Пока лес дышит

Ночь падала медленно, как капля крови на клинок, и лес встречал её шорохами, светлячками, и запахом сырой земли. Вэй Усянь не должен был быть здесь даже шаг за северную границу равнины считался нарушением клятвы, а он уже шёл четвёртый час сквозь сплетение корней, плетей и звуков, которых не знал. Но сердце било в груди с такой силой, будто подгоняло: дальше, глубже, туда, где что-то ждёт. Он шёл один. Без ведома отца. Без разрешения наставника. Без арбалета, но с ножом, спрятанным за поясом, и острым, как лезвие, взглядом. Магия была злом. Так ему твердили с детства. Магия болезнь, зараза, предательство самого мира. Маги те, кто погубили равнины, сожгли старые города, разрушили мосты, что соединяли человечество. И всё же. Почему же тогда всё внутри замирает от красоты, когда над головой раскрывается небесный шатёр и сквозь ветви слышится пение леса? Почему сердце не боится, а жаждет услышать, как деревья шепчут на языке, которого он не знает? Вэй Усянь остановился у подножия старого дуба, его кора была исцарапана знаком спираль, пересечённая двумя линиями. Он видел такой знак в книге, которую тайком выкрал из комнаты сожжённого наследия. Магический родовой знак. Его сердце бухнуло в груди: он рядом. Он сделал ещё шаг и в следующий миг вспыхнула тишина. Пронзительная, как натянутая тетива. Вторая фигура вышла из тумана неторопливо, но уверенно, как будто этот лес принадлежал ему. Тёмная одежда. Фиолетовые вставки. Посох в руке, будто вырезанный из чёрного янтаря. Свет от него пульсировал не ярко, не слепяще. Парень был чуть моложе. Суровый. Как будто из гранита, а не плоти. Его глаза задержались на нём и не отводились. В них читалась привычка к угрозам. К потерям. К тому, что охотник это не человек, а знак беды. — Кто ты? — спросил он. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Вэй Усянь не ответил сразу. Не вынул нож. Просто стоял и смотрел. Он знал, что должен ударить. Что так учили. Но… Почему он не может? — Я... — сказал он, и сам удивился, как тихо это прозвучало. — Я потерял дорогу. — Ложь. — Маг не двинулся. — Ты охотник. — Я… не совсем. — Он сглотнул. — И ты маг. Тишина затянулась, как завеса. — У тебя был арбалет, — произнёс маг. — Где он? — Я оставил его. Не хотел… — Он запнулся. — Не знаю, зачем я здесь. Просто… шёл. И оказался. — Охотник не может оказаться просто так в магическом лесу, — медленно сказал маг. — Это территория Долины. Ты знаешь, что это значит? Вэй Усянь кивнул. Он знал. Но… не боялся. Что-то внутри него древнее, странное шептало: Останься. Послушай. Не убегай. — Меня зовут Вэй Усянь, — выдохнул он, вдруг решившись. — Цзян Чэн, — после короткой паузы ответил маг. Их взгляды снова встретились. Две судьбы, два мира, две истины. Слишком молоды, чтобы выбрать. Слишком упрямы, чтобы отступить. Листья шелестели над головами. Где-то в глубине леса зажглись огни синие, как звёзды. Магия звала. Охота отступала. Они стояли так, не шевелясь, пока не стало ясно: бой не начнётся. Но что-то другое уже началось. Они так и стояли, словно время решило обогнуть их стороной, позволив на миг, всего на один забыть, кем они должны быть. Цзян Чэн сжал посох, и тонкий синий огонь пробежал по гравировке, будто предостерегая. Вэй