Эффект синей бабочки

      Это случилось весной, всего за пару дней до начала второго посева. Ночь, уже по летнему тёплая и безмятежная, принесла с собой свежесть и треск сверчков — единственный звук, что нарушал чарующую тишину той поры, когда вся робота уже завершена, и люди разбрелись по домам, дабы остатки уходящего вечера провести в кругу семьи или же наедине, коротая час за мыслями о случившемся сегодня, о планах на грядущий день, но, быть может, и о том, что принято считать вне временных границ. Это — песни, напеваемые тихим голосом у очага; это — истории, в которых время слишком крепко сплело правду и вымысел, чтобы хоть кто-то теперь был способен отделить одно от другого; это — легенды о канувшем в небытие, что звучат словно тихим, едва различимым эхом минувших лет, порой таким таким нежным, что дыхание замирает, а картины рассказов будто встают перед глазами полустёртыми образами тех, кто давно покинул мир, но навечно останется жив там, в словах старой легенды о далёких, иных временах.       Этим эхом жили деревенские дети, упиваясь свободой и тем духом неразгаданной тайны, что всегда оставляет после себя всё что было услышано однажды перед сном при тусклом свете огонька свечи; днями напролёт пропадали среди лугов на самом краю леса, ведя игры, что неизменно пересекались то с одной, то другой историей, частью который они так сильно хотели стать; и грезя о белых волках — наибольшей тайне среди всех.       Этим эхом жила Шира. Дитя безмятежных годов, она росла идеальным образцом своей эпохи, лелея в душе всё то, чем полнились мысли окружавших её людей. Страх перед демонами с восточных пустошей, светлая грусть по белым волкам — сказке, что для нового поколения уже не была явью в каком-то призрачном прошлом, а лишь мифом, — эти чувства вбирали в себя все, кому выпала судьба родиться не раньше и не позже краткого — для времени, не для человека, — мига спокойствия. Это ощущал каждый ребёнок; Шира — немногим больше остальных.       Годы шли, и детские причуды Ширы не исчезли с возрастом, как это зачастую бывает, когда кто-то, покидая детство, ненароком оставляет позади крохотною часть себя в попытке опередить время и такой ценой будто бы стать взрослее. Напротив, это переросло в нечто большее, и из чрезмерно впечатлительной девчонки, что каждый вечер, стоило солнцу коснуться горизонта, первой бежала к ветхой хижине средь душистых трав у самого края деревни, чтобы, быть может, услышать от бабы Таины совершенно новую историю, она превратилась в шустрого подростка с огоньком озорства в серых глазах и привычкой придаваться мечтаниям не зависимо от ситуации и темы разговора. Но именно характер — лёгкий и светлый — стал тем, за что Ширу любили многие из людей.       Такой она осталась в их памяти.

***

      Окна одного из домов лили наружу тёплый свет: вечер эта семья, как и все прочие, застала, наслаждаясь спокойствием сумеречной поры за выбеленными стенами собственной, и ничьей более, обители.       Дрова в камине тихо потрескивали, а огонь отбрасывал на обитые досками стены мягкие тени, от чего комната становилась словно меньше, сжимаясь до небольшого пространства вокруг старого деревянного стола. Над четырьмя глиняными кружками медленно поднимался пар, устремляясь вверх замысловатыми бледно-сизыми узорами, что таяли и исчезали, стоило им подняться чуть выше над кромкой отвара из душистых фруктов. Призрачная роспись по незримому полотну прервалась, когда одну из кружек осторожно взяли шероховатые от постоянной работы руки, одним движением принеся с собой воздушный поток, что в миг нарушил этот танец. Худощавый мужчина отпил отвар медленным глотком и тут же отставил в сторону, опустив подбородок на сплетённые пальцы. На его глазах ниточки пара вновь поднялись над поверхностью напитка — бездумно и упрямо, так же, как и всегда.       