Кодове имя — «Соблазнитель»

      Вывернув на подъездную дорожку, Хисын выкрутил руль, и Феррари, сначала зарычав двигателем, выехала прямо к главному входу, усеянному яркими вспышками света. Он знал, что не должен был привлекать к себе внимание, но дешёвый пафос на корпоративные деньги, счёт которым он совсем не вёл, казался слаще любой награды, которую он только мог получить за свою службу. Когда Хисын, выждав секунды, вышел из автомобиля, пальцами разглаживая лацкан пиджака и ладонью поправляя зачёсанные волосы, он заметил, как каждый третий взгляд будь то юной или уже средневозрастной дамы ложился на него оценивающе, в то время как мужчин интересовала только машина.       Хисын выпрямился, замирая у красной дорожки, растелившейся прямо у его ног, а после, подбросив брелок от машины, передал ключи ловкому обслуживающему, бросив мальчишке вслед каноническое и заезженное «смотри, не поцарапай». Становиться сенсацией здешнего высшего общества было его меньшей задачей, но отказать себе в простых людских удовольствиях Хисын совсем не мог себе позволить. Было что-то чарующее в женских взглядах, девичьих неосторожных вздохах в его сторону и лёгких попытках совсем неловкого флирта, чем Хисын, не испытывающий к ним ни грамма интереса, только улыбался им, обнажая зубы, зная, что вскоре он станет за этим скучать. Мужчины здесь совсем же не обратили на него внимание, куда интереснее им было узнать размер его капитала, хранившийся, как стоило им предполагать, в иностранном банке, а так же пагубные привычки сорить деньгами, тотчас делавшие из Хисына ненадёжного делового партнёра. Как быстро ни было, Хисын точно знал, что живёт один раз, потому растрачивать деньги — да ещё и не собственные — приносило ему только радость.       Он продвигался вперёд, и каждый его шаг излучал уверенность настолько лёгкую и чарующую, что тоненькие девичьи ножки подкашивались, и юные особы млели, а их благоверные мама́ шептали им на ухо лестные комментарии в сторону Хисына, всё говоря, что подобный молодой человек сыграл бы для них хорошую партию. И все благополучно закрывали глаза на то, что здесь и сейчас Хисын был для них совсем незнакомцем. Подобным остаться и было его задачей на вечер, но Хисыну, точно знающему, какое впечатление он справлял на людей, это совсем не составляло труда.       Красная дорожка под его ногами будто пищала от каждого шага, Хисын подобной мысли только лукаво ухмылялся так, чтобы всё ещё сохранять общее впечатление загадочного плейбоя, примерять не себя которое ему уже удавалось несчитанное количество раз. Стоявшие у входа мужчины — глупые амбалы, никогда не способные мыслить за гранью простых указаний, — раскачивались с ноги на ногу, оценивая Хисына, и глупый вид раздумья ложился на их лицо. Хисын тогда здраво посчитал, что нельзя замаскировать простую людскую тупость за мышцами, и оказался безапелляционно прав. Он застыл напротив ограждения, представившее собой только провисший бархатный канат, свисающий с золотых шестов, не дошедших Хисыну и до пояса, а после один из громил, не поднимая взгляда из-под тёмных непроглядных очков, прочистил горло.       Замерев и выровняшись, чуть пристукнув каблуками туфель, Хисын сразил их осторожной улыбкой. Он прошептал им что-то несуразное в духе «Куда же делись мои манеры», а после рука скрылась во внутреннем кармане пиджака. Он вытянул белёсый конверт, а после, рыская пальцами, достал и приглашение, золотой каймой заблестевшее в бликах света, падавшего с разных углов. Хисын назвал своё имя, а после, не теряя того обаяния, которым обладал, зажав между указательным и средним пальцем бумагу, протянул приглашение одному из охранников.       Громиле понадобилось время чтобы пораскинуть своими небольшими мозгами, никак не компенсируемым количеством нарощенных мышц, а после другой — от него совсем не отличающийся — сверился со списком. Хисын не нервничал, когда они, недалёкие идиоты, бросали на него оценивающие взгляды, недоверчиво предполагая, когда же он сломится. Их маленькими умами совсем не овладевала мысль о том, что правки в список приглашённых гостей были внесены ещё задолго до того, как тупоголовые получили свою работу.       Вся эта вакханалия кончилась совсем поспешно, когда чужой недовольный голос послышался у Хисына из-за спины, и сливки избалованного общества пожаловались, что совсем устали ждать. Ещё раз окинув Хисына взглядом, охрана только недовольно хмыкнула, а Хисын им обворожительно улыбнулся. Канат отцепили, и Хисыну открылся проход. Его приглашение — сто процентную подделку — ему вернули обратно, не найдя изъяна.       Самодовольный и мысленно самоудовлетворённый Хисын шагнул вперёд, осторожно оставив одному из громил-идиотов постукивание по плечу на память. Хисын совсем не переживал: с их умственными способностями об его существовании они, как аквариумные рыбки, забудут через неполный час, а потому отказывать себе в веселье совсем не было повода.       