Усянь чуть качнулся вперёд, разглядывая его. В глазах у него не было страха, только странное… восхищение? — Ты управляешь им, — сказал Вэй Усянь почти шёпотом, глядя на всполохи. — Это… красиво. Цзян Чэн дёрнул плечом. — Магия не игрушка. Она угроза. Даже для нас. — Но ты жив. Ты стоишь здесь. Ты не монстр, — тихо возразил охотник. — Почему же нас учат, что вы все чудовища? Цзян Чэн усмехнулся горько, с тенью злобы. — Потому что так проще. Он замолчал, будто пожалел, что сказал слишком много. Сжал пальцы сильнее. Посох дрогнул в ответ. — Знаешь, что бы ты сделал со мной, если бы был настоящим охотником? — Может, я и есть. — Вэй Усянь улыбнулся неровно, как будто сам не верил своим словам. — Тогда убей. — Цзян Чэн выпрямился, будто бросал вызов. — Вот он я. Маг. Порождение тьмы. Проклятие. Убей. Тишина стала звенящей. Но Вэй Усянь не двигался. Не потому что не мог, а потому что не хотел. — Я не такой, — сказал он наконец. — Я хочу знать. Почему вы здесь. Что вы делаете. Почему магия всё ещё дышит, если она должна быть мертва. Почему тебя учили ненавидеть меня, а меня тебя. Цзян Чэн смотрел на него, прищурившись. — Потому что мир трещит по швам. Потому что твои отцы убивали моих братьев. Потому что мои матери клялись никогда не доверять людям с равнин. Потому что страх глубже корней дерева. — И всё же… ты не убил меня первым. — А ты не выстрелил. — Значит, может быть… — Вэй Усянь остановился, потеряв слова. — Может быть, мы оба идиоты. — Цзян Чэн отвёл взгляд, но губы его дёрнулись. — Или что-то другое, — упрямо закончил Вэй Усянь. Молчание повисло между ними, но теперь оно уже не было враждебным. Скорее выжидающим. Как лес сам по себе, затаившийся, слушающий. Цзян Чэн сделал шаг назад. — Я не должен говорить с тобой. Ты угроза. Если тебя найдут, тебя убьют. Если найдут меня с тобой, убьют меня. — Тогда не находи. И не веди. — Вэй Усянь шагнул вперёд, почти впритык. — Покажи мне. Только один раз. Покажи, какая она, магия. Цзян Чэн смотрел ему в глаза. Вдруг его губы дрогнули. Не улыбка, нет просто странная, непонятная гримаса. Плечи чуть опустились. Пальцы коснулись земли. Он прошептал слово, которое Вэй Усянь не знал, но оно вибрировало в воздухе, как натянутая нить. И вдруг из-под ладони вырос цветок. Светящийся, дрожащий, хрупкий. Цвет лепестков глубокий фиолетовый, как тень на снегу. Он не был земной. Он был… невозможный. Вэй Усянь протянул руку и почти коснулся лепестка. Цзян Чэн отдёрнул ладонь и цветок исчез, словно растворился в воздухе. — Этого достаточно, — сказал он резко. — Возвращайся на равнины. Забудь. Нас нет. — Но ты есть, — ответил Вэй Усянь. — Теперь ты точно есть. Он хотел сказать больше. Он чувствовал что-то началось. Что-то, что нельзя повернуть вспять. Но когда он моргнул, Цзян Чэна уже не было. Лес проглотил его, как тень. Как память. И всё же: Цветок остался в сердце. Свет на кончиках пальцев тоже. Он исчез сразу после, как научили. Шаг в глубь. Шаг в шепчущие заросли, где трава выше пояса, и звуки чужие. Магия ласково расправляла перед ним путь, скрывая от взгляда даже птиц. И всё же сердце билось быстро, глухо, больно. Он знал: не потому, что охотник мог бы ударить в спину. А потому что не ударил. Цзян Чэн остановился, прислонившись