i'll show you.

Харуа смотрит. И нет. Не осуждает. Осуждает Николас. Ссадину на пухлых губах, подбитый глаз и разодранные коленки, что никакой пластырь с динозавриками, спрятанный в длинных карманах худи, не поможет. Подуть, поцеловать и сказать «у Хару-чана не боли» тоже, Николас пробовал — Харуа всё ещё болезненно морщит нос и прикрывает глаза, когда холодный воздух касается покрасневшей кожи. Николас выдыхает — Харуа хнычет снова — и садится на свои, целые и невредимые, разве что годами потрёпанные, колени и ставит рядом на пол аптечку. — Если себя не жалко, подумай о моём больном сердце. Он промывает все ранки с особой тщательностью, будто учился в руках не стилус, а скальпель держать, и обрабатывает антисептиком, растягивая губы в довольной усмешке. — Меньше в неприятности встревать будешь и больше обо мне думать начнёшь. Харуа молчит. Сказать нечего. Возразить тоже. Знает, что оплошал, что провинился, что стоять ему в углу на своих же израненных коленках до завтрашнего утра, пусть это никогда и не случится, что по шее ему надавать за любовь к справедливости, но как он мог иначе, когда честь нужно защищать. И ведь не свою. Оскорбления в свою сторону он бы стерпел, проглотил, как сотни раз до этого, отряхнулся от насмешек, как от пыли, и пошёл дальше, потому не фортовый — и везёт только на идиотов. Но тут ситуация другая, юношеский максимализм играет по полной. Кинулись на Николаса. На Николаса! Да этот монстр клубнично-кошачий в жизни жука на дороге не обидит. Стороной обойдёт, если что, через пешеходный переход поможет перейти. Вот Харуа и не сдержался. Но разве ж докажешь это Николасу, который его слушать даже не станет? Упрётся, как рогами, своим «нельзя» и всё. Харуа хоть в лепёшку расшибётся, не убедит его, что защищать тянется не потому, что альфачьи инстинкты сильнее оказались, а потому, что просто хочет. Николас упрямый. Харуа драчливый. Вот поэтому и встречаются. Но Николас снова тыкает ватным диском, смоченным антисептиком, и Харуа шипит ранено, машинально прикрывая колено ладошками. — Руки убери, — ворчит Николас. Харуа, виновато поджимая губы, руки убирает себе за спину, хватаясь за основание стула, и Николас почти ласково целует уцелевшую кожу чуть выше колена. — Немного осталось, потерпи. Скоро пластыри лепить будем. Действует он теперь иначе — мягче, нежнее, стирая грязь и позволяя ругаться, сколько душа запросит. Но Харуа душу не слушает, закусывая внутреннюю сторону щеки. Лимит превышен. Николас и так злой, как чёрт. — Прости… — шепчет он сбивчиво. Николас не отрывает взгляда от мазей, вчитываясь в состав, способы применения и пользу. Хмурится снова, кончик языка высовывая и облизывая им явно пересохшие губы. Красивый. Милый. Очаровательный. Его. Кажется, сердце Харуа не выдержит, и виной тому будет не занесённая в раны грязь. — Понимаешь хоть сам, за что извиняешься? Или для галочки опять сопли по лицу размазываешь? — Стыдно мне, — подгибая здоровую ногу, Харуа хлопает своими большими глазищами и смотрит сверху вниз, что с их разницей в росте… Ну, очень редко. Он Николасу в подмышку упирается, когда они обнимаются. — За всё стыдно. — Стыдно ему. Это мне стыдно, что ты в драки ввязываешься. Вроде мальчик взрослый, умный, образованный, а ведёшь себя не лучше пятилетки. У пятилетки хотя бы оправдание есть, потому что он пятилетка, а ты чем своё поведение объяснишь? Последний вопрос — риторический. Николас его задаёт десять раз за день, когда зол или расстроен. Ответ на него такой же — не требующий продолжения разговора. — Тем, что люблю, — буркает он. Но в этот раз Николас оказывается настроен на разговор. Он поднимает на него острый взгляд, способный резать металл без нагрева, указывать собеседнику направление, раскалывать лёд, убеждать кровь не течь зря и ссадины не болеть. Харуа без слов выпрямляется, словно палку проглотил, но на лице решимость. — Не веришь — можешь ещё спину проверить, там тоже много синяков. — Шигета Харуа, ты издеваешься?! Теперь стремление убивать медленно и жестоко выражает не только раздражённое рычание, но и горчащий запах. Николас шмыгает носом, и Харуа почти панически сгибается, чтобы схватить его за подбородок и проверить, вдруг рыдает, а он и не заметил. — Я клянусь, — голос Николаса звучит на октаву ниже, опаснее, спрятаться хочется, и взгляд сверкает из-под очков, — если хоть ещё раз я застану тебя за дракой, я сам тебе накостыляю, ты меня понял? Защитник хренов. Сглатывая, Харуа тянет губы в улыбке и заторможенно кивает. Губы тут же начинают болеть, ссадина зудеть, и он сдувается подобно шарику, сутулясь обратно. — Да, понял, Нико-чан. — Надеюсь на твоё благоразумие.