Головорез только буркнул вслед что неразборчиво, но Хисын уже не слушал. Он зашёл в особняк, просочившись в обвитые золотой каймой двери, и всё вокруг своей пестротой, развращённостью и пошлостью безвозмездно его окутало. Хисын остановился точно посреди прохода, ещё не преодолев и половины пути, и всё для того, чтобы, разровняв руки по швам, блаженно запрокинуть голову и жадно вздохнуть. Он желал впитать в себя всю эту атмосферу: сумбур, сумятицу, пошлость и разврат, скрытый за приличиями высшего света в той клоаке, где они все терпели присутствие один другого и фальшиво улыбались, обсыпая порицаниями вслед. По этому нельзя было не соскучиться. Давно у Хисына не было ничего подобного.       — Ты бы выбрал ещё большее заметную машину, — голос вибвался точно ему в ухо. Сонхун говорил в наушнике, и сарказм в его голосе был нескрываемый.       Хисын не дрогнул, но усмехнулся. В окружавшей его атмосфере это совсем не выделилось. И тогда же Сонхун, не стоявший рядом с ним, но видевший всё и точно всем своим существом остававшийся рядом, в былой манере договорил:       — Как насчёт ярко-зелёного Ламборгини на следующий раз?       — Это уже будет дело другого случая, — хмыкнул Хисын, — если выпросишь увеличить бюджет.       — Мечтай дальше, — недовольно кинул Сонхун, и Хисын мог представить, с каким лицом тогда, выровнявшись у монитора, сидел его связной.       Он оставил Сонхуна без ответа, находя в этом некоторое садистское удовольствие, когда связной бесился и продолжал ронять колкости вслед. В конце концов, их связывали долгие часы совместной службы, и знать Сонхуна Хисыну удавалось ещё с тех пор, как он, поддавшись вербовке, остался стажёром. И хотя Хисын подозревал о наличии потенциала у ещё тогда заурядного Сонхуна, тривиальные навыки совсем себя не оправдали, а базовая подготовка забылась так же скоро, как его усадили за монитор компьютера для слежки за бесчисленным количеством датчиков и карт.       Связным Хисына Сонхун стал не сразу: прошло долгое время и две проваленные миссии, прежде чем начальство усомнились в компетентности Ким Сону, совсем не оправдавшего общие ожидания. С того момента знать участь бывшего помощника Хисыну не представлялось возможным, информация хранилась под строжайшим секретом, но Хисын и без того знал, что бывший агент хорошо зажил на Сицилии, сменив имя и соврав в документах про свой настоящий возраст. Вот она — постоянная жажда казаться молодым, так присущая молодому поколению, которую Хисын, не слишком старший, всё же не понимал.       На памяти Хисына, первое время он был с Сонхуном строг. Отвергать помощь, огрызаться и постоянно отключать наушники в надежде заткнуть посторонний голос — всё это тогда было слишком сильно в его стиле, что сперва он даже не осознавал. Депрессия, подстрекаемая экзистенциальным кризисом, отыграла бо́льшую роль, а все вокруг только списывали на раздражительность. Но потом прошло время, и Сонхун, постоянно говоривший что угодно, бросавший колкости в ответ его колкостям, перестал надоедать. Теперь в минуты отчаяния и скуки, которую ему постоянно навевало стратегически необходимое ожидание, он просил Сонхуна рассказать хоть что-нибудь. И Сонхун рассказывал, начиная последними новостями, заканчивая хронологической последовательностью всех собственных похождений.       Хисын теперь знал порядковый номер и имя каждого бывшего, а после собственного отслеживания в голове хранил и адреса каждого из них. Последним оказался баскетболист австралийском лиги, и катись оно всё в сточную канаву, Хисын так и не мог знать, что тогда Сонхун нашёл в этом Джейке. Даже имя, казалось, у него было, как у подкаблучника, и таким же подкаблучником он и остался, изменяя налево и направо, пока ближайшим рейсом после окончания Лиги не укатил обратно за Атлантику, оставив для Сонхуна только воспоминания о хорошем сексе.       Не врал бы Хисын, говоря, что не знал и всех похождений Сонхуна. Иногда откровенность связного должна была быть его недугом и проклятием, но со временем чувствовавший себя слишком уверенным с Хисыном, Сонхун больше не мог остановиться и выдавал всё подчистую, не выставляя барьеров. И о боги, как на самом деле было велико его удивление, когда Сонхун совсем не нарочно (он точно делал это специально) проболтался, что научился делать глубокий минет! Хисын тогда вспыхнул и неудачно заёрзал на месте, чуть не подорвавшись со стула — и всё это в присутствии покойной королевы Англии! Пущим унижением тогда было уходить с похорон со стояком и вскипевшим воображением. Мало стоит говорить, что того дня миссия была не завершена, и Хисыну, не любившему сорить, приходилось разгребать последствия самостоятельно.       Теперь Сонхун, воочию с которым они виделись по завершению каждой миссии, встречаясь в главном офисе, но в самом деле для Хисына — привычный голос в голове, стал неотъемлемой частью его работы. Отказаться от помощи теперь определённо значило ставить палки самому себе в колёса, а Хисын не был дураком, чтобы из-за собственного эгоизма, признавать которого ни у кого не хватает смелости, на кон ставить государственную безопасность. И не будь он заядлым трудоголиком и педантичным параноиком, ему бы удавалось отделять работу от остальной жизни. Но так как подобным даром Хисын наделён не был, работа непременно приравнивалась к слову «личная жизнь», а потому присутствие Сонхуна в ней оставалось неотъемлемым. Всё это в какой-то степени ему самому казалось совсем комично, но Хисын после называл это не пороком, и на недолгое время это давало сил продолжать. В конце концов, работа у него всегда была нервная и не давала спуску.       