к стволу древнего ясеня. Посох в руке дрожал. Пальцы вспоминали, как тот смотрел на пульс света. Не с ужасом. С… изумлением. Почти с жадной надеждой. Как будто магия была не проклятием, а чудом. — Дурак, — прошептал Цзян Чэн, сжав челюсть. — Наивный. Но губы горели, будто он сам заразился этой наивностью. Он не должен был говорить с ним. Не должен был называть своё имя. Отец бы сказал: "Ты оставил след". Старшие братья бы смотрели с упрёком. А мать может быть, даже с ненавистью. В клане говорили: "Охотники не люди. Они сволочи. Плачь их собственных детей не обманет." Цзян Чэн вырос, слыша это. Он верил. До сегодняшнего дня. Он сел, прислонив посох к коленям. Под его ногами рассыпался мох, как мягкая шкура леса. Магия в нём всё ещё пульсировала. Беспокойно. Ему не следовало колдовать. Он знал. Цветок был спонтанен, как импульс, как кровь, вырвавшаяся из старой раны. Но... тот охотник "Вэй Усянь" он просил не о силе. Он просил увидеть. И Цзян Чэн, впервые в жизни, захотел показать. Он сжал руки в кулаки. "Я не витрина. Я не маг. Я сын горящего дома." Так говорил он себе всегда. Так учили. Но... — А если я не хочу быть только сыном? — тихо сказал он в темноту. — Если я… хочу быть собой? В тишине никто не ответил. Только магия легонько обвила его запястья тёплая, как дыхание. Её не нужно было контролировать только чувствовать. Её невозможно было навязать только впустить. И в этом страх. И в этом свобода. Он закрыл глаза. Вспомнил лицо охотника. Влажные волосы. Упрямые губы. Вопрос в голосе, будто сам не знал, зачем спрашивает. Он не был как другие. Он наверное будет искать меня, подумал Цзян Чэн вдруг, и сердце отозвалось ударом. А потом сразу испугался этой мысли. Потому что сам хотел быть найденным. Он вернулся как будто выходя из сна. Каждый шаг отдавался в теле, будто мышцы сопротивлялись возвращению в реальность, где всё прямое, сухое, ясное. Где лес враг. Где маг зверь. Он не оборачивался, хотя спина ныла от чувства, что должен был. На воротах усадьбы их рода, чертог из серого камня и жёсткой дисциплины, стояли два стража, закованные в кожу и молчание. Один из них бросил короткий взгляд: — Господин уже вернулся. Ждёт тебя. Вэй Усянь кивнул, вытер ладонью пыль с плаща и пошёл через внутренний двор, где по углам жарились вкусности, и воздух пропитан был терпким дымом, напоминающим: здесь лечат не лаской, а железом. Отец, Вэй Чанцзе, сидел у длинного стола. На нём лежали карты, свитки, обломки зачарованных артефактов и кости. Настоящие. Белые, пористые, оставшиеся от тех, кого не успели спасти. Или не стали. Он не поднял взгляда. — Ты задержался, — произнёс он. Вэй Усянь сжал кулаки за спиной. — Я… сбился с пути. — В лесу? — …Да. — Один? — Да. — Видел следы? Видел. И больше. Видел его глаза. Видел, как магия рождает свет, а не смерть. — Только обрывки. Песок и гниль. Отец поднял голову. Его глаза точные, пронизывающие, серые, как холодная сталь. — Слишком долго, чтобы найти "обрывки". Что ты видел, Усянь? Вэй Усянь почувствовал, как тянет под рёбрами. Страх это не зверь. Это яд, медленно растекающийся по крови, когда тебе задают неудобные вопросы. Он мог бы солгать. Он хотел. Но… — Я увидел мага, — тихо сказал он. Отец замер. Пальцы его медленно