Бòлет воздохнул, ещё больше погружаясь в собственные раздумья. Они не имели конкретного направления, лишь прогоняли одни и те же, совершенно обычные мысли по кругу из раза в раз, пока те не теряли всякое значение. Подобная зацикленность всегда была свойственна Болету, она помогала с головой уходить в любое дело, не отвлекаясь на посторонние, а это мужчина ценил как в себе, так и в скудном кругу тех, с кем предпочитал общаться.       По природе своей он всегда был тихим и неконфликтным. Вероятно, с какой-то точки зрения даже скучным: сложно отрицать, что молчаливый пасечник с невыразительным и сплошь усыпанным веснушками лицом мало бросается в глаза, однако нашлись и те, кому подобная необщительность пришлась по душе. Сам Болет получил репутацию покладистого человека, а, стало быть, и уважение. Мирная рутина, улыбка Уйки — его добродушной жены — да тройка детей — согласно прозаичным понятиям деревни, Болет заполучил всё, что входит в понятие "счастье", и сделал это слишком легко, чтобы нынче иметь хоть какие-то жалобы.       По коридору разнёсся гулкий топот, и со взгляда Болета словно спала дымка мрачной задумчивости, после чего его уст едва коснулась грустная усмешка. Мужчина обернулся к двери, и та распахнулась настежь, впуская дитя лет, может, девяти. Малец ворвался в комнату, подобно ветру; неудержимый в своём порыве, сияющий изнутри неозвученной радостью, мальчишка воскликнул:       — Он очнулся!       Болет поднялся, с грохотом отодвинув в сторону стул. Он сделал шаг вперёд — казалось, совершенно непроизвольно, и в немом вопросе посмотрел на девушку, стоявшую в дверном проёме, что следовала за мальчиком, подобно живому воплощению доброй вести.       — Он пришёл в себя! — всё повторял мальчишка.       — Лесьяр, — тихо сказал Болет.       Мужчина потрепал всё не унимавшегося сына по голове, но взгляд его оставался прикован к девушке.       Она сорвалась с места в один момент, птицей летя навстречу, и Болет крепко обнял своих детей.       — Лана сказала, что Идану повезло, что она сама едва верила в такой исход, — поромолвила девушка дрожащим от волнения голосом, — Лана говорила, что он... — она споткнулась на полуслове, — ему, возможно, будет трудно двигаться на первых порах, но это ж ничего, верно, да? — девушка говорила быстро, словно споря сама с собой — так в её душе боролись противоречивые эмоции, однако радость каждый раз побеждала, — Это чудо, точно чудо... — и она замолчала, противясь подступившим слезам.       Какое-то время они стояли неподвижно, все трое рыжие, словно природа сама решила подчеркнуть их родство: отец, сын и дочь — бронзовым, огненным и медным оттенком волос перекликаясь с пламенем очага. Первым вырвался Лесьяр — был мал и переживал все события быстро, а потому ни на чём не зацикливался дольше, чем того желало его беспокойное сознание. Теперь же, когда первый эмоциональный всплеск был уже позади, оно требовало действий.       — Матушка сейчас придёт, — сказала на выдохе девушка, чуть погодя. Казалось, и она успела слегка отойти от переживаний: на простаковатое лицо опустилась пелена спокойствия и тихой радости.       — Но Идан сегодня ещё нет, тёть Лана запретила ему напрягаться, говорит побольше спать, — протараторил Лесьяр, перебив сестру, — Можно я схожу приведу маму? Пожалуйста!       Болет улыбнулся, и у его глаз собрались морщинки — то, что отличало это от мимолетней, невнимательной усмешки сродни тех, которые давно вошли в привычки мужчины. Он чувствовал, как свет по-немногу наполняет сердце, словно с вместе с этим горем его покинули все прочие тревоги, и Болету это минутное облегчение казалось наградой свыше.       — Мы можем...       — Принесу дров, — ненароком перебила Болета дочь, заговорив почти одновременно с ним. Тут же неловко замолчала.       — А это хорошая идея, Шира, — подбодрил её мужчина, будто даже не обратив внимание на случившееся, ведь дочь далеко не в первый раз была слишком поспешна, — Огонь вот-вот потухнет, а сегодняшний ужин обещает быть долгим...       Девушка энергично кивнула и, широко улыбнувшись, вспорхнула к двери прежде, чем затихли последние из сказанных слов.       Болет же похлопал Лесьяра по плечу, и вскоре они обое скрылись в коридоре, наполненном светом и запахом древесины.