Оказавшись в особняке и осмотревшись, Хисын усмехнулся собственным мыслям. Вычурная похотливость — ничего более. Каждая деталь пыталась прокричать в лицо, что у владельца полно денег, и он совсем не презирает их тратить. Чего только стоила мраморная статуя в натуральную высоту, стоявшая точно посреди широкого зала — там, откуда в обе стороны лестницы расходились по бокам, выводя на второй этаж. Вот только Хисыну всё думалось, что статуя непременно пыталась льстить хозяину, и либо скульптор был слишком влюблён в старика, либо, умирая от комплексов, старик сам попросил сделать достоинство статуи таким, что нельзя было не смотреть. Эти огромные яйца, выпирающие из штанов, будут ещё долго мерещиться Хисыну.       Он и без того знал, что простоял на месте дольше положенного. Остаться там значило бы навести на себя скуку и чужое внимание. И катись оно всё в задницу, Хисын знал, что справится с этим, ему просто не желалось удручать себя чем-то подобным, точно зная, что навыки ближнего боя ему ещё понадобятся, а вот так растратить их на что-то настолько незначительное — затея доподлинно глупая и скудная, что даже думать о ней заставляло Хисына поёжиться.       Надеясь слиться с толпой, собравшей в себе не только сливки общества, а и его самые гнусные пороки в обличии богатых девушек и парней, не знавших ничего, кроме количества нулей на счету папаши или папика — кому как угодно, — Хисын ступил вглубь зала, в котором, ограждённом прислугой и охраной, и собиралось главное действо вечера. Банкет растягивался у самой дальней стены и собирал совсем немного внимания, куда большей популярностью пользовались хмурые официанты, снующие туда-обратно с подносами с шампанским и виски, а также лёгкой закуской, преподносимой к ним. Всех их, несчастных, отталкивали и отгоняли как только те переставали нести в себе пользу, и, только прижимая к груди круглые матовые подносы, они медленно самоудалялись, шёпотом под нос бросая проклятья. Хисын полагал, что был бы он на их месте, не стал бы терпеть и давно оказался за решёткой за разбитый нос чеболя, но так как социальная иерархия и то, что ещё можно было звать бюрократией, подняло его в статусе на несколько ступеней подряд, Хисыну приходилось сдерживать все до единой подобные мысли и бить только тогда, как этого требовала ситуация и самооборона. В конце, он был не преступником, а агентом спецразведки; закон должен был иметь для него хоть какую-то силу.       Хисын шёл по залу, и от вычурности всего происходящего его воротило. Портреты на стенах смотрели на него с усмешкой, на что подобной он отвечал им в ответ, а после придвигался к стенке, покоясь в её тени, размеренно обхаживая просторное помещение, неторопливо оценивая обстановку. Он плыл в толпе, становясь её частью, здоровался с людьми, его совсем не знающими, и он не знал их в ответ, но точно был уверен, что ввиду привычки, все они поздороваются с ним, мгновенно поднимая в статусе в глазах других, кого он не удостаивал внимания.       Хисын подхватывал бокалы с подносов официанток, осторожно улыбаясь им в благодарность, а после предлагал один незамужней девушке, всё не осмелившейся к нему подойти. И так продолжалось по кругу, пока не заставило Хисына осознавать, что почти каждая из них немного захмелела и больше не могла держать язык за зубами. За недолгие полчаса он и Сонхун, постоянно подслушивающий, получили три признания в симпатии и четыре попытки узнать, кем же Хисын был в самом деле. Представляться юным барышням приходилось Пак Джеем — бизнесменом из-за границы, торгующим недвижимостью в Штатах. Пак Джей был личностью совсем выдуманной, собранной Сонхуном из образов его одногодок, выпустившихся из экономической школы с купленным дипломом на деньги псевдо опекающих родителей.       Юные дамы только млели перед ним, а после вели себя одна, подобно другой: кокетничали, строили глазки, притворялись дурочками, а после поправляли перья в своих причёсках. Внезапно вернувшаяся в высший свет мода пятидесятых здесь совсем не уживалась, но каждая из присутствовавших считала собственным долгом доказать обратное, а потому носила несуразные перья и шали. Элегантность, как справедливо казалось Хисыну, оставалась только в кружевных перчатках, и даже этому он находил практическое применение: не так отвратно было целовать им руки на прощание, когда он, неизменно занятый для них всех, находил предлог удалиться.       