опустились на стол. — Живого? — Да. — Ты его убил? Молчание. — Нет. Тишина стала плотной, как камень. Вэй Усянь с трудом дышал. Отец встал. Подошёл близко. Говорил негромко: — Ты знаешь, что мы делаем с магами. Ты знаешь, что твой долг уничтожить, прежде чем они уничтожат нас. — Он не напал, — резко выдохнул Вэй Усянь. — Он был живым. Не тварью. Не чудовищем. Вэй Чанцзе смотрел на него, как на расколовшийся артефакт: осторожно, с недоверием, с тревогой. — Это как чума, — произнёс он. — Сначала жалость. Потом сомнение. А потом ты не будешь дышать. В тебе всегда было что-то шаткое. — Может, потому что я не хочу убивать тех, кого даже не понимаю! Шлёпок был резкий, звонкий. Ладонь отца легла ему по щеке, оттолкнув на шаг назад. — Никогда не ставь под сомнение то, ради чего умирали наши предки. Магия сожрала этот мир до нас. Мы держим границы, чтобы остатки не сожрала снова. Вэй Усянь не ответил. Он держал лицо прямо, даже если в груди всё рвалось. Отец вернулся к столу. — Завтра с отрядом на юг. Проверим слухи о новых сгустках энергии. Ты идёшь первым. И если снова увидишь мага… Он не договорил. Не нужно было. Приказ был очевиден. "Убей." Позже, в своей комнате, Вэй Усянь сидел на полу. Арбалет лежал рядом, разобранный. Он держал в руке крошечный клочок мха. Принёс с собой, даже не заметив. Он светился. Едва-едва. Он закрыл ладонь. И впервые подумал: Если я должен быть тем, кто убивает, то почему моё сердце хочет наоборот? Он знал, что его ждёт. Каждый шаг к воротам отдавался не в ногах, а в горле, в груди, где жила боль, знакомая с детства. Он не сбился с пути. Он выбрал его. Унёс посох, связанный с кровью отца. Ушёл без слова. Колдовал без разрешения. Он показал себя. И это значит, что он подвёл. Долина встретила его безмолвно. Чары над тропой дрожали, как натянутая струна. Воздух слишком чистый. Дом слишком целый. Всё в нём, как всегда, но он сам уже был другим. Он переступил порог и сразу понял: его ждали. В первом зале было темно. Только два свечных огня синих, как пепел. И двое, отец и мать. Цзян Фэнмянь стоял у алтаря, руки скрещены, лицо будто вырезано из холодного дерева. Рядом, в тени Юй Цзыюань, глаза горят, как лампады, губы плотно сжаты. — Где ты был? — спросил отец. Голос ровный. Ни ярости. Ни тревоги. Это хуже. Это ожидание, что он сам принесёт свою вину на вытянутых ладонях. Цзян Чэн стоял, как перед судом. — В лесу. — И с чем ты ушёл туда? Он молчал. Мать сделала шаг. Её голос острый, как металл: — Посох. Не твой. Не для тебя. — Я использовал его, — сказал он. И замолчал. Не оправдывался. Юй Цзыюань вскинула ладонь. Магия на её пальцах синяя, как леденящий ледник. Она не кричала. Только мягко произнесла: — Тогда запомни, каково это касаться силы, которая тебе не принадлежит. Удар был лёгким. Но жар нестерпимый. Пламя лизнуло его запястья, обвилось вокруг пальцев, оставляя ожоги . Символы. Не стереть, не скрыть. Он стиснул зубы. Не вскрикнул. Но когда мать подошла ближе, вторая вспышка легла на щёку. Боль прошла. Остывшая кожа звенела, как кованое клеймо. — Мы бережём тебя, — прошептала она. — Чтобы ты не стал тем, кто сгорит сам и сожжёт других. Он не поверил. Цзян Фэнмянь наконец подошёл. — Ты думал, что готов? — тихо. — Ты думаешь, что