Неоновые нити

      Старенькие электронные часы в углу рабочего стола приглушённо мерцали зелёным, бросая изумрудные блики на исписанную аккуратным почерком поверхность съехавших из высокой стопки бумаг. Трущобы Конохагакуре-Сити, мегаполиса, который никогда по-настоящему не засыпал, погрузились в плотную, почти осязаемую темноту.       Три ночи. Начало нового дня. Но Сакура всё ещё здесь — в тесной, едва освещённой подпольной клинике, где каждый звук казался слишком громким, а каждое движение — слишком тяжёлым. Двенадцать часов подряд вместе с Кацую они боролись за жизнь очередного пациента — незнакомца, чьё тело было скорее холодным лабиринтом из сплавов разноцветных металлов, переплетения проводов и самопальных имплантов со стёртыми заводскими номерами, нежели заботливо слепленным природой механизмом из мягкой податливой плоти.       Сакура зевнула. Предстоял последний, завершающий этап. Глаза, слипающиеся от перенапряжения и систематического недосыпа, едва держались открытыми. Под веками рассыпались искры — последствия дьявольского коктейля из нейростимуляторов и многодневной усталости, циркулирующего в её венах вот уже порядка четырёх месяцев. Боль нарастала, невидимые тиски плотнее сжимали голову. Очаги полыхающей мигрени резвились под подкоркой высокими приливными волнами, обжигая нездоровой пульсацией многострадальные виски. Сердце гулко грохотало, фиксировалась экстрасистолия. Руки дрожали. Зыбкий озноб покрыл лоб мелкими бисеринками лихорадочного пота.       Так и до кровоизлияния в мозг недалеко.       Впрочем, не лучший ли это исход для такой, как она?       Любому своему подопечному, демонстрирующему подобный перечень симптомов, Сакура настоятельно порекомендовала бы взять пару-тройку выходных: расслабиться, уделить время семье, найти какую-нибудь незамысловатую отдушину для вывода стресса. Может, пройтись по распиаренным малолетками бутикам, сходить на массаж, кардинально сменить стрижку; в конце концов просто потрахаться с первым попавшимся кавалером в охваченном неоновым безумием клубе, перед этим всосав для храбрости около десятка авторских шотов за обмызганной чем-то прилипающим ко дну рюмок барной стойкой.       Что угодно из разряда проявления любви к себе.       Увы, Сакура не была пациентом. Она — чёртов рак-отшельник. Пугливый страус, мягкий двустворчатый моллюск, угрюмо роющий глубины влажного чернозёма крот. Кто угодно на выбор. Она — загнанный в ловушку зверь, спрятавшийся глубоко в логове и скалящий острые клыки на любого, кто попытается вытянуть её наружу.       О, они пытались…       Наруто единственный, кто ещё не сдался. Этот парень вообще не склонен отступать, если что-то втемяшил в свою светловолосую черепушку. Хотя, после последней ссоры и грубого отправления на три весёлых буквы, всё же немного сбавил амбиции. Поутих. Может, дело в сломанном носу. А может, решил дать ей остыть? Неисправимый оптимист. Идеалист, которых поискать. Из тех бесящих до изжоги лучезарных добряков, солнечная улыбка которых прорывается даже сквозь пузырящуюся на разбитых губах кровь. Раньше Сакура была ему за это благодарна. Даже где-то равнялась. Сейчас же ей просто хотелось побыть в одиночестве. Глухом. Непроницаемом. Таком, чтобы постоянно зудящие над ухом друзья наконец оставили её в покое, засунув свою сентиментальную жалость себе же глубоко в задницу. Сакуре не нужно сочувствие. Не нужны слова успокоения. Не нужны советы. Не нужны все эти абсолютно полые внутри «как дела» и «ты ни в чём не виновата».       Ей вообще больше ничего не нужно.       К тому же, если так подумать, разве у других людей нет собственной личной жизни? Проблем? Неужели должность Наруто — лидера самого крупного в городе подпольного сопротивления деятельности Корпораций, не накладывает обязательства поважнее какой-то там погрязшей в прогрессирующей депрессии подруги детства?       