После пятой дамы и остроумного комментария Сонхуна ей вслед, Хисын отошёл на второй план, более не желая попадаться чужому взгляду. Он осторожно стоял в стороне, придерживая бокал с выветрившимся шампанским в руке и постукивал по хрусталю пальцами, а после расхаживал из стороны в сторону, рассматривая портреты семьи и усмехаясь подобному нарциссизму. Из всего этого сумбура внимания стоила только младшая дочь и теперь, как сложились обстоятельства после внезапного отказа от семьи старшей дочери только ради единого желания улететь через Атлантику и посвятить себя науке, единственная наследница многомиллиардной франшизы. Мало кто мог похвастаться ста двадцати миллиардным капиталом — и это в восемнадцать юных лет! В конце концов, Хисын предполагал, что вскоре девушка приумножит собственное богатство, найдя в подобных кругах человека, согласившегося её обеспечивать — настоящего подкаблучника и папика, не жалеющего денег, только бы избалованная девчушка была рада.       По прошествии долгого и изнурительного часа после собственного прибытия и ещё одной пошлой истории Сонхуна, основанной на реальных событиях его университетской взбалмошности, Хисын видел во всём гнусную скуку: в танцевальных движениях певицы, в её лёгком джазе, даже в шампанском, которое толком и не пил. Дорогое, оно всё было совсем безвкусное.       Собственный покой он находил в тени той самой статуи, всё навивавшей ему противоречивые мысли, и тот задумчивый вид, ложившийся на его лицо, был ничем большим, как попыткой спрятать скуку за серьёзностью и немо помогать делу, заставившему Хисына оказаться в этой ситуации.       — Не сутулься, — раздражённо рычал Сонхун ему в ухо.       — Даже моя мама не настолько придирчива, — всё так же, как и прежде усмехался Хисын и только тихо хмыкал. Улыбку он прятал за бокалом шампанского, от которого отпивал пущие капли; они приятно щипали язык.       — Не сомневаюсь в госпоже, — протянул Сонхун, и Хисын точно знал, что тогда тот закатил глаза.       — Ей с тобой не сравниться.       — Не думай, что я переживаю за тебя. Ты закрываешь мне обзор.       Сонхун саркастически растягивал интонации, и Хисыну подобное поведение связного всегда нравилось. Сонхун не оставлял ему выбора, и когда связной снова протянул «не препирайся», Хисын всё же раскачался с ноги на ногу, разминая затёкшие конечности, а после выровнялся, пристукивая каблуками туфель и опуская полупустой бокал на уровень талии, неправильно придерживая тот двумя руками: одной за ножку, другой — за дно хрустальной ёмкости.       — Покажи мне ту дверь, — командовал Сонхун, и всего ненадолго Хисын ему это разрешал.       Он бегло просканировав помещение взглядом, отсутствие деталей в командах Сонхуна заставляло его выдумывать их самостоятельно и мысленно раздражённо бубнить, что у него нет плана здания перед глазами. Сфокусировав взгляд на одной из дверей, рядом с ней стояли высокий охранники — несколько поумнее тех громил на входе, как, к собственному удивлению, заметил Хисын, — он только безумно хмыкнул собственным мыслям, а после развернулся совсем в противоположную сторону. Дверь, ведущая в каморку, не охранялась.       — На три часа, Хисын, — Сонхун только раздражённо тянул его имя, а сам Хисын дразнился. Человеку его профессии подобные шалости были запрещены, но он всё не мог находить себе поводов к отказу, раз всё равно делал свою работу как полагалось хорошо.       — Хорошо, поворачиваюсь, — размеренно сказал он. Улыбка растянулась у него на лице.       Дразнить Сонхуна — сплошное удовольствие.       Раскачиваясь на месте и принимая вид человека совсем заскучавшего, Хисын, поднося бокал ко рту, повернулся в нужном направлении. В ответ Сонхун только буркнул саркастичное «спасибо», а после добавил совсем не сдержанное «не напивайся», действовавшее на Хисына в самом деле отрезвляюще. Пока Сонхун занимался своей работой, понятия о которой Хисын никакого не имел, а он только осторожно пил, поворачивая нагрудную камеру в нужные направления и сканировал взглядом толпу. Он встречался взглядом с девушками, разговаривать с которыми — о боги, какое счастье! — ему ещё не представлялось и не представится вовсе благодаря их несуразным мама́, торопивших к тому, кого в самом деле считали хорошей партией. В конце, даже это Хисыну наскучило, и тот дешёвый флирт, которым он наделил каждую, осмелившуюся задержать на нём взгляд, осточертел и ему самому.       Загнанный в угол стратегически необходимым ожиданием, он скучал, а Сонхун был слишком занят, чтобы повеселить очередной несуразной историей из его жизни. Чем закончилась предыдущая, где тогда ещё молодого и зелёного первокурсника Сонхуна закрыли наедине с соседским парнишкой, Хисыну так и не удавалось знать, но раз Сонхун начал рассказывать, то подробности того вечера, непременно, должны были быть пикантными.       Всё скучая рядом со статуей, так отчаянно пытаясь не думать о тех огромных яйцах, постоянно то и желавших мелькнуть у него перед взглядом, Хисын, осознавший, что нагрудная камера больше Сонхуну нужна не была, монотонно осматривал входивших в зал. Новоприбывшие не останавливались, только наспех кидали купюры обслуживающему персоналу для того, чтобы те сами отнесли их в сундук с фотографией бедных африканских сироток, ради которых и был устроен этот псевдо благотворительный вечер. На самом деле, о сиротах никто и не думал; Хисын и вовсе ставил под сомнение их существование, как таковое.       