Нити

      Стук по двери раздаётся такой, что ты сразу же понимаешь — явился тот, кому можно не стучаться вовсе. Троекратное, небрежное тук-тук-тук, каким раздражать тебя может только один из жильцов фамильного особняка, в котором тебе не посчастливилось остаться до конца твоих дней. Извращенец, чьим лукавым улыбкам ты не можешь противиться. Хоть и знаешь каждую его уловку наперёд. — Почему же маленькая мышка опять грустит? — тянет Райто нарочито удивлённо, переступая порог твоей богато обставленной комнаты. — Потому что вчера ты чуть не расправился с маленькой мышкой, доставляя себе удовольствие. — нанося макияж за туалетным столиком, отворачиваешься от него. Чтобы, произнося следующую фразу, выжать из голоса всю уверенность до последней неуверенной капли. — Сегодня тебе к мышке лучше не приближаться. Странно говорить о себе самой, как о полёвке, имея в качестве питомца крысёныша, спасённого от крысиного яда. Но тебе привычны подобные речевые трюки — пока не вспоминаешь собственное имя, добровольно заменяя его обезличивающим прозвищем, кажется, что это происходит не с тобой. Не тобой пользуются, помыкают. И не тебе отдали, чуть ли не обвязанную атласной ленточкой, в пользование кровопийцам твои собственные родители... И поэтому, говорить и думать так, чтобы хоть как-то абстрагироваться, очень даже удобно. Так притупляется рвение к побегу, так находятся поводы для ежедневных улыбок. Например, доведение Райто до белого каления путём невинных ссор. Должен же он получить от тебя хоть какое-то сопротивление, прежде чем он отведает твоей крови и плоти досыта. Прохаживаясь туда-сюда, Райто останавливается возле клетки, где обитает спасённый тобой от неминуемой смерти грызун. Открывает дверцу, просовывает руку, мило почёсывая отъеденный крысиный бок. Сколь сильным ни было бы равнодушие вампира ко всяческой домашней живности — этой домашней живности ты даришь любовь. Может, этот зверёк вызывает в Райто не безразличие, а укол почти забытой, детской доброты... И может, так получится заслужить твоё доверие, чтобы ты сама оголялась, умоляя его об укусе? Это было бы славно, если бы ты прекратила словесные схватки и безоговорочно сдалась. Не пришлось бы тратить время ни на моральное, ни на физическое принуждение. — Когда это ты успел так вырасти? Неужто твоя хозяйка кормит тебя из своей тарелки? — спрашивает Сакамаки, доставая крысёныша из клетки на удивление аккуратно. Растушёвывая румяна, ты не теряешь бдительности. — Прекрати притворяться добреньким. Не смей трогать ничего, что принадлежит мне, и убирайся сейчас же. — шипишь, подавляя бурлящую в крови ярость, уничтожая его отражение в зеркале взглядом и улыбаясь так широко, так довольно, что лицо вот-вот разорвётся румяными лоскутками. Как жаль, что так нельзя уничтожить его самого. Всё вмиг стало бы куда проще... Под слоем тонального крема прячешь оставленную им свежую метку. Без его елейных слов, без его напускной учтивости — за которыми, словно нити, тянутся побои, порезы, испивание до дна, опустошение, — всё стало бы бы проще и однозначнее. Издевался бы он над тобой без предварительных нежностей, и ты бы давно смирилась. Но он продолжает нежащий, жестокий квест, чтобы добраться не до твоих почти иссушеных кровеносных сосудов, а гораздо глубже — до твоей души. — За плохое настроение несложно получить плохое обращение, неужели ты ещё не поняла, маленькая мышка? Ах, и куда это ты собираешься в такой поздний час? — недовольный голос Сакамаки звенит раскалённым металлом. Но его руки примирительно протянуты, чтобы усадить крысёныша на рукав твоего буклированного свитера. — Вчера я спрашивала у тебя разрешения встретиться с подругами, неужели ты забыл? Или, смею предположить, сегодня ты забираешь свои слова назад? Запрёшь меня здесь, чтобы владеть единолично, как куклой для утех? Как же печально!.. — очертив контур губ вишнёвым тинтом, цедишь притворное приторное разочаровывание. И в долю секунды прячешь своего питомца в ладонях. — Браво! А ты сообразительнее прочих жертвенных невест, Т/И... Всё верно, впредь я запрещаю тебе покидать особняк без моего сопровождения. — Надо же! Из твоих уст только что прозвучал первый комплимент не моему телу, а моим способностям? Ты так благосклонен ко мне, благодарю. Что же будет, если я прямо сейчас ослушаюсь