ты исключение? Сила не делает тебя сильным, Чэн. Она делает тебя опасным. Особенно для себя. Цзян Чэн молчал. Его щёка горела. Руки дрожали. Он не каялся. Он не спорил. Он просто стоял. И вдруг подумал: если боль это цена за то, чтобы быть собой, я приму её. На юг отправились на рассвете. Отец был впереди, как всегда как будто он сам знал, куда ведёт их тропа, хотя на самом деле он просто не колебался. За ним шли девять охотников, каждый молчаливый, как камень. Последним Вэй Усянь. Он не задавал вопросов. Не пытался говорить. Он просто шёл. Лес на юге не был похож на северный. Здесь земля дышала иначе глухо, словно затаившись. Трава высокая, сине-зелёная, в ней скрывались жуки, чьи панцири светились, как лампы. Воздух пряный, с запахом мха, старой крови и чего-то… слишком живого. Вэй Чанцзе поднял ладонь, останавливая отряд. — Здесь, — сказал он. — Сюда тянет остатками чар. Что-то оставлено недавно. Вэй Усянь подошёл ближе. Глянул туда, где между деревьями странно вибрировал воздух. — Кажется… это не просто остатки. Но было уже поздно. Шаг и земля под ногой хрустнула. Момент и всё вспыхнуло. Магия взорвалась кольцом не огнём, не льдом, чистой дезориентацией. Пронзительный писк, будто в ушах разом прокричали сотни голосов. Воздух начал дрожать, как вода, и внезапно тени. Из-под земли поднялись корни. Острые, как копья. Они не убивали бросали в сторону, отбрасывали, как кукл. Один охотник ударился о дерево, другой закричал, когда лоза обвила ему горло. Вэй Усянь упал, перекатившись на бок. С трудом встал. Воздух колол кожу, будто он не дышал, а плавал в стекле. Вэй Чанцзе уже поднял арбалет. Его глаза не дрогнули. Он стрелял метко, быстро в источник звуков, в движение между деревьями. Но стрелы… исчезали. Они не отскакивали. Просто… таяли. — Иллюзия, — прошипел один из охотников. — Маги создали фантомный лес. Всё, что мы видим не то, что есть. Вэй Чанцзе сжал челюсть. — Выбираться. Немедленно. По сигналу. Огонёк. Где-то рядом. Как зов. Не враждебный. Не опасный. Но… живой. Вэй Усянь чувствовал, что его кто-то видит. Один шаг в сторону и снова ловушка. На этот раз магический пузырь. Он засасывал, как вязкая вода. Вэй Усянь захрипел, когда его нога провалилась. — Проклятие… — Он дёрнулся, но земля держала крепко. И тогда тепло. Внутри ладони. И в тот же миг земля отпустила. Он упал на колено. Выдохнул. — Что это было?... Сквозь деревья показался свет. Кто-то из охотников прорвался. Он рванул следом. Сзади вопль. Один из бойцов исчез. Просто… растворился. — Мы не одни здесь. Он выбрался на поляну последним. Позади мрак, в котором больше не звучали шаги. Вэй Чанцзе не выглядел испуганным. Он выглядел яростным. — Они не убивают. Они играют, — сказал он. — Они показывают, что мы слабые. Они послали нам сообщение. — Усянь, — строго сказал отец, когда они вернулись на равнину. — Завтра ты расскажешь, что видел. Подробно. По шагам. Всё, что заметил. Вэй Усянь кивнул. Лицо каменное. Плечи поникшие. Он сжимал плащ у горла, будто замёрз. — Сейчас... — пробормотал Вэй Усянь, — я бы хотел сразу пойти спать. Он не соврал. Он действительно хотел исчезнуть. Просто не в постели. Отец кивнул. Его пальцы на мгновение сжались почти как будто он хотел коснуться сына, но не