Он всё скучал и скучал, да умирал со скуки настолько, что бокал в его руке медленно опустел. Хисын вернул его проплывающему мимо официанту, бережно опустив тот на поднос, а когда осознал, что руки его освободились, ненадолго совсем не знал, куда их деть. Хотелось поскорее закончить со всем этим, приступить к главному, но всё подпольное действо ещё не началось. В конце концов, глупо было полагать, что миллиардер и филантроп в формальном смысле этого слова станет проворачивать свои грязные делишки сразу после начала организованного вечера, так громко названного благотворительным.       И катилось бы оно всё к чертям, Хисын хотел бы кончить всё это прямо сейчас, лишь бы вместе с тем кончить и собственную скуку, но не мог. Голос в голове, славное имя которому было Сонхун, всё ещё напоминал о том, что поставщики приедут через двадцать минут, а пока, хотел Хисын или нет, ему придётся делить своё одиночество с большеяйцевой статуей. Преувеличенное достоинство её Сонхун также не смог не заметить.       Хисын не искал себе развлечения. И убеждал себя в этом каждый чёртов раз, когда нарочно засматривался на молодую даму, обворожительно легко улыбался ей и видел, как та неторопливо млела. Только большего развлечения он находил, когда появлялись девушки более толстокожие и следовало приложить усилий, чтобы в конце заставить её обернуться. Все они для Хисына не имели никакого значения; они даже ему не нравились, но вот бунтарский дух и заскучавшее сознание продолжало радовать немного завышенное чувство собственного достоинства. В конце, из присутствующих только Сонхун знал, чего он в самом деле стоил.       Когда перед взглядом скользнула фигура, замерев там — в проходе, все не вливаясь в в общий поток людей, — Хисын испытал колкое разочарование. Девушка на портрете была значительно красивее, да и эти дурацкие перья её совсем не красили, делая похожей на чёртового павлина. В этом доме, что все умом двинулись за собственным нарциссизмом, что не знали, как художники и скульпторы пытались им льстить? Девушка замерла в проходе и, прижимая клатч к животу обеими руками, осмотрелась. На её лице заиграла непонятная Хисыну улыбка, и то, как скривились тонкие губы, только вызвало в нём отвращение.       Чем бы всё это в самом деле ни было, Хисын чувствовал, что у него совсем не оставалось выбора. Он выровнялся и, протянув руку к лацкану, расправил сперва его, а после выровнял и галстук-бабочку. Тогда голос Сонхуна пробрался в сознание едким отрезвляющим воздействием:       — И куда ты собрался?       — Дочь хозяина пришла, — коротко ответил Хисын, а секундой погодя подхватил у официанта ещё два бокала шампанского. В этот раз жидкость была темнее по цвету, и Хисын, не знавший в алкоголе ничего, кроме того, что тот иногда был вкусный, совсем не знал, что бы это могло значить. — Я поговорю с ней, эти дурочки любят выдавать нужную информацию, если к ним найти подход.       — У тебя не так много времени, — нарочито хмыкнул Сонхун, словно пытался осудить. — Твой «хозяин», как ты его называешь, скоро пойдет встречать гостей.       — Не переживай за меня, — хмыкнул Хисын. — Разве я хоть раз проваливался?       — Если не брать тот случай в Милане и исключим твой фееричный провал в Мексике, то нет, — саркастично тянул Сонхун, и Хисын в этом видел привычную манеру, за которую его связной ему так и нравился, — ни-ког-да, — разбивая слово на слоги, закончил Сонхун.       — Засранец, — не испытав досады, фыркнул Хисын, а Сонхун только рассмеялся.       — Всегда к твоим услугам, — все в той же манере, как и ранее, закончил Сонхун, и Хисын в поспешном жесте сорвался с места, когда связной нарочито угрожающе закончил: — Только посмей выключить наушник, и я сдеру с тебя шкуру.       — Давай начнём с одежды, — зазодоренно усмехнулся Хисын и спрятал улыбку, когда понурил голову. Ноги пронесли его через половину зала.       — Вот уж что, — пробубнил Сонхун, и тогда Хисыну удавалось знать, с каким выражением лица тот замер у монитора.       — А теперь, будь добр, заткнись, — уже подходя, буркнул Хисын, на что сразу же получил ответ:       — Ты избавишься от меня только в твоих сладких снах.       Хисын ничего не ответил, зная, что если сделает так, его либо раскроют, либо посчитают, что со скуки и алкоголя уже давно мозги съехали набекрень. Он проскользнул через толпу, снова пожимая руки людям, которых не знал, и осторожно улыбался их жёнам — с замужними дело иметь было куда проще; они-то всегда явно давали понять, если хотели залезть ему в штаны и не шли на глупые уловки.       Он остановился напротив девушки, тогда их разделило всего два шага, но она, повернула голову, самонадеянно давая всем любоваться её профилем, на деле же только хвастаясь недавно сделанной ринопластикой, так и не превратившей её в куклу. Хисын знал эти игры. Скудное девичье рассуждение этого общества и их невеликие умственные способности заставляли каждую из них считать, что они непременно представляли собой центр вселенной, вокруг которого всё должно было крутиться. Но вот незадача: прямая и единственная наследница человека, устроившего всё это, нужна была она одному Хисыну.       