***

      На укрытой тенью глиняной стене дома вырисовалась полоса света — ровно настолько, чтобы выпустить быстро мелькнувший силуэт, а затем затвориться с тихим скрипом, вновь погружая всё во тьму. Шира стремительным шагом пересекла двор. Сбивая росу с лепестков цветов, она свернула на протоптанную дорожку к незаметной в полумраке постройке сарая, сколоченной будто на скорую руку из всего, что подвернулось — сюда раз в пару дней Болет подкладывал светлых, только что нарубанных дров.       "Идан, маленький сорванец, столько страху из-за тебя натерпелись", — беззлобно отчитала Шира брата в собственных мыслях, хоть и понимала, что винить его попросту не может. Причиной случившегося девушка упорно считала тех четверых мальчишек, взявших Идана "на слабо", ведь самому ему, по убеждениям Ширы, совершенно незачем было взбираться на дерево с намерением посмеяться с того, как десятилетий Савва будет по-волчьи прыгать среди травы и выть на закатнее солнце, думая, что никто не видит его чудачеств. В конце концов, Шира никогда не замечала у Идана склонности к шалостям — это больше в характере его старшего брата.       Всего этого Шира искренне не понимала. Впрочем, когда Болет и Уйка получили весть о том, что младший из их детей сорвался с высоты двадцать с лишним футов и не откликается на крики перепуганных мальчишек, всем им было совсем не до размышлений.       "И всё это ради сомнительного уважения "друзей". Матушке следовало бы запретить Идану гулять с ними вместе... Уверена, она так и сделает."       Девушка зашла в кладовку и, по привычке закрыв за собой дрерцу, вдохнула полной грудью аромат свежего дерева — она всегда любила этот запах уюта и сохранности. Даже здесь, внутри, треск сверчков был отчётливо слышен, в добавок ещё и цикада, невесть-зачем пробравшаяся в коморку, разбавляла эту мелодию собственной сольной партией. Когда же часть насекомых где-то вдалеке затихла, словно делая перерыв, стал слышим и лай собак — последний недостающий элемент этой странной, но такой домашней симфонии.       Шира проворно набрала охапку дров — тех, что постарее. Янтарная смола, всё ещё не до конца засохнув, пачкала руки и, наверняка, сорочку тоже, только Ширу это не волновало: вода из колодца со всем справится. Вполголоса напевая простенькую мелодию без слов, известную здесь каждому человеку, Шира легко обернулась и всё тем же танцующим шагом направилась обратно к двери, то и дело рискуя по неосторожности уронить свою ношу; впрочем, девушку это не то чтобы сильно беспокоило. Она всё ещё находилась на пересечении тревоги и радости, и это сочетание чувств у Ширы каждый раз выражалось обострением и так свойственного ей легкомыслия.       Толкнула дверцу плечом, но та не поддалась: ржавые петли в которой раз сыграли с Широй злую шутку. Их давно в пору было бы сменить, только вот проблема с металлами в деревне в последние года ощущалась особенно остро.       Железа никогда не было много. Все рудные жилы находились в горах к югу и востоку от этих мест: слишком далёкий и опасный путь для любого из здешних людей, особенно — теперь, когда молва о кошмарах, что среди скал с тех пор, как пришедшие из ниоткуда демоны свили себе гнездо там, где-то среди песка и камня, держала всех людей за хлипкими оградами деревни.       Лес, горы, пустошь — эти края всегда таили в себе смерть, тень первобытного ужаса среди плетива лиан, но это не мешало путникам, будь то странствующий торговец или случайный проходимец, забредать в деревню раз на сезон или два, расплачиваясь за кров, еду и напутствие диковинками — среди них порой и металлом. Путешественники пропадали век тому, пропадали и ещё раньше, загрызенные сворой гиен или по сотне других причин — это было обыденностью, и не останавливало странников ровно до тех пор, пока они не нашли воплощение своему страху в демонах. Даже если в лесах близь деревни за последние пару лет их видели всего трижды.       Шира толкнула дверь вновь, надеясь, что таки сможет отворить её плечом, но результата это не дало. Вздохнув слегка театрально, девушка крутнулась вокруг своей оси и отложила дрова в сторону, намереваясь подойти к проблеме серьёзнее и навалиться на дверь всем весом — Шира уже делала так однажды, и это сработало тогда; стало быть, может помочь и сейчас.       "Застрять в этой коморке будет просто ужасно. Ещё не хватало поставить на голову всю семью своим исчезновением. Да и дел в хозяйстве нынче невпроворот, возня с выбитыми дверьми здесь вообще ни к чему..." — размышляла девушка, опершись о злополучную дверь спиной и от безысходности принявшись принявшись блуждать взглядом по тесной коморке. Ситуация казалась смешной и глупой одновременно.       В этой тиши лай собак вдруг будто стал громче, отчётливее. Этих зверей в деревни было семь, и они часто устраивали шум по поводу и без, даже стоило крупной ночной птице пролететь слишком низко над домами. Заткнуть их всегда стоило немалых усилий, однако сейчас звук был иным: слишком звонким, едва ли не истерическим. Будто было нечто, что сводило собак с ума, заставляя рвать глотки и биться на цепи не то в бешенстве, не то в страхе.       Внезапно лай одной их них, а, спустя мгновение, и второй, сменился на визг, перешедший в секулёж и затихший резко и насовсем.       