стал. И ушёл. Он не взял арбалет. Даже не переоделся. Бежал в том же грязном плаще, с засохшей кровью на локте. Бежал через поле, через низину, вдоль поваленных ветром деревьев, к самому краю, где начинался тот лес. Лес, где пели корни. Где звенели листья. Где он не выстрелил. Сердце билось как в тот раз. Жгло в груди. Он не знал зачем, но ноги сами несли. Цзян Чэн. Глаза. Посох. Магия, сдерживаемая, как зверь за решёткой. Но он не был чудовищем. Он не пытался убить. Он смотрел. И Вэй Усянь всё вспоминал этот взгляд. Лес дышал. Ветки раскачивались, хотя не было ветра. Воздух влажный, пряный. Светлячки крутились в воздухе, будто нарочно выстраиваясь в линию. Вэй Усянь медленно шагнул дальше. Второй шаг. Третий. — Я не враг, — прошептал он. — Я… не знаю, кто я. Но не охотник. Не полностью. Тишина. Но не мёртвая. Внимательная. — Ты здесь?.. — тише ветра. — Если слышишь… я вернулся. Ветка хрустнула. Вэй Усянь вздрогнул. Резко обернулся. Тишина. Но в воздухе сгусток. Как вихрь. Как след. Кто-то здесь был. Он шагнул в темноту. За деревья. И… увидел это. На коре знак. "Жду" Вэй Усянь присел. Дотронулся до знака. — Я тоже. Он сидел на корнях, обхватив колени, и слушал, как дышит лес. Ночь была тёплой, но липкой, полная движения будто сами деревья приглядывали за ним. Он почти задремал, когда почувствовал: кто-то рядом. Без звука. Как зверь. Как тень. Он не шелохнулся. Только повернул голову. Он стоял между деревьями. Темноволосый, настороженный, с клинком, будто тот сам прирос к его руке. Волосы растрёпаны, щёка красная, будто… ожог? И… рисунки. Синие, как светлячки, бегущие по шее, по запястью, по щеке. — Ты… — Вэй Усянь поднялся на ноги, выдохнув. — Ты пришёл. — Ты тоже, — коротко бросил Цзян Чэн. — Глупо. — Я часто делаю глупости. — Улыбнулся, шагнув ближе. — Но ты всё ещё не исчез, значит, не всё так плохо. Цзян Чэн нахмурился. Но не двинулся. Не отступил. Между ними оставалось три шага. Два. Вэй Усянь склонил голову. Вгляделся в его лицо. — Это… — он медленно поднял руку, не касаясь, только указывая. — Эти синие… Что это? — Не твоё дело, — отрезал тот. Голос глухой, сдержанный. — Тебе опасно знать. — Опасно всё, что интересно, — ответил Вэй Усянь мягко. — Но ты ведь не ушёл. Ты стоишь здесь, в запретном лесу, и разговариваешь с охотником. — Я не разговариваю. Я… проверяю. — Что? — Себя. Тишина. Цзян Чэн чуть сжал пальцы. На коже волна голубого свечения, будто на мгновение ожили символы. Их было много, сложные, закрученные, в одних угадывалась молния, в других узы, как цепи. — Это клеймо рода, — выдохнул он. — Магия, которую впечатывают в кровь, когда ты слишком сильный, чтобы тебя не боялись, и слишком нестабильный, чтобы тебе доверяли. Вэй Усянь не отводил глаз. — Значит, ты один из них. — А ты один из тех, кто должен меня убить. Что дальше? И Вэй Усянь улыбнулся. — Я сижу на корнях дерева и говорю с тобой. Думаю… это и есть "дальше". Цзян Чэн молчал. Он хотел злиться. Хотел развернуться и уйти. Но остался. — Если кто узнает, что я с тобой заговорил, меня снова метят. — Он сжал зубы. — Или хуже. — Если узнают, что я с тобой не сражался меня выгонят. Или убьют. — Вэй Усянь пожал плечами. — Так что мы оба идиоты. Равные. Снова тишина. Неудобная. Живая. Цзян