В этом он нашёл свою удачу.       — Мадам, — окликнул он, и девушка сначала сделала вид, что не услышала, заставив Хисына повторить. Непривычное обращение привычно звучало у него на губах, потому что он всё ещё помнил, что должен был играть роль инновационного бизнесмена, прожившего в Штатах настолько долго, что уже и забывшего местные обычаи.       — Что же, я не жената! — поворачиваясь, кокетливо сказала она, а когда присмотрелась к Хисыну и в её взгляде появился удовлетворенный заинтересованный блеск, она ещё раз сделала акцент на собственном статусе: — Не жената.       — Мои извинения, — будто бы сконфуженно, однако видя в этом хорошо рассчитанное поведение, Хисын склонил голову в извинении.       — А вы… — протянула она, так и не сумев закончить вопрос. Приличия ей подобное позволяли, а вот отсутствие желание и завышенное эго, делающее её в собственном создании центром вселенной — нет.       — Куда же делись мои манеры? — всё в прошлой интонации продолжил Хисын, отыгрывая собственного персонажа сильнее, чем, в самом деле стоило. И катись оно всё в сточную канаву, именно это справляло на эту недалёкую простушку, которую выростили в высшем обществе, сногсшибательное впечатление. Какая же она тупица!       Он немного рассмеялся, и девушка улыбнулась ему в ответ. То, что надо! Только после он представился, голосу придавая акцент:       — Пак Джей.       Хисын склонился перед ней, а после, как выровнялся, протянул бокал. Девушка приняла его, и все только ради того, чтобы вскоре протянуть руку ему в ответ. Мысленно скривившись и закатив глаза, зная, что запертый в офисе Сонхун потешался над ним, Хисын притянул её ладонь к губам и оставил лёгкий поцелуй на костяшках. Девушка идиотично хихикнула. Какая же она недалёкая!       — Им Минхи, — представилась она, а Хисыну и не нужно было знать. В его голове роились сведения с самого начала её недолгой жизни, да настолько подробные, что он знал цвет её нижнего белья и мог угадать, какое было надето в этот вечер. Хисын ставил ставки на вычурное красное, кружевное.       — Вы чудесно сегодня выглядите, — говорил Хисын и внутренне кривился. Врать так явно ему, на его памяти, ещё не удавалось. Кроме собственного завышенного самомнения, Минхи была слишком заурядна.       В ответ она покраснела, а после свободной рукой убрала прядь тёмных волос за ухо. Девушка опустила взгляд, носком туфли заковыряв пол, а после это до безобразного глупое выражение застыло на её только недавно оправившемся от операций лице. Папаша только влетел на круглую сумму, а дочь так и не стала незабываемой красавицей. Что же, богатые и недалёкие отростки для того и нужны, чтобы тянуть с их родителей деньги.       — Вы не кореец? — отпивая предложенное шаманское, заинтересованно спросила она.       — Вы хорошо разбираетесь в людях, мисс, — всё продолжая держать образ, услужливо ответил Хисын.       — Что вы, — рассмеялась она, и хохот её был настолько противный, что Хисына чуть не вывернуло. Сонхун в наушнике засмеялся в ответ. — Вы слишком сильно себя выдаёте.       — Вот как, — поддерживая Минхи, обаятельно улыбался Хисын. — Мой отец, чистокровный кореец, вот уж что поделать, влюбился в иностранку. Меня долгое время не было на исторической родине, привычки забываются.       — Что вы, Джей, — протянула она его фальшивое имя, а после остепенилась, когда сказала: — Могу же я звать по имени?       Хисын не ответил сразу, он ненадолго усомнился в собственных былых суждениях. Её невеликий ум смог спланировать что-то не настолько заурядное, как прежде. Всё это разбилось, как только она снова засмеялась своим противным смехом.       — Да она по уши в тебя втрескалась, обольститель! — в ухо рассмеялся Хисыну Сонхун, и от неожиданности Хисын чуть не дёрнулся.       «Чёрта с два!» — подумал он и мотнул головой.       — Нет, ну ты правда только посмотри, как бегают её глазки, — продолжал Сонхун и смеялся. Хисын представлял, с каким лицом тогда сидел связной у монитора.       — Да, — выдохнул Хисын, ещё не совсем зная, отвечал он подобным тоном Минхи или Сонхуну. Скорее всего, обоим одновременно.       — Я так рада вас повстречать, — призналась она, не скрыв восторга. — Мне всегда нравилось узнавать людей нездешних, — в своё объяснение тянула Минхи, и хотя Хисын улыбался ей так же обворожительно, как и раньше, глубоко в душе он испытывал одно только отвращение.       — Я много путешествовал, — признался Хисын, и в этом была правда. Катись оно всё к чертям, нужно же было выведать у этой дуры хоть что-то! — Вы бывали за границей?       Хисын спрашивал прямо, а недалёкая девушка только смеялась, пряча улыбку за перчаткой. Хисын тогда благодарил всех ему известных богов за то, что общество выработало в ней подобную привычку, потому что видеть это ещё раз сил у него бы не хватило. Он рассуждал, что более нелепой улыбки видеть ему ещё не представлялось, а то, что он видел перед собой тогда, казалось ещё хуже того, о чём он только мог думать. Чёртовы нарциссы и самолюбовальщики вместо льстительных портретов должны были вешать зеркала.       