и нарушу запрет, м? Подскакиваешь. Спешно пересекаешь свою обманчиво-роскошную клетку, чтобы отправить зверёныша домой, туда, где ему и полагается быть. Вздыхаешь. Разворачиваешься. Смотришь на Райто в упор. Открываешь рот для очередной колкости. Замираешь. От вошедшего в норму действия со стороны вампира ощущаешь себя самой что ни на есть настоящей маленькой, глупой мышкой, угодивший в мышеловку. Его большой палец повторяет контур тинта, небрежно проходясь по твоей верхней губе. Дюжину раз, если не более, он уже делал так. Но сегодня в действие примешивается что-то, чем вампир не отличался раньше. Что-то под его холодной кожей, от чего ты поёживаешься. Ревность? Умеет ли этот распутный лжец испытывать ревность?.. Имеется ли в его небьющемся сердце место для ревности вообще?.. Собственничеством Райто отличался всегда — единожды даже пустился в драку со своим эгоцентричным братцем Аято, когда тот обнял тебя за талию в обыденном приступе бахвальства. В жесте сквозила симпатия к тебе, как к услаждающей взгляд вещице, как к девице общего пользования — тебя это ужасно разозлило, но сбросить с себя груз чужой загребущей руки ты не могла. Наказание за попытки оставить себя неприкосновенной было слишком суровым — два часа внутри радушной железной девы. Пока продолжались самохвальные речи, самодовольное касание ползло вверх, к твоей груди. Делая вид, что в прикосновении великого Я нет ничего, что тебе бы не хотелось позволять, ты терпела. Но Райто не стерпел. Аято тогда досталось нехило. Пугал всех на занятиях своим видом — одна сплошная тёмно-синяя гематома, — пока не начался процесс регенерации. Бесспорно, в тот день ты была удивлена. В глубине сознания, может быть, даже, была приятно удивлена. Только вот, собственничество и ревность — не одно и то же. После того случая, прикасаться к тебе мог только Райто. Связываться с его одержимой стороной никто из братьев не хотел. Вкушать твою кровь мог только он. Вкушать твоё тело тоже мог только он. Ты не имела ничего против. Из всех шестерых он был тем, кто касаниями мог всё. Покарать, или же вознести. Всё зависело от того, насколько рьяно ты вырываешься и насколько долго позволяешь себя целовать. Сегодня клыки Райто терзают твою кожу длительно, безостановочно — как вгрызается лисица в предсмертно бьющую крыльями пташку, — пока он утаскивает тебя в оранжерею. Свет ламп падает на вас двоих, скрывшихся среди листвы, лилово-ягодными горстями. На сей раз, витражи — свидетели вашего перемирия, начинающегося по обыкновению не позже полуночи и длящегося ровно до восхода. Даже если уязвимость хочется продлить — нельзя. Таков ваш негласный уговор. Растекающееся по телу предвкушение, когда он задирает край твоей клетчатой юбки... Растекающаяся по телу боль, когда он кусает твоё бедро... Опьянение, когда он рассекает мертвенно-белые ключицы кинжалом и, когда ты, напрочь забыв о гордости, одариваешь его кожу поцелуями так, словно бы это заживляет раны — его кровь окропляет твой язык. Сглатываешь. Металлический привкус почти неотличим от привкуса крови живого человека. Смеясь, попутно снимая с оторопевшей тебя блузку, лишая остатков целомудрия и здравомыслия, Райто заявляет — твоё обращение будет быстрым. Звучит непохоже на правду. Но почему, почему это звучит непохоже и на обычную сластолюбивую ерунду, которую он шепчет тебе еженощно?.. Слизывая кровь, сочащуюся с твоего бедра, вампир умышленно задевает носом краешек нижнего белья. Целует снова, с твоего языка стекает струйка его собственной крови — всё кажется слишком красным, слишком влажным. Вонзиться зубами в бездвижную артерию на его шее тебе хочется уже сейчас. Ты не знаешь, что виной — обращение, возбуждение или раздражение... Неужели он теперь будет измываться над тобой целую вечность? Неужели это, помимо ревности и прочего вздора, его способ доказать привязанность?.. После этого заявления, в оранжерее не звучит ни единого слова. Это было намеренно. Чтобы закалить твою кровь, чтобы пробудить в тебе твою перерождённую суть. Препирательства иссякают, но это только до рассвета. С новым рассветом вы начнёте новое противоборство, уже не скупясь на фразы, увечья и ласки. Теперь, когда боль станет искусственной, как нити синтетической ткани, уступив место удовольствию — вы будете сшиты швом неразрывных уз.