Ну и неблагодарная сука же ты.       Как вы уже поняли, вместо терапевтического общения с друзьями Сакура Харуно предпочитает регулярно задерживаться на работе, избегая всех, кто может наступить на саднящие мозоли прошлого. Пашет, как бельгийская тягловая лошадь. Собственноручно разрушает связи. Помогает страждущим. Ломает в хрусткую стеклянную крошку чувства близких. Выслушивает нуждающихся; вытаскивает из расчёски целые пучки потускневших розовых волос. Участливо сочувствует обездоленным. Выпивает по бутылке вина в день; не менее четырёх раз за неделю остаётся ночевать в клинике, скорчившись на узком гостевом диванчике в приёмном отделении и укрывшись давно пришедшим в негодность медицинским халатом; топит себя в марком чувстве всепоглощающей вины; не смотрится в зеркала.       А когда она готовила в последний раз?       Кто его знает?       Пустые упаковки из-под лапши быстрого приготовления, сладостей и фастфуда, неустойчивой горкой нагромождённые поверх давно требующего выноса мусорного пакета, могли бы заставить десятилетнего Наруто Узумаки верещать от восторга, одобрительно вскинув большой палец вверх. Сакура из прошлого наверняка бы надавала нынешней Сакуре суровых затрещин, занудно причитая о вредности сублимированных продуктов и отсутствия в них очень важных для развития здорового организма микроэлементов.       Ага-ага, как же хорошо, что нынешней Харуно насрать. У неё нет времени стоять у плиты. А ещё загружать посуду в мойку и хоть что-то делать по дому.       В пекло.       Она до зубного скрежета стискивает челюсти, мысленно отчитывая себя за слабость. В особенно унылые безрадостные часы в ней снова просыпалась та маленькая глупая девочка, которая роняла бесконечные крокодильи слёзы по любому поводу и ждала, что кто-нибудь обязательно решит все её проблемы, пока она отсиживается, сжавшись в жалкий трусливый комок.       Отвратительно.              Нельзя раскисать. Особенно сейчас, когда от неё зависит чужая жизнь — перед ней лежит живой человек, погружённый в глубокий медикаментозный сон, и кроме неё ему никто не сможет помочь.       Уже некому.       Больше некому.       Сакура прикусывает нижнюю губу, прогоняя подступившие слёзы. Нос издаёт громкий шмыг. Нет. Поплакать можно потом. Когда закончит. Сколько угодно. Хоть все глаза выплакать, промочив подушку насквозь. А пока нужно продолжать работу. Любой ценой.       — Кайцую, просканируй повреждения левой височной доли.       — Есть! — Миниатюрный биокибернетический слизень выпустил тончайшие усики-манипуляторы, осторожно проникая в мышечные ткани и собирая необходимые данные. Нежное голубоватое свечение ядра в центре полупрозрачного студенистого тела остро подчеркнуло неестественную белизну синтетической кожи пострадавшего. Если бы не её решительность и своевременная поддержка товарищей, он бы умер ещё десять часов назад.       Ну, или впал в апгрейд-ломку, вызванную критической перегрузкой центральной нервной системы.       Взгляд Сакуры, снова излучающий твёрдость, скользил по витиеватым линиям повреждений, выведенных Кацую на гибкий голографический дисплей, парящий над операционным столом. Изломанные кривые некупированных аномалий — не просто вызов, требующий особого мастерства, а настоящая проверка на прочность всех её годами формировавшихся навыков. Если она не справится — это будет горькой насмешкой над памятью шишо.       Она уверенным движением приложила ладони на оголённый мужской торс, откинув в сторону сомнения. Микроскопические наноботы послушно двинулись к требующим вмешательства участкам, залатывая мелкие ссадины по пути.       Конечно же, что-то было обязано пойти не так.       Сигнатуры и биохимические графики разом обратились неразборчиво фонящими кляксами. В голове пронзительно зазвенела шипящая какофония электромагнитных помех. Едкий желудочный сок подкатил к горлу — нейро-комм-модуль не справился с объёмом данных, выдав ошибку.       