Псы залаяли дико, отчаянно, хрипя и грозясь сорвать голоса. Шира замерла, впившись пальцами в дерево и изменившись в лице.       Что-то было не так.       Ещё две собаки умолки; где-то вдали стали слышны крики людей, полные страха и паники — обезумевшие, как и лай двух оставшихся псов. Резким движением Шира бросила дрова на земь — она упали безпорядочной грудой на устланный пылью и трухой пол сарая — и толкнула дверь вновь, чувствуя, как сердце охватывает какой-то дрожащий, мерцающий ужас, сбивающий движения и мысли. Дверь осталась заперта, и Шира толкнула её спиной, а после — ногой, со всей силы и уже не заботясь о возможном ущербе.       Но эта дверь была сколочена на славу: из всей постройки на неё пошли одни лучших досок, по большей части остатки тех, из которых была построена крыша, а Болет всегда подходил к делу с выдержкой. Пусть даже сарай был создан из тех досок, что остались по строительству внутреннего убранства дома, положение каждой доски и место для каждого из уже тогда востребованных гвоздей было выверенно путём долгих размышленний и одному Болету известных расчётов в уме. Это, казалось бы, непутёвое, хилое здание пережило не одну бурю — пару ударов для и без того заклинивших петель были ничем.       Ещё один удар отозвался болью, и, тихо всхлипнув, девушка склонилась над щелью между дверью и стеной, дрожащими пальцами сжимая подол серой невзрачной юбки и застыв над просветом, бледная и испуганная, словно призрак в игре теней, и взгляд её был утремлён внаружу — на знакомый, такой родной двор у дома с соломенной крышей.

***

      Гиены бушевали на улицах деревни, как пожар и как чумное поветрие. Гнали людей из домов, заставляли забиваться в самые дальние углы комнат или сломя голову нести прочь в надежде, что беда обойдёт их: чудом, по какой-то невиданной случайности или рукой такого далёкого, незнамого бога — не важно, никто не задумывался над этим. Страх явился во плоти: в глазах гиен и в блеске их клыков, в узорах пёстрой шерсти он был вписан сполохами света на жёлтом, синем и багровом — всеобъемлющий и первобытный, он сковывал людские души цепями ужаса, древнее этих мест и всех лесов, степей и гор, что существовали ныне — ужасом жертвы.       Первые капли дождя падали тяжело, оставляя темные пятна на дорожной пыли и разбиваясь о листья тихими ударами. Людей сгоняли, как скот на убой, проводили по улицам длинными, молчаливыми вереницами из серых от страха лиц с пустыми, бездумными глазами и губами, стиснутыми в неозвученном крике, серо-коричневыми сгорбленными силуэтами, в мертвенном свете из окон оставленных домов казавшимися почти не различимыми между собой. Хриплые, резкие окрики гиен разносились в ночи эхом от белеющих неясными силуэтами во тьме стен.       Сопротивлялись единицы; делали это скорее из гордости, дабы позже заверять себя и других в том, что боролись, что пытались противиться и не сдались без боя — эта мысль тешила их глубоко внутри, когда эти люди, всего раз сбитые с ног за попытку перечить посланной в их дом гиеной, спускались с крыльца и ставали частью безликой толпы. Это не было противодействием, лишь его имитацией, что гиены прекрасно знали, а потому давно перестали обращать внимание на подобные попытки проявления храбрости. Те немногие жители, кто действительно мог пойти против, остались позади — там, ещё в позапрошлом приходе гиен, когда кровь оросила эту плодородную почву первый и до сей поры единственный раз.       Ударил гром, прогохотав по небу долгими отголосками, и дождь пустился с новой силой, заливая напуганных, безмолвных людей холодными потоками и превращая улицы деревни в месиво из камней и грязи. Гиены сходились к центру деревни группами по двое и по трое, гоня перед собой последние из дрожащих теней, отставших от общей толпы: осталось лишь пару людских домов, и толпа на площади замрёт, как запуганный, больной зверёк в западне — зверь с десятками лиц, что будут казаться одним. Где-то вдали послышались крики: мужские, женские, всё вперемешку, и крупный, поджарый вожак гиен, стоявший у места сбора, что-то гаркнул своей свите, коротко и раздражённо. Одна из гиен отделилась от стаи и, одним лишь движением головы велев одной из групп следовать за ним, быстрой рысью направился на звук.       Эльза же продолжал смотреть на всё прибывающую толпу людей, и лишь малость приподнятые уши да излишняя неподвижность могли выдать овладевшее вожаком напряжённое внимание.       Острой вспышкой яркого белого света молния пронзила небеса и ударила в давно мёртвое дерево на поляне, как стрела, сотканная из чистейшего огня, от чего Эльза, застанный врасплох, резвым прыжком отскочил в бок. Охватившее ветки пламя отразилось в единственном глазу гиены жёлтогорячей искрой, но тот усилием воли пригладил иглами вздыбившуюся на затылке шерсть и, приняв собранную позу, обернулся к остальной стае с нарочитой неспешностью, желая загладить показанную миг тому слабость.       Пожирающий ветви огонь блестел на траве на пригорке под лапами Эльзы, словно была из стали, на спотемневших от дождя стенах домов и моломенных крышах. Крики вдали уже смолкли, и гиена встряхнулась от капель воды, вместе с тем бросая людям внизу ехидный оскал.       Всё под контролем.