Девушка раскачивалась из стороны в сторону, а после, кладя свободную руку на грудь, поглаживая тяжёлое колье, она посмотрела Хисыну в глаза. Минхи медлила с ответом, и Хисын знал эту игру. Совсем неоригинально и вычурно.       — Мой отец брал меня с собой несколько раз, — наконец сказала она и покачала головой. Хисын тогда отметил, как глупо при этом качались перья у неё на голове. Чёртов павлин!       — Вы, наверное, много путешествовали с ним, — говорить с акцентом казалось Хисыну пыткой, но он справлялся. Нужно было быть правдоподобным Пак Джеем, что бы это в самом деле не значило.       — Только несколько раз, — вкрадчиво, как казалось только ей, тянула Минхи. — В последний раз мы были на Ближнем Востоке. Незабываемое путешествие. Жизнь там настолько отличается, что люди вызывали у меня грусть. Папа всё время работал там, а я коротала время в городе, — она продолжала говорить, и Хисын продолжал предпринимать попыток чтобы не скривиться. Она остановилась и сперва напустила на себя задумчивый вид, а после, осмотревшись, будто не выдавала подноготную отца с потрохами, глупо хихикая прошептала Хисыну: — Скоро я стану наследницей крупного капитала. Папа обещал найти инвесторов и единомысленников, закрыть большую сделку, а потом позволить унаследовать всё это мне.       Минхи злорадно роняла слова, а Хисын только довольствовался. Она выдавала ему почти всё, совсем не думая о последствиях. И катись в сточную канаву все его ранние суждения, таким дурочкам всегда нужно быть рядом с важными людьми — они облегчают Хисыну работу. И хотя девушка ничего нового Хисыну так и не сказала, неожиданная деталь о передаче всего этого младшей дочери его поразила. Он скрыл собственное удивление глубоко в душе, а после заключил, что не могла Минхи не знать всё, что проворачивал её отец. В её глазах он оставался святыней, а для Хисына был преступником, жажда власти которого уже совсем не знала границ. Посягнуть на безопасность другой страны и поставить всё на кон для того, чтобы развязать мировую! Да старик спятил и умом двинулся, почему видел это только Хисын?       — Построй ей глазки ещё немного, и она выдаст полное досье на каждого родственника, — в наушнике злорадством заходился Сонхун и театрально вздыхал. — Перестал бы мучить бедную девушку и сразу сказал бы, что любишь члены.       Совсем забыв о том, что говорила ранее, Минхи лепетала новый бред, но Хисын не слушал. Он чуть не вспыхнул в ответ услышанному, но не из-за смущения, а оттого, что связной продолжал над ним насмехаться. Знал бы Сонхун, каких настоящих усилий ему стоило делить время с этой недалёкой потаскухой, не стал бы продолжать. В конце, злиться на него Хисын не стал.       — Заткнись, — буркнул он и надеялся, что Сонхун слышал.       На что менее всего он надеялся, так это то, что сказанное слышала и его спутница. Но тогда, как её глаза расширились, а рот безобразно раскрылся в удивлении — да она что, совсем забыла про манеры? — Хисын осознал, что оплошал. Чёртов Пак Сонхун снова саботировал его и называл ещё это командной работой! В их случае это было больше групповое унижение: то Хисын Сонхуна, то наоборот, а потом — по новой.       — Что, прости? — прочистив горло одними губами сказала девушка, и вид её сделался невообразимо сконфуженный. Такой она была ещё более смешной, чем прежде.       — Можешь не извиняться, — усмехаясь тянул Сонхун. — Как раз время уходить. Господина-большие-яйца ты уже почти упустил.              Хисын не ответил девушке, а взглядом только скользнул вдоль помещения. Мужчину он не увидел, значит, всё разворачивалось у него за спиной, а он, как последний идиот, всё ещё тратил своё время на ту, получить информацию от которой было бессмысленно. Нужно было выдать Минхи премию самого ненадёжного информатора года — она заслужила.       — Извини, — кинул Хисын и сделал вид, что разнервничался. В душе он был глубоко спокоен. Он забегал взглядом, замечая, как девушка только хмыкнула в ответ, а потом сказал: — Мне нужно идти.       В ответ она только смягчилась в лице, и Хисын посчитал это справедливым завершением. Он протянул ей руку, она вложила свою, и Хисын оставил на перчатке поцелуй. Он выхватил из ей руки уже опустевший бокал, скрывая собственные намерения своей учтивостью, а после, ещё раз коротко поклонившись ей, поспешил удалиться в противоположном направлении.       — Я не достал отпечатки, — недовольно протянул Хисын для Сонхуна.       — А говорил, что не проваливаешься, — дразнил его связной.       — Справимся так, — фыркнул Хисын, а потом поставил оба бокала: свой нетронутый, и девичий допитый — проходившей официантке на поднос. Рука его потянулась к галстуку-бабочке, и Хисын ослабил узелок, всё это время неприятно давивший на кадык.       