Шаг в перёд

Сначала я думал, что просто устал. Просто затянулась зима, и тело не справляется. Так бывает, правда? Я стал дольше стоять в душе. Просто так. Не включая воду. Просто стоять, закрыв глаза, слушая тишину и гул труб. Иногда — тихонько надавить ногтем на запястье. До белого. До боли. Чтобы убедиться, что чувствую хоть что-то. Со временем это стало привычкой. Как утренний кофе. Или неотвеченные сообщения. Тело само тянулось. Как будто знало, где оно должно быть. Я не называл это болью. Я называл это равновесием. Иногда — нужно было уравновесить день. Слишком много эмоций? Слишком много "ты не так посмотрел", "опять фыркаешь", "не притворяйся жертвой"? Уравновешиваем. Всё постепенно стало… в порядке. Я ел. Ходил на работу. Говорил с людьми. Даже смеялся. И никто ничего не замечал. И это, наверное, самое страшное. Весной я начал просыпаться по ночам. Где-то в районе трёх. Комната казалась чуть… чужой. Как будто стены дышат. Как будто кто-то стоит в углу и наблюдает. Иногда я слышал голос. Не его. Не свой. Просто… голос. Шепчущий. Почти ласковый: «Ты можешь быть лучше. Ещё чуть-чуть. Потерпи. Всё станет идеально.» И я верил. Потому что если не верить — тогда что остаётся? К лету всё устаканилось. Я знал, когда он будет злиться. Когда промолчать. Когда извиниться. Даже если ничего не сделал. Когда заранее купить ему сигареты. Когда говорить тише. Иногда он смотрел на меня так… будто я мешал. Будто он не узнаёт. И я думал: «Значит, плохо стараюсь.» И шёл в ванную. Закрывался. Смотрел на запястья. На следы, которые стали бледнее, но никуда не делись. Как карта. Как путь домой. Домой — туда, где я снова могу быть хорошим. Я не знал, что сходил с ума. Я просто жил. Как будто жизнь — это река, в которую ты упал, и тебя несёт. И ты уже не думаешь, как выбраться. Ты просто считаешь, сколько вдохов осталось до очередной волны. Я начал разговаривать с зеркалом. Не вслух. Нет. Просто — глазами. Смотрел на себя и ждал, когда он — не я, а он, который смотрит — моргнёт. Первым. Иногда я выигрывал. Иногда — нет. Однажды я услышал, как он смеётся. Тот, в зеркале. Тихо, едва заметно. Смеётся, потому что знает. Потому что он видит меня насквозь. И каждый раз, когда я режу не вглубь, а просто касаюсь кожи — он шепчет: «Слишком поверхностно. Так не станет лучше.» Я кивал. Соглашался. Он же умнее. Он — настоящий. Су Бон всё реже прикасался ко мне как раньше. Теперь его руки были как камни — холодные, тяжёлые, мимо меня. Но голос всё такой же громкий. Особенно ночью. Особенно в голове. — Ты ничего без меня не стоишь. — Думаешь, кто-то другой тебя вытерпит? — Смешной. Ты пустышка. Обёртка. Без меня — ничто. И я говорил «да». Потому что если я соглашался — он замолкал. Иногда. Иногда — наоборот. Я начал писать списки. Список плохих черт. Список ошибок. Список фраз, которые не нужно говорить, чтобы он не злился. Список причин, по которым я недостоин быть любимым. Списки росли. Блокнот пух. Реальность сжималась. В какой-то день я встал и понял, что воздух стал вязким. Как патока. Как молчание. Я шел по комнате, а под ногами что-то хрустело. Не было стекла. Но звук был. Я смотрел вниз — и не понимал, почему пол такой белый. Словно соль рассыпана. Или кости. И я не стал подметать. Потому что, может, это я. Раз в неделю я звонил матери и говорил: — Всё хорошо. И она верила. Иногда мне казалось, что если я выброшу все ножи — станет легче. Я пробовал. На следующее утро резал гвоздиком от картины. Потом — пластиковой линейкой, разбитой напополам. Потом — сколотым стеклом с балкона. Не глубоко. Не больно. Не чтобы умереть. Чтобы помнить. Что я всё ещё жив. Что чувства — не выдумка. Что кровь — не сон. Я снова стоял в ванной. Лёгкий гул в ушах. Шёпот в голове. «Твоя боль — это путь. Твоя боль делает тебя настоящим.» И я не спорил. В какой-то день я заснул в пустой ванне, обняв полотенце. Как ребёнок. Проснулся в темноте. Не помнил, кто я. Пока не услышал шаги. Это был не Су Бон. Это были они. Те, что шепчут. Я улыбнулся. Мне было с ними не так одиноко..