***

      Оконные створки распахнулись с оглушительным грохотом, сбивая потоки беспрестаннно хлещущего дождя и впуская под ливень выпашего оттуда мальчишку, и тот застыл на земле неподвижным тёмным пятном лицом вниз в отблесках пламенеющей позади зарницы. За углом дома послышались голоса гиен, говорившие быстро и встревоженно фразами на грани звериного гарканья, какая-то суматоха, но ничего более. В какой-то момент на стенах напротив чёрными, изуродованными дрожащим светом пожара силуэтами взментнулась пара теней, но уже спустя пару секунд ринулись прочь, петляя средь домов, как мстительные духи, унося с собой шум и крики, пока те не смолкли вдали.       Дождь заливал лёгкую одежонку лежавшего, делая похожей на грязное тряпьё, а огненный рыжий его волос стремительно темнел, угасая так же, как и на крохотном, заваленном хламом заднем дворе теперь уже покинутого дома медленно гасла одна жизнь. Прошло какое-то время, и Лесьяр тихо дёрнулся, будто придя в себя. Он с усилием поднялся на локтях, обводя округу затуманенным взглядом, и попытался встать, но лишь упал на бок, зашипев сквозь зубы от боли и впившись пальцами в траву, моркую от дождя и его собственной крови.       Двери сарая на краю двора забились с бешеной силой, заставив мальчишку вновь замереть, чувствуя, как страх сковывает тело; за этим последовала череда сильных, увесистых ударов с перерывом в пару секунд, на пятом из которых дверь, наконец не выдержав, вылетела с пелель, упав у порога, и Шира вырвалась наружу. Трава под её ногами шуршала непростительно громко, рискуя привлечь ненужное внимание со стороны улиц, но Шира уже не обращала на это внимание.       — Братец! — вскрикнула она всё же чуть приглушённо, бросаясь к младшему.       — Они пришли к нам, Шир, хотели забрать и его, — бормотал мальчишка, вновь пробуя сесть, — Матушка не могла, матушка плакала, но не соглашалась оставить его.       — Кого?.. — голос Ширы дрожал, как дрожали и её руки, когда девушка пыталась поднять Лесьяра с земли; с трудом, но тот таки сел, позволяя уже гаснущим отблескам далёкого пламени осветить кровавые разводы на промокшей насквозь рубахе, — Лесьяр, тебя ранили?!       Мальчишка этот вопрос пооигнорировал, каким-то нервным, испуганным движением пытаясь закрыть пятна рукой, будто, если раны будут сокрыты от посторонних глаз, он избежит их приговора. Его сине-серые, обычно по-доброму озорные глаза, окаемлённые такими яркими рыжими ресницами, болезненно блестели, как от лихорадки, а с рождения пухлое лицо приобрело болезненно-бледный оттенок, в ночи казавшийся Шире почти мертвенно-белым, из-за чего та невольно предпочла отвести взгляд.       Она лишь с трудом узнавала его.       — Они хотели забрать Идана, но он не мог пойти с ними. Он вообще не мог пойти, Шир! — сбивчиво, с тяжёлым дыханием затараторил мальчишка, словно испугавшись растерянности на лице сестры, сгорбившись и ещё сильнее закрыв руками живот, чуть отвернувшись на попытку той осмотреть раны, — Они бы оставили его тут, и он бы умер, но матушка не могла. Она же никогда не оставляла его, всегда боится и... И... — он запнулся, вдохнув хрипло, с заметным усилием, и дёрганно оглянулся на всё ещё распахнутое окно.       — Лесьяр, тебя надо перевязать! — не выдержав, зашептала Шира, и взгляд её бегал по траве.       — Нет! — крикнул брат уже в истерике, — Они хотели убить его, Шира! Отец прошёл против них, и они набросились на него; матушка кричала мне бежать; я не хотел, но я так боялся, а потом гиена кинулась на меня, и я, я побежал... — слова смешивались в рыдание, в один крик пожирающей изнутри боли, и Лесьяр согнулся , пряча лицо с побагровевших от крови руках, — Но отец... Матушка...       Шира замерла, а после медленно, как-то заторможенно обернулась к дому.       Оконные створки слегка покачивались, хотя ветер был практически неощутим. Слабый сквозняк едва касался узорчатых занавесок, белевших у самого края рамы, и в полутьме они походили на клочья рваной паутины, что уходила вдаль бледными, пыльными нитями, обвивая заброшенные пустые комнаты как саван, и там, в самой глубине дома, она взращивала что-то. Что-то, природу чего Шира не могла понять, но ощущала, как мерцающую тень на самом краю разума, никогда не видимую целиком и всё же вызывающую острый, почти животный страх. Это было нечто чуждое, отторгаемое подсознанием. Нечто иное — был то запах страха или запах смерти, Шира запомнила его неестественно чётко.       