Это — ледяной тон, но обеспокоенный изгиб губ и усилившаяся горечь в обычно сладком запахе — оказывается бесполезно. И запуская вновь побитого Харуа в свою комнату в общаге, Николас это понимает. Харуа скулит, сдавая себя кислым лаймовым запахом, когда устало прижимается к его горячему боку в смятой постели и старается укрыть их обоих одеялом, сбившимся в ногах Николаса. Он, снова обработанный, переклеенный десятком пластырей и напичканный мощным обезболивающим, прячет лицо в груди и обвивает талию руками. — Что на этот раз? Меня снова назвали плохим омегой или тебя тупым альфой? Или… И глубоко целуя, чтобы прервать разрастающуюся бурю, подминает Николаса под себя. Николас не сопротивляется. Тянет за отросшие концы волос, позлить же нужно, но жмётся ближе. Подставляет шею под кусачие поцелуи, рвано выдыхая, когда холодный нос задевает забытые пластыри на паховых железах, и Харуа проводит языком длинные полосы по коже. Руками пробирается под слои одежды, нервно задирая футболку вверх, и опускается вниз. Оставляет мокрые поцелуи над пупком, поднимаясь до сосков, и последних слов, которыми Николас хотел его отчитать, в черепной коробке не остаётся. Он запрокидывает голову на подушки, позволяя делать с собой всё. — Они говорили, что ты неправильный, — вдруг отстраняясь и облизываясь, Харуа смотрит на него так расфокусировано и развязно, что Николас давится собственной слюной. — Повторяли, что я тоже неправильный, что мы две ошибки природы и что мы с тобой не уживёмся. Но я-то знаю, что они ошибаются. Я восхищаюсь тобой, Нико-чан, и тем, какой ты… чудесный и чуднóй одновременно. Они просто не понимают… Ничего не понимают. Харуа не церемонится, не утруждает себя дальнейшей болтовнёй, превращая все поцелуи в краснеющие засосы, и без особых усилий переворачивает его на живот. Николас, лишаясь последнего кислорода из-за ладоней на ягодицах, цепляется за подушку под собой и покорно подставляет задницу. Сверху нависает тень, горящего уха касаются губы. Руки — неожиданно ласковые — поглаживают дрожащую спину. — Скажи, что не хочешь заходить дальше, и я остановлюсь, правда-правда. — Просто закончи то, что начал, хватит придуриваться. Николас вслепую шарит под подушкой, победно вытаскивая практически закончившийся тюбик смазки и — какого дьявола, почему они столько трахаются? — последнюю упаковку презерватива. Харуа вновь лижет его ухо, принимая смазку и задерживая пальцы на его ладони, но что-то в его улыбке не даёт расслабиться. — Нико-чан, ты течёшь так, что мне кажется, что смазка нам даже не понадобится. Милый ты, Нико-чан. И не зря. Николас его ненавидит. — Нет, любишь. — Заткнись и продолжай. Харуа хватает бесстыдства хихикнуть. Громко и довольно. Он напоследок мягко чмокает в местечко за ухом, втягивая в лёгкие сладкий аромат, и отодвигается в прежнюю позицию. Но медлит. Раздражает. Бесит прям. — Надеюсь, у тебя отпадёт член, и ты забудешь дорогу в мою комнату, идиот, — Николас оборачивается резко, едва не ломая себе шею, и Харуа хихикает ещё раз. Пожимает плечами. — Ты будешь по мне скучать. Зубами разрывает упаковку презерватива, но взгляд не отводит, и Николас закатывает глаза. Запах пряностей всё ещё сладкий, но липкий, как газировка; тоже раздражает. Режим альфача в Харуа активируется, когда они остаются наедине, в