Чэн сел. Медленно, с осторожностью. Вэй Усянь тоже. Прошёл год. Лес стал другим. Не потому что он изменился, изменились они. Теперь Цзян Чэн знал, что Вэй Усянь ходит по мху, не оставляя следов. Что он умеет смеяться, пока солнце уже уходит за деревья. А Вэй Усянь знал, как Цзян Чэн молчит когда злится и как он прячет руку, когда метки снова горят. Они не были врагами. Но и друзьями не должны были быть. Ни один из них не сказал этого вслух, но оба знали: этот год был чудом. И чудо не вечное. — Они проверяют, — выдохнул Цзян Чэн, сидя на поваленном дереве. — Клан. Мать. Отец. Все. Я не всегда могу выскользнуть. Вэй Усянь присел рядом, обняв колени. Солнце пробивалось сквозь листву золотыми полосами, мягко касаясь его волос. — Я стал тренироваться по ночам, — тихо сказал он. — Чтобы отец не заподозрил. Он уже спрашивал, куда я ухожу, когда думаю, что никто не видит. — Что сказал? — Что хожу к ручью. Думаю о матери. Цзян Чэн посмотрел на него. — Ты её помнишь? — Нет. Но никто не спрашивает. Все кивают. Думают: «Вот, наконец, он хоть о чём-то думает». Цзян Чэн коснулся запястья синяя вязь едва светилась. Успокаивалась. — Нам нельзя продолжать, — глухо сказал он. — Мы уже зашли слишком далеко. — Это ты говоришь каждый раз, когда сидим вот так. — А ты каждый раз улыбаешься, будто тебе всё равно. — Мне не всё равно, — серьёзно ответил Вэй Усянь. — Но если я не буду смеяться, я сорвусь. И кто нас потом спасёт? Мы же оба не особо стабильные, как говорят. Цзян Чэн усмехнулся. Почти по-настоящему. — Сегодня я видел сестру, — вдруг сказал он. — Маленькую. Её привели в Зал Меток. Смотрели, есть ли дар. Пока нет. Но если проявится, её закроют в хранилище до семи лет. — Защитят? — Приручат. Сломают. — Пауза. — Я не хочу, чтобы с ней случилось то, что со мной. Тишина. Вэй Усянь поднялся. Медленно, почти не шелохнув воздух. — Значит, ты не сломан. Цзян Чэн посмотрел на него и в этом взгляде был гнев. И боль. И правда. — Пока нет. Они стояли напротив друг друга. Слишком близко, чтобы быть просто союзниками. Слишком далеко, чтобы называться кем-то большим. И всё же между ними что-то было. Ночью Вэй Усянь вернулся домой поздно. Его отец ждал на веранде. — Усянь, — голос был ровным. — Сколько можно шататься по лесам? Ты охотник. Не сказочник. Вэй Усянь молча снял плащ. Земля на коленях, следы пыльцы на пальцах. — Я же тебя учил: магия опасность. И те, кто её носит не люди. Усянь посмотрел прямо. В глазах тихая злость. — А если кто-то носит магию, но никого не убил? Вэй Чанцзе медленно поднялся. — Тогда он ещё не начал. Следующей ночью Вэй Усянь пришёл первым. Ждал долго. Дождь моросил. Лес молчал. Цзян Чэн появился поздно. В капюшоне. Метки горели. — Я принёс тебе кое-что, — сказал он. И бросил мешочек. Вэй Усянь поймал. Внутри мазь, пахнущая полынью и травой. — От ран, — коротко. — Ты же снова сражался? — Они напали первыми. — Всегда так говорят. — Мы всегда так живём. И всё же мазь осталась в руке. — Когда они сойдут? — спросил Вэй Усянь, проводя пальцами по внутренней стороне запястья Цзян Чэна. Под кожей пульсировали тонкие, выжженные линии, синие, как кровь в предрассветной мгле, сплетающиеся в узоры, которые менялись при дыхании. Цзян Чэн отдёрнул руку. Резко. — Ты