Глаза девушки расширились, и она быстро мотнула головой, пытаясь отринуть это странное чувство. Шира взглянула на брата. Он мелко дрожал под последними каплями уходящего дождя — крупными и холодными — и взгляд его был таким же пустым как и оконный проём. Что было нужно этим тварям, так внезапно пресёкшим у корня всё то, что годами казалось неизменным? Девушка не знала этого; она пыталась строить догадки, предполагать, но мысли мешались, терялись и умирали среди пустой тьмы зрачков Лесьяра, этого проклятого окна, вымерших улиц, теней по углам двора и матового неба с будто искуствено нацепленным на него диском луны где-то справа. Не произнеся ни слова, Шира поспешными движениями отвязала от юбки светлый передник. Действовала странно механически, стягивая грубую ткань прямо поверх рубашки брата и перевязывая бездумно, отвергая любые лишние мысли. Её жизнь сейчас требовала действия — не важно какого, но лишь оно могло помочь не захлебнуться этой пустотой, чья чёрная вода была уже повсюду.       — Нам надо уйти отсюда, — шептала с усилием, словно её голос был оледеневшим, — Нужно... переждать всё это.       Шира кое-как завязала ткань и рассеянно опустила руки, не уверенная уже ни в чём.       — Мне больно, Шир, — тихо пробормотал мальчишка, и лёгкая обида в его голосе была лишь отзвуком его вечно бунтующей натуры.       Шира взглянула на него с щемящим в душе сожалением и нервно перебрала пальцами ткань юбки. Раны Лесьяра почти перестали кровоточить, он выглядел слишком плохо. Это пугало. Пугало, как и тени на мокрой траве, как мёрвая тишина, чужой, холодный воздух и окно, в котором нет ничего. Давило слишком сильно.       "Что я несу, мы никуда не пойдём. Гиены рыскают повсюду, у нас нет шансов, — ткань смялась в сжатых кулаках, — Им всё равно, и они готовы убить, если это будет необходимо, они... чудовища. — глаза девушки широко распахнулись, — Они говорят на нашем языке, но в них нет ни капли сострадания; чудовища изверги, плевать хотевшие на жизнь, чудовища..."       — Чудовища, чудовища!.. — вырывался сам собой злой шепот.       На звук Лесьяр перепуганно встрепенулся. Чистая ненависть, прозвучавшея в этом, повторяемом будто заклятие, слове, на миг резанула его загнанное в угол сознание клинком вновь вспыхнувшей паники, и больше всего на свете Лесьяр боялся вновь задохнуться в ней.       — Шира... — взмолился он, надеясь, что та поймёт и умолкнет.       Но она лишь закрыла лицо руками, продолжая повторять одно и тоже, словно в забытье. В царившей вокруг мертвенной тишине этот шепот казался неестественно громким.       — Шира, они же придут... — пролепетал мальчишка сдавленным от боли и страха, осипшим голосом.       Его сестра замолчала. Несколько секунд она простояла не шелохнувшись и не издав ни единого звука, а после опустила руки и резко обернулась к брату.       Озноб, пробиравший Лесьяра о костей всё это время, перешёл в болезненную дрожь. Он ожидал увидеть в лице Ширы отражение собственного отчаяния, скорбь или острую боль, пронизывающую сердце при каждом осознании всего ужаса произошедшего всего за пару десятков минут; он был готов делить всё это с тем единственным членом его семьи, кто ещё был здесь, рядом, в последнем их оплоте среди тьмы и пламени облавы. Но Лесьяр увидел лишь ненависть, и зло в серых глазах его сестры было подобно диким взглядам гиен на пороге дома.       — Идём, — она крепко схватила холодную руку Лесьяра, поднимая его с испачканной и смятой травы, — Ты прав, эти твари могут быть везде, и мы не можем сдаться в лапы этим чудовищам, братец, слышишь, мы должны бежат прочь, бежать в лес, — быстро зашептанла Шира, смотря куда-то мимо мальчишки.       В свете вышедшей из-за туч луны весь двор был исчерчен глубокими тенями, и собсвенные тени брата и сестры чёрными танцующими образами упали на глинянную стену.       — Нет! Я никуда не пойду! — воскликнув Лесьяр, забыв собственные опасения, и вырвался.       На его глаза вернулись слёзы. Рана отзывалась болью, а сознание протестовало при самой сысли о том, чтобы покинуть двор — теперь смерть была везде за его пределами. В душе мальчик предпочёл бы остаться здесь, забиться в самый дальний угор сарая и остаться там, среди запаха прелой древесины и редкого шороха грызунов, закрыв глаза и веря в то, что больше не существует ничего: ни гиен, ни трагедии его дома, ни слепой ненависти в сестринских глазах.       — Лесьяр, они найдут нас здесь, нам надо идти! Мы должны... Должны держаться вместе, как семья, понимаешь? — она вновь взяла брата за руку и наклонилась, ловя его взгляд, — Понимаешь?!       Лесьяр понимал. Где-то глубоко внутри он действительно пониал, но мысль о том, чтобы выйти наружу сейчас, вызывала лишь всепоглощающий ужас, и мальчик был бессилен против него.       Не став более ждать, Шира быстрым, но всё ещё осторожным шагом, стараясь не тревожить траву под ногами, направилась к забору за сараем. Здесь ограда едва ли доходила до груди взрослого человека и была наименее сложной для преодоления. Оттуда до леса был лишь один двор, чей огород тянулся вплоть до ветхой плетёной калитки — за ней деревня кончалась.       Зажав в одной руке мешавший подол юбки, Шира осторожно перебралась на ту сторону, и, когда её ноги коснулись земли, Шира обернулась к брату.       — Давай, тут не высоко.       Лесьяр колебался. На своём коротком веку ему с другими мальчишками не раз доводилось лазить через заборы повыше этого, однако не с исполосанным животом и не ради того, чтобы уйти в. никуда. Он обернулся, чтобы ещё раз взглянуть назад: покинутый дом всё ещё хранил в себе что-то родное. Вопреки поглотившей его тьме и безжизненности, эти линии, стены и вид на крохотный дворик ещё отзывались слабым теплом и светлым воспоминанием оставшихся в прошлом годом— теперь оно казалось чем-то бесценным.       — Я... не думаю, что смогу, — с горечью прошептал мальчик.       — Лезь медленно.       И Лесьяр начал лезть— медленно, кривясь от боли.       — Мы должны уйти, — продолжала напряжённо шептать Шира, словно только это могло помочь ей сохранять мысли едиными, — Уйти, а потом... Найти белых волков. А потом...       — Белых волков давно нет. Ты бредишь, Шир, — бросил тихо мальчик.       Он остановился на самом верху ограды, готовясь перебросить одну ногу. Лицо Лесьяра было полно печали.       — Нет. Мы найдём их, и они спасут наш дом.       Лесьяру была известна одержимость сестры сказками, но та уверенность, с которой она твердила об этом сейчас, для него походила на безумие.       — Ты что... — пристально глядя на сестру, мальчик наконец перекинул ногу через забор, но та, скользнув по переплетению веток, ушла вниз, не найдя опоры. Его зрачки на миг расширились от ужаса, и в следующий миг гравитация уже взяла своё.       Перевалившись через забор, Лесьяр упал на землю. От боли он вскрикнул и согнулся, держась за живот, будто рана открылась вновь.       Крик эхом отбился от стен домов и затих, оставив после себя лишь пронзительную тишину. Но эта тишина пробуждалась, росла и множилась, заполняя собой каждый грамм встревоженного воздуха, становясь сотней невидимых глаз. Что-то было уже здесь.       Лесьяр с трудом поднялся, опершись на забор. Его взгляд метался в поисках возможной опасности, а тишина звенела в ушах. В панике Лесьяр взглянул и на сестру, так и замершую в порывве словить его при падении, и даже при свете луны мальчик вдруг понял как резко побледнело лицо Ширы.       Тогда он проследил за её взглядом.       У соседнего дома стоял худой и сгорбленный звериный силуэт. Он не двигался, из-за лившегося позади света выглядевший почти чёрным, однако, всё же, смотрел на них. Гиена не издавала ни единого звука, лишь направив на них пристальный взгляд мелких поблёскивающих глаз но именно отсутствие действий было тем, что пугало двух людей сильнне всего. Очерченная лунными лучами, в этот момент, она была самим воплощением безумного древнего страха — страха, гложащего умы каждого из жителей деревни в час свершения облавы из года в год; страха, приказывающего спасаться бегством или сдаться, но никогда не дать отпор.       — Бежим, — пролепетал Лесьяр, чувствуя как слабеют ноги.       Гиена сделала шаг — мягкий, но уверенный, практически с присущей многим хищникам грацией, но мгновение бездействия было разбито. Вздохнув достаточно громко, Шира вновь схватила брата за руку и ринулась в сторону выхода к лесу, скорее подсознательно, чем с оглядкой на какой-либо план. Мыслей не было — был лишь страх смерти.

