Да будет свет

      I don't believe in God, but I believe that you're my savior

I know that you've been worried, but you're dripping in my favor

      Фома, по своим ощущениям, едва может дышать, пока не уходит с кладбища. С Таней у них продуман до мельчайших деталей план, согласно которому она через месяц окажется на полуострове Лабрадор в одноименной провинции. Саша улетает первым же рейсом, сразу после похорон, в Лондоне его ждут Юлины родители. Фома не провожает его в аэропорт, светиться в общественных местах сейчас небезопасно, а ему самому ещё ехать и ехать совсем в другую сторону. Дорога неблизкая, температура стремится к двадцати восьми градусам тепла. Фоме очень жарко, а по пути приходится дважды сменить машину — его как будто бы не пасут, но рисковать лишний раз — неоправданно глупо, и кондиционер не работает ни в одной из подменных тачек. До своего места назначения Фома добирается на старой Ниве Шевроле, чтобы не потерять подвеску на разбитой дороге к посёлку — болтает так, словно он на утлом суденышке пробирается сквозь шторм. Они остановились в Моторном, на берегу Ладожского озера, в маленьком доме, который никак не ведет к Фоме. Это очередной перевалочный пункт, совсем скоро они будут в Финляндии, чтобы оттуда несколькими перелётами и переездами в итоге оказаться в Канаде. В крошечной прихожей Фома почти остервенело сдирает с себя рубашку, рваными движениями выдергивая пуговицы из петель, стягивает строгие брюки, оставаясь в одном белье. Хочется забыть о необходимости носить черное — и траур по единственному близкому своему человеку, которого официально считают мертвым. Фома, практически полностью обнаженный, тащит себя под душ, чтобы смыть пот, чужую скорбь и Танины слёзы; и не нести с собой этот жестокий день. Потоком воды заливает глаза, рот, нос, стекает в горло — Фома и не думает уменьшить напор или опустить голову до тех пор, пока глотку не начинает жечь. Здесь же, в ванной, у него брошена сумка с чистыми вещами, и без костюма, в простой футболке и спортивных штанах его чуть отпускает. Когда Фома неслышно открывает дверь в комнату, его сердце в который раз замирает, словно напоминая, какой страшной потери он чудом избежал: Паша спит, завернувшись в одеяло, как большая гусеница. Фома садится на кровать и прижимается губами к его виску, по-кошачьи совершенно трется щекой о щеку, целует в шею. Паша едва заметно вздрагивает и просыпается.       — Тебя долго не было, — не то жалуется, не то констатирует он, сонно моргая, и выпрастывает одну руку из-под одеяла. Фома во внезапном порыве тыкается лбом в его раскрытую ладонь, млея от Пашиной широкой улыбки, и кладет голову ему на грудь, наконец позволяя себе расслабиться. У него под ухом мерно бьётся Пашино сердце, одна рука Паши лежит у Фомы на шее, вторая — гладит по лбу, по макушке длинными мягкими движениями. Пашу он выдернул из его логова на Петроградской стороне, заменив двойником — который и пришел в дом к Любимовым, самого Семёнова в тот момент уже не было в Петербурге. То, о чем Паша никогда не узнает: его двойника нашли в Польше и в Питер привезли силой. Здесь уже с ним разговаривал сам Фома, доходчиво объяснив, что будет с ним и его семьей в случае отказа сотрудничать: смерть от расстрела спецназом была бы самой безболезненной. Экспертиза была куплена на таком высоком уровне, что произносить вслух было нельзя. Один из швейцарских счетов Фомы для этого был опустошен в ноль, но для Пашиной свободы и безопасности, если бы потребовалось, он бы купил и экспертов, и все их начальство по второму кругу. И весь ГЛАВК, который ждал эту экспертизу.       — Сейчас, подожди, дай по-другому лягу, — просит Паша, кое-как выворачиваясь из одеяла, и запихивает себе подушку под спину, чтобы лежать чуть выше. Фома перекладывается ему на колени — хоть как, надо было бы — и в ногах лёг, только бы поближе. За окном совсем темно, и Фома вдруг понимает, что голоден — весь день он прожил на одном утреннем кофе. Были короткие поминки на полянке неподалеку от самой могилы, но ему кусок в горло не лез — как и остальным присутствующим, но те-то горевали, а Фома хотел поскорее оказаться за много километров от кладбища и скорее вернуться к Паше. Он не говорит ничего, но собственный желудок выдает оглушительную трель, весьма красноречиво сообщая, что у хозяина за весь день маковой росинки во рту не было.       — Правильно говорят, ляжешь спать после обеда — так весь день и проспишь, — ворчит Паша, посмотрев на часы, но скорее по привычке, чем действительно возмущается. — Сейчас что-нибудь поесть сообразим. Фома, хоть и очень устал и еще бы с радостью полежал, идет за Пашей хвостом, не желая оставлять его одного — и самому оставаться в одиночестве. Устраивается на накрытом вытертым пледом старом диванчике в углу, кладет голову на сложенные на столе руки и словно в полудреме наблюдает, как Паша возится у плиты.       — Как меня хоронили? — вдруг спрашивает Паша, стоя спиной к нему, мешает макароны деревянной ложкой.       — Скромно. Без оркестра, — Фома шутит, как может, иначе начинает вариться в собственной голове и тонуть во всех возможных вариантах развития событий, в которых Паша не находится рядом с ним, живой и здоровый. Потому что надгробие уже не фальшивое, гроб не пуст, и эту могилу нельзя будет снести, как Фома поступил со своей. Он не хочет думать, что было бы, сорвись их план в любом из пунктов: если после смерти Юли у Фомы словно короткое замыкание произошло, когда он с одним кастетом пошел на охрану Реваза. Когда потом выслеживал самого Реваза, чтобы в итоге утопить в крови тверской коттедж Кургузова, оставив там десяток трупов. В случае с Пашей он, вероятно, сначала сровнял бы с землёй ГЛАВК и управление ФСБ вместе со всеми генералами, отдававшими приказы, а потом и базу СОБРа со всем спецназом, заставив Петербург захлебнуться такой жестокостью. Картинки перед глазами чересчур яркие: Фома по дороге на похороны случайно посмотрел видео с расстрелом Пашиного двойника — он не собирался этого делать, чтобы не добивать самого себя, Пашина смерть ему и так регулярно снилась, — но на въезде в город нечаянно глянул влево, чтобы увидеть на планшете у соседа по пробке запись, явно сделанную на телефон из окна одного из домов, соседствующих с парком. Фома усилием воли заставил себя отвернуться, но самый главный момент увидеть успел: толпу офицеров спецназа и дергающееся еще в воздухе от многочисленных выстрелов уже мертвое тело. Погиб он — двойник, не Паша, это не Паша, Фоме приходилось едва ли не вслух убеждать в этом самого себя, — не коснувшись земли, первые пули стали смертельными, что потом подтвердил и судмед. На Смоленское кладбище Фома добрался, только чудом не намотавшись на отбойник или столб. Ему жизненно важно было теперь убедиться, что его Паша жив, но для этого нужно было сначала пережить похороны и вернуться в Моторное — поэтому вес гроба на своих плечах Фома ощутил так, словно всё происходило по-настоящему. Горсть земли потом жгла руку, но он не мог сразу разжать ладонь — к нему почему-то подошел Тучков, коснулся плеча, и Фома вздрогнул, позволяя земле высыпаться из пальцев. Из-за деревьев он потом видел, как рыдающая Таня обняла свежую могилу, и сам подавился накатившей болью потери, которую не должен был — и не хотел — испытывать, потому что совсем недавно смог поверить, что для них с Пашей всё только начинается. На плечах Фомы теперь стоит весь их мир, иначе история закончилась бы иначе и трагичнее для него самого. Продолжать жить без Паши — раз и навсегда его потеряв, — Фома бы не стал. С таким настроением он и сидит перед полной тарелкой, пережевывая вместо макарон комок своих мыслей, так ничего и не съев. Паша обеспокоенно смотрит на него, касается руки, и Фома бормочет, что не голоден, с усилием выдавливая улыбку, больше похожую на кривой оскал.       — Ты сиди, я помою посуду, — он забирает у Паши тарелку, свою еду возвращает обратно в кастрюлю и отходит к раковине. Фома знает — ему станет легче, когда они с Пашей окажутся за тысячи километров от Петербурга, где их никто не сможет достать. У него есть зарубежные предприятия и активы, есть компании в России, до которых не добрался ни Кондратьев, ни Ремчуков, и вряд ли хоть кто-то из ныне живущих сможет связать их с Фомой, у которого план их с Пашей прибытия в Канаду расписан с учетом всех возможных и невозможных событий, и этого всё равно может оказаться недостаточно, и тогда он…       — …Лёх? — мягкое прикосновение к спине возвращает Фому в реальный мир, где он, оказывается, стоит, вцепившись обеими руками в край раковины. Паша выключает воду и разворачивает Фому к себе за плечи, заглядывает в лицо. — Что ты, ну? Фома только головой качает — а что здесь скажешь? Не работает теперь его принцип «жить так, словно проблема уже решена». Слишком много независимых и нестабильных переменных в этом уравнении, где после знака равно идет их с Пашей исчезновение из страны — и окончательная свобода.       — Давай, присядь, — Паша подталкивает его к стулу, сам же опускается на корточки так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Послушай меня. Ты не можешь всё контролировать, Лёш. Никто не может — и это жизнь.       — Я боюсь тебя окончательно потерять, — Фома впервые говорит это вслух — и первый раз с таким надрывом.       — Лёх, — Паша сжимает его руки в своих и терпеливо ждёт, пока взгляд Фомы не сфокусируется на нём. — Каждый раз ты для меня делаешь невозможное. Ты меня не теряешь. Фома чувствует, словно внутри него распрямляется пружина, туго сжатая, наверное, с того самого момента, когда между миром в городе, избеганием конфликта с тюменскими и Пашей он выбрал именно Пашу. Чтобы тот сейчас мог обнимать Фому, прижимая его взъерошенную голову к своей груди, гладить по волосам, по плечу и держать, не отпуская. Они ложатся спать в обнимку — с недавних пор это стало традицией, — но впервые за очень долгое время Фома среди ночи просыпается не молча, а с криком, резко садясь в постели из-за отвратительного кошмара, в котором лежащий рядом с ним Паша вдруг оказался покрыт разлагающейся смрадной плотью, но с пулевыми отверстиями по всему телу, из которых сочилось нечто темнее крови, и, когда обезумевший в своем сне Фома безуспешно пытался зажать раны, мертвец вдруг открыл глаза — те были ярче самого синего неба, — и полусгнившая рука его сдавила горло Фомы, ломая хрящи.       — Лёш, всё хорошо, я здесь, тихо, — скороговоркой выдаёт Паша, с торчащими на макушке прядями, со следом отпечатавшейся на его лице подушки, живой и тёплый — здоровый и сильный, ему приходится поймать Фому за плечи обеими руками и грубовато встряхнуть, приводя в себя и останавливая слепую панику. Всплеск адреналина проходит быстро, Фома безвольной тряпичной куклой обмякает в Пашиных ладонях и бессильно валится на него, тут же крепко обнимая. Он мокрый, как новорожденный щенок, и постанывает на каждом вдохе — в груди у него всё горит, в глаза словно толченого стекла насыпали; щеки мокрые от слез. Спустя двадцать минут становится понятно, что лечь спать дальше ни один из них не может: Паша все это время провел, бормоча «ну всё, всё в порядке, это просто сон, всё закончилось, я живой, я с тобой» в разных комбинациях, придавленный к постели всем весом Фомы, не желающего — и не в состоянии — его отпустить. Он всё еще вздрагивает всем телом, сжимая отчаянно Пашу так сильно, как только может, не в силах остановить всплывающие видения: расстрел, похороны, покойник рядом с ним, пока это не превращается в цикл.       — Так, — решительно говорит Паша, и от его громкого голоса собравшаяся вокруг Фомы душащая тьма немного отступает. — Пойдем прогуляемся.       — Куда? — Фома чуть поднимает голову.       — До озера дойдём. «Дойдем» — сильно сказано, от их домика до воды метров сорок. На каменный мол-волнорез, ведущий к маяку, не идут: скатиться по мокрой после дождя кладке в озеро, еще и в темноте, совсем не хочется. Маяк темной громадой высится поодаль, равнодушный и слепой ко всем человеческим страданиям, свет его лампы уходит далеко за горизонт: туда, где в скором времени исчезнут и Паша с Фомой, чтобы никогда больше не возвращаться. Сейчас они идут вдоль берега, увязая во влажном песке — Паша так и не отпустил руку Фомы, ведет его за собой, поглаживая большим пальцем ладонь. Они проходят вдоль вкопанных в песок перевернутых лодок и поднимаются к причалу. Бескрайняя вода и бесконечное звездное небо над головами, без единого облачка, спокойная озерная гладь; они сидят у самого края причала, Паша кладет голову на плечо Фоме и сильнее сжимает его пальцы. В домик они возвращаются, только когда начинают замерзать; Фома запинается о порог из-за накатившей вялости и едва не падает — усталость накрывает так резко, как будто кто-то перевел внутри тумблер в положение «выкл». Паша подхватывает его под локоть, в последний момент не позволив встретиться с полом.       — Осторожнее надо, — бормочет Паша, закрывая за ними дверь. Фома словно долгое время выживал на резервных запасах энергии, а теперь они истощились, и все внутренние батарейки требуют зарядки. Не хочется ни пить, ни есть, только спать; у него кружится голова, и пальцы плохо слушаются. Паша убирает его руки от молнии и сам расстегивает куртку, помогает выпутаться из нее и из кофты, заставляет его сесть на обувницу и стягивает кроссовки. Фома ломко складывается в спине, роняя руки на колени, и бездумно качается вперед, упираясь своим лбом в Пашин. Сколько они так сидели с момента фальшивой Пашиной смерти, уже и не сосчитать, но каждый раз — особенный. Нет между ними расстояния, границ, недопонимания — и чужих предрассудков со взглядами. Одно лишь дыхание на двоих, переплетенные пальцы и мягкое тепло.       — Пойдем, уложу тебя, — Паша моргает часто, говорит чуть сдавленным голосом; Фома тянется к нему, как светлячок к пламени жаркой лампы, гладит шею, затылок, висок и кожу за ухом, все его движения заторможенные, словно в полудрёме; он легким прикосновением просит Пашу поднять голову и прижимается губами к его лбу, касается века, целует в нос, в смешную лохматую бровь, ведет медленно по скуле к щекам. Когда он оказывается совсем рядом с губами, Паша, до этого молча и доверчиво позволявший себя ласкать, пальцами ловит лицо Фомы и целует его сам, бережно и неглубоко. Фома отвечает бесхитростно открыто, позволяя вести — он сам практически спит. И, кажется, даже не открывает глаза, когда Паша поднимает его на ноги и ведёт в комнату, но со штанами кое-как справляется самостоятельно, бросает их на стул и валится на кровать. Паша укрывает Фому одеялом по плечи и задерживает руку на его щеке, ведет подушечками пальцев осторожно от виска до скулы. Лёша, полусонный, чуть поворачивает голову набок следом за ласковой ладонью и едва слышно стонет, когда она пропадает.       — Ты куда пошёл? — он еле-еле ворочает языком и едва может пошевелиться от усталости, но всё равно пытается подняться следом.       — В душ. Ты лежи, я быстро, сейчас вернусь, — обещает Паша, добывая себе чистую футболку из шкафа. Фома думает, что не сможет снова хотя бы задремать без него, но к Пашиному возвращению уже крепко спит, обняв его подушку. Паша очень осторожно устраивает Фому на спине, сам ложится рядом, с удовольствием вытягиваясь во весь рост, и тихонечко обнимает его одной рукой. fin.