уже третий раз это спрашиваешь, — отозвался он устало. — Просто… — Вэй Усянь понизил голос. — Я волнуюсь. Когда я касаюсь их, они горячие. Словно ты болен. Цзян Чэн фыркнул, но взгляд опустил. — Если бы это была болезнь, я бы радовался. Болезнь можно излечить. А это... — Он качнул головой. — Это не рана. Это язык. — Язык? — Магии. Крови. Посоха. — Он опёрся спиной о ствол дерева. — Эти метки появляются у каждого, кто соприкасается с артефактами клана. Но остаются… не у всех. Вэй Усянь присел рядом, поджав ноги. Трава была холодной. — Так когда они исчезнут? Цзян Чэн посмотрел на него. Долго, почти выжидающе. И наконец сказал: — Когда посох признает меня. Когда я стану тем, кого он слушает, а не только терпит. Он говорил тихо, но в словах сквозила ярость. Глухая, сдерживаемая, как вулкан под коркой льда. — Пока он видит во мне… просто сына. А не владельца. — Но ты же… — Вэй Усянь запнулся. — Ты сильный. — Недостаточно. Для отца. Для матери. Для посоха. Они чувствуют сомнение. И я... я не уверен, чего хочу. Это тоже видно. Он замолчал. Пальцы сжались в кулак. Вэй Усянь опустил взгляд. — Знаешь… я думал, что метки это больно. А ты говоришь, будто боль это не то, чего ты боишься. — Боль... — Цзян Чэн усмехнулся. — Я к ней привык. А вот остаться никем, это страшнее. Они сидели в молчании. Над головой шелестели листья, вдалеке кричала птица. Лес не судил. Лес был свидетелем. — Если хочешь, — наконец сказал Вэй Усянь, — я могу приходить чаще. Пока ты учишься владеть посохом. Не буду мешать. Просто… буду рядом. Буду рядом, пока ты сражаешься с тем, чего я не могу понять. Цзян Чэн не ответил сразу. Но его плечи расслабились. Метки на коже чуть потускнели. — Делай, что хочешь, — бросил он, не глядя. — Ты всё равно всегда делаешь. — Ха. Ну да. Но ты всё равно каждый раз приходишь. Цзян Чэн усмехнулся. А посох у его ног медленно вспыхнул изнутри слабым, неуверенным светом. Он не успел переступить порог, как голос матери резанул воздух: — Опять. — Юй Цзыюань стояла у входа, руки сцеплены за спиной. Её голос был холоден, как лезвие. — Ты снова взял посох. Цзян Чэн сжал челюсть. — Я тренировался, — сказал он, глядя матери в глаза. — Я пытался… — Он замолчал, потому что знал: оправдания здесь не имели веса. Из бокового прохода вышел Цзян Фэнмянь. Шаги его были тихими, но внутри них слышалась буря. — Ты должен был спросить, — спокойно, слишком спокойно произнёс он. — Мы дали тебе время. Мы дали тебе возможность. И снова ты не оправдал доверия. — Я не обязан спрашивать, — вырвалось у Цзян Чэна. — Это посох рода. И я его часть. — Пока что лишь по крови, — отрезал Фэнмянь. — По духу ты всё ещё чужой. Цзян Чэн замер, будто получил удар. А потом упрямо поднял голову: — Тогда вычеркните меня совсем. Раз уж я вам чужой. Мать медленно подошла ближе. — Если ты не признаёшь наш порядок, — сказала Юй Цзыюань, — ты не можешь оставаться здесь. Отец стоял рядом, молча. Только глаза у него были старше, чем казалось. — Уходи, — произнёс он наконец. — До тех пор, пока не решишь, кто ты. Он шёл по траве босиком. Сумка за спиной. Метки на коже светились ярче, чем прежде словно чувствовали, что теперь он принадлежит только себе. Впереди лес. Далёкий, тёмный, опасный. Где-то там Вэй Усянь.