментариев. Но ты знаешь, что я… я не всегда исполняю приказы буквально. Драко молча кивнул. Пальцы сомкнулись на пергаменте. Он знал, что это письмо изменит всё. Он ещё не читал ни слова. Но в комнате уже пахло войной. И вдруг стало до тошноты страшно. Потому что если даже Снейп молчит, как будто не знает, что сказать, значит… всё действительно плохо. Письмо дрожало в его пальцах. Он раскрыл его медленно, как будто от этого зависело, выживет ли он в конце страницы. Глаза цеплялись за строки. Слова всплывали — рваными, ядовитыми. «…достаточно слабости…» «…ещё не убил — значит, ещё мальчик…» «…Дамблдор всё ещё дышит. Удивительно. Или жалко.» И вдруг — строка, от которой внутри всё оборвалось. «…если в ближайшее время ты не справишься с поручением…» «…мы найдём способ убедиться, что ты способен произнести правильное проклятие…» «…Авада Кедавра — тренировка на подходящем объекте…» Он замер. Пальцы побелели. Следующее слово врезалось в мозг, как лезвие: «Нарцисса» Он не отреагировал. Не пошевелился. Просто смотрел, как будто письмо само продолжает читать себя вслух. «…если ты не можешь убить врага, ты начнёшь с тех, кто ближе. Кто не посмеет сопротивляться. Кто не поднимет палочку. Кто будет смотреть на тебя — и верить, что ты не посмеешь…» «…посмотрим, посмеешь ли.» Письмо поползло из рук. Он не заметил, как оно выпало на пол. Он не мог дышать. — На… на ней… — прошептал он. — Он хочет… чтобы я… Снейп встал из-за стола. Но не подошёл. Он стоял на расстоянии, как будто не смел прикоснуться. — Это не приказ, — сказал он глухо. — Это провокация. Шантаж. Давление. — Это приговор, — выдохнул Драко. — Мне. Ей. Всем. Он схватился за виски. Что-то в голове стучало — так сильно, будто сейчас разорвётся череп. — Он хочет, чтобы я убил. Чтобы я вырос, как он говорит. Чтобы я стал таким, как он. — Он хочет, чтобы ты сломался, — тихо сказал Снейп. — А ты ещё держишься. Но Драко уже не слышал. Он развернулся. Не попрощался. Он просто вышел. Шаги — тяжёлые, неровные. Плечи — опущенные. Глаза — пустые. Впереди была ночь. Пустая. Чёрная. Бесконечная. Он не вернулся в спальню. Повернул влево. Мимо кухни эльфов. Мимо хранилищ. Дальше, глубже — туда, куда даже слизеринцы не ходят. Пустое крыло. Заброшенное. Когда-то тут были кабинеты. Потом склад. Сейчас — ничто. Он знал это место. Нашёл его, ещё когда думал, что когда-нибудь не выдержит. Когда не знал, куда деться. Когда боялся, что закричит ночью — и кто-нибудь услышит. Драко достал бутылку. Огневиски. Почти полная. Куплена в Хогсмиде, ещё в феврале. Он спрятал её здесь заранее, чтобы не напиться снова на глазах у всего факультета. Он сел на каменный пол. Прислонился к стене. Снял мантию. Остался в рубашке, запачканной чернилами и потом. Он снова пил. Он не знал другой способ. Сначала — один глоток. Жгло. Слишком резко. Почти как заклятье. Потом — ещё. И ещё. Пока не стало тепло. Пока не стало ровно. Тело расслабилось, но внутри — только хуже. Он не чувствовал ни рук, ни ног, но мысленно продолжал кричать. — На ней… на матери… На той, кто смотрела в его глаза, когда он падал. На той, кто никогда не сказала: «Я разочарована». И Волан-де-Морт заставить Драко убить ей. Собственную мать. Которая дала ему жизнь. Единственного человека, для которого он был по-настоящему важен. Ту, ради жизни которой, он уже скоро год, как терпит этот ад. Он не осознавал, что рычит. Что трясётся. Что стучит кулаком в пол, словно хочет пробить его и провалиться. — Я сделаю это, да? — прошептал он. — Я… я всё-таки сделаю? Огневиски стекало по подбородку. Он не вытирал. Он был как воск. Как ломкий воск на холодной плитке. — Лорд гордится мной. Почти. Он почти гордится. Наконец-то. Наконец-то. Уголки губ дёрнулись. Почти улыбка. Почти судорога. — Почти. Он захохотал. Глухо, пусто. Как будто внутри что-то лопнуло. И оттуда вышел смех. Вместо крови. — Если не Дамблдор — значит, мама. Если не мама — значит, я. Но, скорее всего, мы все. А значит — всё равно кто. Он приложился к бутылке снова. Почти не глотал. Просто держал во рту. Пусть жжёт. Пусть стирает язык. — И всё равно… — сказал он вслух. — Всё равно я не стану им. Ни тобой, Лорд. Ни собой. Он рассмеялся снова. Тише. Грязнее. — Я стану пустым. Пустой — это безопасно. Потом — падение. Потом — тишина. Он не терял сознание. Он не позволял себе это. Он пил — и слышал, как в черепе хрустит воздух. С каждым глотком внутри становилось теснее. Что-то толкалось, рвалось, копилось — как будто весь яд, который он когда-либо проглотил, теперь искал выход. Он зашипел. Настоящий звук. Глухой, звериный. — Ты хочешь, чтобы я убил, — выдохнул он, разговаривая с пустотой. — Я убью. Я умею. Я научился. Ты сделал меня таким. Ты гордишься? ГОРДИШЬСЯ? Кулак ударил в стену. Сухо. Хлёстко. Потом — ещё раз. И ещё. Он хотел разбить всё. Камень. Свою руку. Своё лицо. — Слабый. — Он кричал в темноту. — СЛАБЫЙ МАЛЬЧИК, да? Ты был прав. Ты прав всегда. Он бил снова. Костяшки сдирались в кровь. — Хочешь, я убью всех? Профессоров. Грейнджер. Себя? Хочешь, чтобы я стал чудовищем? Голос дрожал, но не от страха. От бешенства. Он встал, шатаясь. Взял бутылку. Метнул в стену. Она не разбилась. Только откатилась. — Я не твой. — Шёпотом. Сквозь зубы. — Я не твой. Я не твой. Я не твой… Он не заметил, когда начал плакать. Когда дыхание стало рваным. Когда губы стали горячими от крови, разорванной от сжатия зубов. Тело тряслось. Он ходил по комнате. Блуждал, как запертый зверь. Бормотал что-то, теряя связность. Потом — резко. Тишина. Не потому что стало легче. Потому что пришло отупение. Он опустился на пол. Сквозь пустоту — мысли: если кто-то меня сейчас найдёт, они не узнают, кто это был. Потом — провал. Не сон. Не отключка. Просто… ничего. Как будто вечер оборвали ножницами.