Под луной

      Ночь стоит поздняя — в черном небе горят звездв, точно россыпь белых светлячков. Недалеко спит бескрайнее море, давным-давно успокоившееся с бурного вечера. Тихо плещутся крохотные волны, трусливо набегают зыбкие барашки пены на мокрый холодный берег. В глади моря, как в зеркале, на живой черно-синей ряби, отражается серебристая дорожка сверкающей пятнистой луны. Подсвечены мягким желтоватым сиянием курчавые облака, лебедями плывущие куда-то вдаль.       В доме темно и тихо — все давным-давно спят, кроме Мики. Он давно ночами вызывается на дежурство: с его слов, опасность может грянуть всегда, как и ночью, если за ней не следить в оба.       Шиноа раннее предлагала каждому сидеть и дежурить по очереди, но Мика наотрез отказался.       «Спите нормально, я вас постерегу. Только обязуйтесь мне не мешать», — разумный и хладнокровный ответ подкупил Шиноа, так что попыток переубедить Мику она более не предпринимала.       Шиноа, в общем-то, хорошо понимает намеренную отстраненность Мики, более не спорит. Доверие только-только устаканилось между ними, пусть делает что хочет, главное — во благо.       Сторож-Мика одиноко сидит на ступеньках, прижав колено к груди, ровно сложил губы. Луна загадочно серебрит его лицо: закладывает на переносице и щеках белые отсветы, серыми тенями вытягивает фигуру. В темноте острым, ястребиным взглядом Мика выслеживает нечто, напряженно окидывая алыми глазами жидкие кусты и спящее море.       Кажется ему, что в курчавых полосках далеких розмаринов сидит, коварно притаившись, голодный хищник. В ответ ему, насмехаясь, пристально смотрит. Что под холодным мокрым песком, если прижмется к нему всей щекой, почувствует чей-то урчащий рокот. Что гулкий ветер, мустангом пробегая по берегу, ему что-то ребячливо шепчет. Что в вышине, в синей пропасти большого неба, за ним кто-то наблюдает, любопытно склонив голову, все пытливо ждет чего-то, ехидно мучительное время тянет…       На террасе слышится беспокойный шорох — ноюще скрипят половицы. Мика затылком чувствует залившую его черную тень. Чуткие ушки дергаются — он резко оборачивается, рефлекторно сжав рукой рукоять меча… Но настороженность в его глазах быстро тает; обеспокоено расправляется, вытягивается лицо.       — Юи? Почему не спишь? — шепчет он.       Юичиро молчит, замерев в дверном проеме, прижимаясь щекой к его балкам. Хмуро, почти злобно щурится, кривя губы, пытаясь разглядеть расплывчатого Мику.        Спросонья бледный, колючие волосы торчали в разные стороны, замятое его тело разваливается. В кулаке несильно сжимает рукав кителя, волоча за собой по полу как подушку. Вместо одеяла укрывается только им, оставаясь в одной только легкой майке. Говорит, что ему так не жарко.       Склонив голову, его влажные ресницы блеснули как смоль.       — Можно с тобой посижу? — хриплым голосом спрашивает Юичиро.       — Зачем тебе?.. Ночь на дворе, — Мика поворачивается к небу, видит в нем большую, как на ладони, холодную луну, охваченную пыльной дымкой облаков, и строго смотрит на Юичиро.       — Иди спи, а то по утру вялым будешь, — потом, как уколотый, хмуро ругает: — И не смей ко мне больше в темноте подкрадываться. В следующий раз ненароком точно в глаз получишь.        — Не гони! Никуда я не уйду… — упрямится Юичиро, рассеянно проводит рукой по холодному лбу, а потом робко добавляет. — Не могу.       — Почему? Случилось что?       Мика крайне редко видит Юичиро таким — непривычно вялым, тихим и кротким, словно из него как из шарика вытянули весь воздух. То, конечно, было еще в детстве, но сейчас что?       «Может, заболел? — Мика внимательно смотрит на голубеющие в ночи загорелые голые руки, на зажатые бескровные губы, на водянистый, смазанный взгляд. — Точно заболел — спит в одной майке под открытым окном, а тут еще и море…»       — Бессонница, — Юи тяжким вздохом обрывает мысли Мики и жалобно скребется к нему. — Ну дай посижу! Все равно в кровати без сна вертеться буду, за такое меня утром Мицуба точно поколотит. Я же ненадолго — пять минуток только, а потом сразу уйду. Обещаю! — и Юи состроил щенячьи глазки.       Мика напряжно долго хмурится, не решается меж согласием и желанием отослать Юи в постель — все-таки в душе он подозревает болезнь. Но, уловив в его глазах, скрытую под синими кругами на белом лице, родную тоскливую тень в глазах и упрямую морщинку, Мика смягчается.       — Ладно-ладно, посиди, — еле слышно вздыхая, дернув плечом, он неряшливо ерзает на ступеньках в сторону и осторожно похлопывает рядом с собой. — Но только на пять минут. Слышишь? На пять. Потом сразу в кровать, и чтобы до рассвета мне перед глазами не частил.        Юи тут же оживает; остатки сна осколками разлетаются во все стороны. Он ловко юркает к Мике, обхватив его белую руку своими двумя, сиротски жмется к нему всем телом. Место, оставленное Микой, еще нагретое, теплое, отдавлено мягкое, как ямка на подушке. Мика вздыхает и качает головой.        Днем, Юи тоже любит сидеть на этих ступеньках, ибо именно здесь, ровно как на границе с домом, хорошо чуешь природу. В нос бьет знакомый, щекочущий запах моря: аромат дразнящей соли, душистость йодистых водорослей — приятно вдыхать его полной грудью, будто поглощаешь в легкие шипящие барашки пены и теплые морские потоки.       В обед здесь всегда шелестят волосы тонкой травы и флейтой воет ветер над водой. Юи, даже не заостряя взгляд, даже от сюда видит бусины пестрой радуги точек на берегу — выброшенные и прибитые волнами ракушки и камушки…       Ночной холодный ветер как пощечиной хлестанул его, насмешливо взъерошив за месяцы отросшие волосы. По спине бегают ледяные мурашки. Юи обильно дрожа, полностью утыкается лбом в плечо Мики, зарываясь носом в форму, ищет тепла. Невольно вдыхает её до боли знакомый, терпко скрипящий на зубах запах формы.       — Ну чего ты, чего ты… — с лаской в голосе Мика заботливо подталкивает его ближе к себе, положив ладонь на плечо Юи, удобнее притягивает к себе. — Дрожишь весь, как дворняжка… Накинь форму скорее, не то простудишься.       — Не простужусь, — сильно стуча зубами, вредничает Юи. Скрывая дрожь в голосе, до крови кусает щеки изнутри, но все равно шерудит руками за спиной, спешно ища свой китель.       Никак не попадая в рукав, Юичиро, до жалобно треска ниток, неестественно тянет, дергает скрюченной рукой в спину кителя, агрессивно норовится продырявить.       Мика вздыхает и хватает его за шкирку.       — Ну куда ты руку суешь? Раз чувствуешь же, что не сюда, так не толкай… Вот, вот сюда, вот так, — необъяснимо от чего его глаза затуманиваются грустью. — И перестань со мной по пять раз за день пререкаться. Это уже не дело.        — Я не пререкаюсь, — Юи мигом оторвал лоб от плеча Мики и вскинул на него большие зеленые глаза.        — Пререкаешься, вот прямо сейчас.       — Ну-у! Ладно, может, и пререкаюсь, но и что? Мы всегда с тобой спорили, еще в детстве — чего сейчас ты стал так зацикливаться на этом?        