постели, в кромешной тьме и полной безопасности. Омега Николаса довольно мурчит тогда же, сдаваясь в его заботливые ладони и жаркие объятия. В остальное время и для остальных людей Николас исполняет роль, отведённую ему обществом, и притворяется, что всё нормально, а Харуа ноет над своими кровавыми коленками после очередной стычки. Люди не смирились с тем, что альфа может быть ростом по плечо своей омеги, а Харуа — который вообще-то чуть выше! — не смиряется с их заброшенными попытками понять и принять. Он, похлопывая Николаса по бедру и целуя оголившуюся поясницу, стягивает с него оставшуюся одежду. Прижимается губами к недавним засосам, пока избавляется от своих джинсов и трусов, и разогревает пальцами смазку. Лубрикант стекает по ладони, в голове возникают не самые невинные ассоциации, но, зная характер Николаса, Харуа не решается озвучить свои мысли. Хотя повторить, что Николас течёт от одних поцелуев, и огрести за свой длинный язык, ой как хочется. Вместо этого он прижимается губами к выпирающим позвонкам и пересчитывает каждый, замирая на шее. — Почему медлишь? — Николас звучит так тихо, что Харуа сначала даже не разбирает слов, вопросительно отстраняясь, но тут же припадает к нежной коже снова. — Харуа-чан? Целует так нежно, мягко, словно шёлком касается, и Николас ёжится. Харуа улыбается, игнорируя ладони в смазке, и сгребает его в объятия, притягивая к своей груди. Ему стоит больших усилий полностью обхватить омегу, и Николас накрывает его ладони своими, пряча. — Я тоже тебя люблю, Нико-чан, — самодовольство исчезает из приглушённого спиной голоса, теперь Харуа звучит так же ласково, как и ведёт себя, и порой — только порой — Николас не знает, что с ним таким делать. Харуа младше, ниже, меньше. Харуа — альфа. А Николас — его омега. И хоть что сделай, хоть на луну волком вой, это не изменить. Потому что Харуа тоже упрямый, тоже умеет добиваться своего, если действительно захочет. Не зря же со средней школы бегает за Николасом, все эстафетные рекорды побил. Учителя возлагали на него большие надежды, пока не поняли, что ноги у Харуа правая и левая, только когда ему нужно пристать к Николасу; в остальное время он едва различал дорогу перед собой. — Идиот, — изворачиваясь в его руках, Николас выдыхает и поправляет его растрёпанные волосы. — Снял с нас обоих трусы и полез обниматься. У нас теперь такие прелюдии? Я не помню, чтобы мы обсуждали твои кинки, кроме кинка на размеры. Харуа фыркает, отодвигаясь от ладони. — Я просто поторопился. Николас выдыхает снова. Медленно, успокаивая себя. — Я бы давно тебя оттолкнул, если бы не хотел этого, так что закончи то, что начал, или я за себя не ручаюсь. И всё-таки оторву тебе член. И наблюдая, как дрожат чужие плечи от смеха, он вновь укладывается на подушку. Всё постельное бельё пахнет альфой — цитрусами, ментолом, домом, и Николас расслабляется. — Смотри только на меня, Нико-чан, пожалуйста, — шепчет Харуа, цепляя чистыми пальцами его подбородок и фиксируя в одном положении. Вторую руку смазывает ещё раз, пачкая жидкостью простыни вопреки рассерженному пыхтению сверху. Глаза горят даже в кромешной тьме. Горят сильной любовью, чистым обожанием, глупой благодарностью и бесконечной привязанностью. В этих глазах можно утонуть. Николас не корабль. — Смотри, Нико-чан. Но он тонет.