Перед лицом Сакуры замелькали быстро сменяющие друг друга тревожно мельтешащие экраны. Девушка покачнулась, хватаясь пальцами за первую попавшуюся под руку опору — ею оказалась допотопная капельница. Облезлая железная стойка, испещрённая бурыми пятнами ржавчины, пронзительно чиркнула заедающими колёсиками по серому кафелю, сдвигаясь с места и с силой врезаясь в стол. Мелко задребезжало хрупкое оборудование. Тело пациента опасно покачнулось. Ноги ослабли. Вот-вот упадёт.       — Шаннаро! — голос хрипит. На корне языка привкус рвоты. — Мне нужна инъекция Вигор-Пульса. Срочно. — Тонкая автоматическая игла беспрекословно вонзилась в дельтовидную мышцу.       Один. Два. Три. Четыре. Пять…       Десять.       Сакура с облегчением выдохнула. Организм вновь наполнялся силой. Ломка отступала. Разжимала стальную хватку. Давала временную свободу.       Окружающий мир привычно изменился: стал резче, ярче, контрастнее. Сердцебиение выровнялось, сознание ускорилось — исчезла мутная белёсая пелена перед глазами, очертания предметов обрели былую чёткость. Органы чувств обострились — звуки улицы доносились до слуха даже сквозь толстые перелёты бетонных стен; цветовые пятна предметов распустились градиентами совершенно неожиданных тонов; лекарственный запах клиники въедливо щекотал обонятельные рецепторы. Резкий шлейф фенола, спирта и других обеззараживающих средств кружил голову. Сакура даже могла почувствовать резиновую горечь сгоревших схем, исходящую со стороны подпольщика.       Больше всего на свете хотелось лечь, растянувшись на полу. Или диване. Да где угодно, лишь бы принять горизонтальное положение.       И наблюдать, с упоением смакуя эйфорию опустошённого сознания.       Смотреть, наслаждаясь многослойностью воздуха; живым, объёмным, громким миром, наконец переставшим вызывать отвращение. Любоваться невероятной красотой загадочно извивающихся по углам теней. Глупая счастливая улыбка тянула вверх уголки пересохших губ. Уверенность в собственных силах крепла, вторя заполошному биению пульса и вытесняя прочь щерящуюся острыми гранями тревогу.       Казалось, что в эту самую минуту Сакура способна на всё. Никто не сможет её остановить. Любое желание — закон. Любая прихоть — правило. Крепло ощущение, что она вот-вот ухватиться за скользкую нить смысла. Нащупает фундаментальную проблему общества, сформулирует решение.       Она…       С трудом сосредоточившись на хвосте ускользающей реальности, Сакура ущипнула своё запястье, оставляя на нежной коже бледный след, уже наливающийся багрянцем.       Немного помогло.       Сакура слишком хорошо знала цену своего решения. Своего безумия. Своего поражения. Своего самого крупного изъяна.       Тут нет поводов для гордости.       Прозвучит до абсурдного иронично, но единственный приличный медик во всей этой чёртовой дыре добровольно подсадила себя на иглу зависимости.       И теперь никак не может с неё слезть.       После смерти Цунаде, её наставницы и сенсея, поток тех, кто искал спасения, вырос в разы. Люди приходили в клинику, как к маяку последней надежды в этом огромном безумном городе, где технологии спасали и губили одновременно. Нагрузка неминуемо росла, вместе с ней — количество нейростимулирующих инъекций. Организм сопротивлялся, толерантность повышалась. В последнее время эффект ускользал быстрее, уступая место головным болям, нервозности и постоянному внутреннему напряжению, грозящему рано или поздно вылиться во что-то опасное.       Сакура боялась.       Боялась, что этот способ функционирования на грани возможностей скоро перестанет работать и тогда не останется ничего, что удержит её распадающийся разум.       Но пока этого не произошло. Нужно сделать всё возможное для других.