Мика с минуту молчит, отводит прозрачный далекий взгляд вдаль, в белеющую полоску горизонта и неспешно колышущегося моря. Юи, через силу вытягивая шею и прищуриваясь, тоже пытается разглядеть там что-то интересное. Но кроме скучной глади воды да песка ничего не видит; ровно как там, на горизонте, было что-то такое невообразимое и захватывающее, видное только Мике.       Сползли в сторону тучи, словно раскрыла крылья большая горделивая луна. Незримые лучи неприветливо серебрят и без того белое лицо Мики, видное Юичиро только снизу, с угла подбородка. И от того, как мраморно лежат серые и голубые тени, делающие Мику почти неживым, у Юичиро недобро скручивает ледяным кулаком живот.       — Мика?.. — будто опасаясь чего-то, шепчет он. — Мика, не молчи. А то я тебя боятся начну.       Мика еще молчит, словно ничего не услышал, а потом прорезался тихий, сдавленный горечью шепот.       — Я просто задумался. Слишком много времени прошло с нашей разлуки — я многое уже и не помню, — Мика склоняет к Юи лицо, выразительные глаза в ночи светились чуждыми для Юичиро нежностью и тоской. В пушке бледно-желтых ресниц неожиданно растеклась скорбная тень, делая их осыпавшимися, ржавыми. Голос сделался еще более низким, грустным: — Мне кажется, я от тебя отвык… Отдаляюсь. Как и ты от меня.       — Отвык? Отдаляюсь? — всполошился Юичиро, вдруг чувствуя, что на донышке сердца что-то больно ухнуло. — Это как понимать? — он ближе некуда пододвигается к понурому Мике, обхватывает его за плечи, цепко сжав форму на его груди. В сердцах заглядывает в лицо. — Я ночами не спал, думал о том, как тебя спасти и за шиворот притащить сюда. Как ты вообще подумать мог, что я от тебя как-то отдаляюсь?       Мика долго роется в мыслях, неосознанно ломая пальцы. От неясного встрявшего комка в горле у него щемит челюсть — слова изливаются фиолетовым ядом.       — С того дня, как мы встретились, — осторожно начал Мика, — я стал чувствовать выросшую между нами стену. Тяну к тебе руку, но она упрямо упирается обо что-то; я кожей чувствую невидимый лед на пальцах. И не потому что у меня они вечно холодные — это другой холод.       Юичиро тихо слушает, прижавшись ухом к Мике; невзрачно смотрит себе под ноги, ковыряя носком землю.       — Может, то годы разлуки, или просто ты вырос — не знаю. Понимаю лишь одно: ты стал смотреть на меня по-другому.       — Как же?       — …Будто я тебе чужой. На новых друзей — плевать на имена — ты смотришь с теплотой, сияешь, улыбаешься. Со мной тебе будто неловко. Глаза у тебя словно похолодели… Понимаешь?       — Нет, не понимаю и понимать не собираюсь! — круто вставляет Юичиро, быстро разозлившись. — Я о тебе пол жизни думал, рисковал, мучился — а ты мне тут про какие-то глаза! Очень здорово! Ну подумаешь, глаза у меня потемнели — ну и что? Разве это показатель моего отношения к тебе?       Мика теряется, сильнее стискивает клыки. Привычно холодное лицо рассеянно тает: брови рассеянно поднимаются вверх, расширяются зрачки.       А Юичиро все продолжает:       — Да пусть хоть орбиты лопнут, волосы выпадут, зубы раскрошатся — ничего это не поменяет! Ты правда веришь, что это что-то изменит между нами, а? — так же резко, как и вспылив, смягчается Юи, спуская ладонь по руке Мики, нащупывает сжатый кулак и пропускает зажатые пальцы, сплетая их. — Плюнь ты на мое лицо, просто возьми — и сплюнь! И не смей думать об этом. И себя с ребятами не сравнивай — вы все для меня близки.        Мике очень хочется возразить, настолько сильно, что у него что-то мясисто-розовое нервно стискивается в груди, но он решает промолчать.       