***

      Им удалось добраться до леса. Они бежали, не оглядываясь назад, пока гиены с каждой сотней метров становились всё ближе, ровно так же, как Лесьяр всё сильнее отставал, подавляя боль стиснутыми зубами и сжатым до предела кулаком свободной руки. Гиен было две — вторая объявилась сразу после начала погони, ранее оставаясь незамеченной в тени одного из домов поодаль.       Деревья проносились мимо чёрным частоколом, и свет бледными полосами ложился на тропу, вьющуюся куда-то в глубь чащи, петляя под ногами и лапами. Гонка будет длиться до самого конца, это уже было известно каждой из сторон: гиенами, разъярённым своеволием людей из деревни, настолько, что решение спровадить тех просто так отметалось прочь, и Шире с Лесьяром, зашедшим слишком далеко, чтобы просто сдаться, когда гиены наконец настигнут их — а это непременно свершится. Но пока дорога ещё бежит под ногами, пока мышцы ещё готовы отвечать — нужно двигаться вперёд, в погоне за жизнью или наживой. И деревья продолжали мелькать вдоль дороги, и звёзды вспыхивали и гасли средь листвы наж головами вечного дуэта хищников и жертв.       Наконец пришёл момент, оборвавший эту погоню: не имея сил на продолжение бега, Лесьяр перецепился через камень и повалился на укрытую пылью тропу. Шира же остановилась и обернулась, встречаясь с гиенами лицом к лицу.       Те заняли позиции справа и слева, лишая жертв возможности бежать.       — Вот и попались, — довольно гаркнула вторая, более крупная и упитанная, обнажив клыки в подобии жестокой усмешки.       Её куцые уши со следами от паразитов были плотно прижаты к голове, а тело под короткой шерстью — напряжено перед столь желанным прыжком. Эти двое её раздражали — гиене намного привычнее было иметь дело с людьми покорными, теми кто будет умолять, негодовать, но никогда не действовать вопреки — однако момент расплаты заметно грел её звериное сердце.       Брат и сестра взглянули друг на друга, вдруг пониаая, что это, вероятно, станет прощанием.       Это был их финал.       — Чудовища... — в сердцах прошептала Шира, чувствуя, как её накрывает сонливость и какое-то принятие безысходности.       — Хм? — гиена сделала два шага и едва заметно присела.       Мир перед глазами Ширы начал становиться всё более смазанным, и её слух сквозь стук крови вдруг уловил волчий вой, словно эхо её лучшего мира.       — Что? — гиена замерла и огляделась.       Луна сияла ярко и безмолвно.       — Мне кажется, это он... — встревоженно пробормотала другая из них, непроизвольно пятясь назад.       — Но как... — рыкнула вновь та что крупнее, но её икажённый для людского уха голос выдавал панику.       Вой прозвучал вновь, уже совсем близко. Поджав хвост от ужаса, до этого лишь отступавшая гиена вдруг бросилась прочь, издав напоследок перепуганнвй скулёж.       — Стручок, ты куда?! — завопила вслед оставшаяся гиена.       Она обернулась к людям. Боль предательства смешивалась со злостью во взгляде на сидящего на земле мальчишку и стоящую над ним сестру.       "Эльза не простит, если мы упустим обоих. — прозвучала в её голове простая истина, — Я успею"       Одним рывком гиена устремилась вперёд, хватая с земли мальчика, и, оттолкнувшись мощными лапами, понеслась по направлению деревни, стараясь не отвлекаться на вкус крови на языке.       Шира закричала в бессильном отчаянии.       — Лесьяр!       Она хотела бежать следом , пусть даже это не имело смысла. Хотела сделать хоть что-то в праытке спасти его, но тьма перед глазами была сильнее, и ноги Ширы подкосились, оставив последним воспоминанием один лишь чистейше-белый силуэт волка где-то далеко слева.       После была лишь чернильная гладь.

***

      Тремя минутами позже, в трёх километрах отсюда, деревенский мальчик Савва был загнан в западню тремя гиенами. Он проявил храбрость, немыслеммую ни для кого из этой деревни; он был другим, в его груди билось сердце воина.       Савва был убит при попытке самообороны.