Тема отношений Юичиро с отрядом Шиноа было все равно что наступить коту на хвост — больно, но объяснить на своем языке поступок практически невозможно. Юи начнет говорить про семью, про долг, про защиту… И Мике просто хочется взвыть от досады и заткнуть уши. Потому ненужные перепалки — а уж тем более разговор про тех, кому Мика не шибко верит и смотрит из тени с подозрением — в такой личный разговор ни к чему.        — Обещаешь? — вновь мысли прерываются и возвращаются к Юичиро.       — Обещаю… — вздыхает Мика. — И прости, что сомневался.        — Да пустяки. Только слова мои не забудь, а забудешь если, — с хитрым прищуром по лицу Юи тянется ехидная ухмылка, — я тебе эти слова на лбу напишу. Или наклейку на нос наклею. Хочешь? У Шиноа их просто куча — ты только попроси, — и он пальцем щелкнул по лбу Мики.       — Ну все, все, хватит ребячества, — он спихивает с себя чужие руки, но вопреки словам, Мика тепло, как по-старому улыбается, и в ответ, на манер Юичиро, кладет свою голову поверх его, словно обнимает. — Ты не устал? Обещал посидеть на пять минут — ровно пять и прошло.        — А что, ты считал все по секундам? Прям ждал, когда я спать уйду? Эх ты! А потом мне еще что-то говоришь про «отвык» и «похолодел»… — наигранно обижается Юичиро.        — Да нет же… Не перевирай мои слова. Ты сидишь почти раздетый, а у моря ветра по ночам ледяные — лекарств у нас не так много, чтобы по несколько раз лечить тебя.       — Об этом не беспокойся: у меня бычий иммунитет, — Юичиро гордо похлопал себя по груди. — Да и вообще: я все равно сейчас не усну, хоть скрути меня в бараний рог. В моей голове каша — слишком много мыслей, они ходят ходуном на три шага впереди меня. И думать толком не успеваю!— Юи пальцем покрутил у виска.— Так что потерпишь меня еще ближайшее время.       — Ты в детстве так же говорил, а потом засыпал первее всех.       — «В детстве!..» Мало ли, что было в детстве? Сейчас-то я уже взрослый.       «Взрослый, — мысленно повторяет про себя Мика, внимательно разглядывая лицо Юичиро, словно только сейчас разглядел его возмужалые подтянутые скулы и подтянувшуюся крепкую грудь. — Лицом мужчина, а характером ребенок».       — Ну смотри сам. Сиди сколько хочешь, но уснешь — я тебя в дом не потащу. Будешь спать на земле.       — Да хоть в сарае! — шутит Юичиро и, потянувшись в спине, обратно всем телом удобнее плюхается на Мику, как на кровать. — Только заболтай меня чем-нибудь, чтобы я точно не уснул.        — Чем?       — А неважно — только расскажи что-то приятное, а не бубнеж про жестокий мир.       — Ну, дай подумаю…

***

      Время близится к рассвету: на стыке моря и горизонта медленно отлепляется, загорается просыпающееся солнце. Вскидывая лучами будто крыльями жар-птицы, угольками тлеют на персиковой заре нежные желтые подпалины, вода игриво дребезжит упругими голубыми бликами.       Юи во всю сопел, рухнувшись в сон почти сразу. Заботливо укрытый по нос плащом Мики как одеялом, растянулся на его коленях, неудобно поджал к себе жеребячьи длинные ноги. На лице Мики не было ни следа бессонной ночи — ни свинцовых синяков, ни землистой усталости.       Почти окаменелый, он бесстрастно смотрит на восходящее солнце, понимая, что скоро проснутся ребята, начнут один за другим подтягиваться на террасу, задавать ненужные вопросы, ругать Юичиро за ночные похождения… Но Мика быстро отбрасывает напрягающие мысли и опускает глаза на спящего Юи поправляет упавшую на лоб колючую прядь волос.       «Растешь, но не меняешься — такой же упрямый и вспыльчивый, как и тогда. Может, так оно и к лучшему: ты не сотрешься вместе с другими эмоциями».