Он осмотрелся, всё напуская на себя озадаченный вид, но больше не видел владельца дома. Ранее мелькавший перед глазами, постоянно сновавший то туда, то обратно, всё рассказывающий о красоте своей дочери — а это оказалось новой ложью бизнесмена, — теперь растворился. Хисын знал, что охрана увела его, и старик только пожелал закончить всё то, ради чего и организовывался этот благотворительный вечер. Ядерный арсенал для военного переворота сам себя не купит, а вторая, новая, куда более аутентичная «Буря в пустыне» будет просто невозможна без старческого хрена диктатора. На старости лет, тронувшийся умом и упившийся властью, мужчина подумал, что как раз может примерить этот образ на себя.       — Веди меня, — скоро сказал Хисын. Шаг его сорвался на скорый, почти суматошный, но когда заиграла музыка, и большинство невольно образовавших парочек заполнили танцпол, он не стал выделяться.       — Пойдёшь вот так вслепую? — спросил Сонхун, точно сражённый действиями Хисына.       — А зачем мне тогда ты? — фыркнул он.       — Справедливо, — хмыкнул в ответ Сонхун, а после Хисын слышал, как застучали пальцы по клавиатуре.       Хисын остановился в дальнем углу комнаты, отсюда был виден каждый её уголок, и каждое новое движение, не подпадающее под плавные движения под музыку, привлекало его внимание. Сонхун молчал, что было непривычно нескладно, и катись оно всё в задницу, сейчас Хисыну в самом деле нужен был его голос в голове. Отбивая неизвестный ритм носком туфель, Хисын рыскал взглядом по людям, их лицам, движениям и силуэтам, а когда замечал, как новая группа охраны резво забегала на верхние этажи, совсем не переживая о том, чтобы слиться с толпой, желал сорваться на бег за ними. Поступать необдуманно было бы прямым разрешением подставить себя под удар, и Хисын, не любивший мусорить, ненавидел потом это и разгребать.       — Они на крыше, старик себе устроил там музей, — голос Сонхуна вбивался в сознание, точно крик чего-то рационального. Хисын признавал, что Сонхун был небезнадёжен и очень понадобился ему сейчас. В незнакомой обстановке он был почти что слеп.       — Охрана? — коротко кинул Хисын, осматриваясь вокруг.       — На каждом этаже, у лифта и лестницы, — доложил Сонхун. — В левом крыле больше всего. Если он и хотел спрятать что-то, то отнесёт это точно туда.       — Как мне пройти на крышу?       — Может, просто подождём, когда они закроют сделку? Нам же нужен только товар, — Сонхун нехотя тянул слоги и театрально вздыхал, уже зная, что Хисын не согласится.       — Не хочу возиться с сейфом, — недовольно промычал Хисын, уже представляя, сколько бы это было мороки.       — Как знаешь, Мистер-всегда-прав, — передразнил его Сонхун, тяжело выдыхая.       — Веди, — скомандовал Хисын, усмехнувшись подобному прозвищу. Он и правда всегда был прав.       Следуя указанию Сонхуна, Хисын проскользнул вдоль стены, скрываясь в тени. Он двигался медленно, почти незаметно, но вся грациозность испарилась сразу же, как, приоткрыв окно, Хисын скользнул на улицу. И катись оно всё в сточную канаву, свежий воздух, лишенный приторно сладких духов здешних модниц, сейчас казался Хисыну справедливо прекрасным.       — Найди лестницу, — протянул Сонхун.       — Я тебе не фокусник, чтобы кролика из шапки достать, — язвительно кинул Хисын, а внешне остался спокоен. Существовавшей спешки для них двоих не было, хотя время в самом деле поджимало.       — Повернись на девять часов, — недовольно фыркнул Сонхун, Хисын знал, что связной закатил глаза, когда неудовлетворённо причмокнул. — Не будь таким упрямым.       — Ещё пожелания будут? — осматривая пожарный спуск, неприметно увитый плющом, сказал Хисын. Со стороны он в самом деле выглядел шизофреником: спорил сам с собой.       — Пожалуй, на этом пока всё, — в былой манере ответил Сонхун.       Хисын ему ничего не ответил, только скоро улыбнулся и прошептал себе под нос «паршивец», снова удивляясь подобной открытости Сонхуна. Раскачиваясь на ногах, взглядом меряя лестницу, Хисын пытался рассчитать, сможет ли допрыгнуть. Пожарный спуск не доходил до земли, и Хисыну, хорошо знавшему преимущества собственного роста, не хватало даже этого. Сломать бы руки тому, кто утвердил такую планировку здания!       Сглотнув и осмотревшись, Хисын торопливо обернулся. Он слышал голоса, и это не было гулом той праздной жизни, которая разворачивалась на благотворительном вечере. Возвращающаяся с обхода охрана роняла на пол конусы света и спорила о том, какая порнозвезда красивее. Описывая собственные движения спешкой, а не угрозой оказаться быть раскрытым и пустить миссию коту под яйца, Хисын, несколько вбиваясь в грунт под ногами, разбежался. Он ухватился за нижнюю перекладину лестницы, а после, немного пыхтя и громко вздыхая, подтянулся.       Когда он карабкался наверх, скрываясь в тени густой ночи, Сонхун, ставший свидетелем всех его движений, только смеялся Хисыну в ухо:       — Совсем теряешь сноровку, — не сумев сдержаться, Сонхун рассмеялся. — Я попрошу начальство выдать тебе абонемент в зал.       — Вот уж нет, — останавливаясь всего на мгновение и всматриваясь в темноту под ним, Хисын говорил теперь совсем тихо. — Если не перестанешь комментировать, я отключусь, — угрожающе сказал он и знал, что это сработает.       — Я, конечно, обещал, что станцую на твоих похоронах, но не так же скоро, Хисын, — в собственное оправдание только и сказал Сонхун.       — Куда дальше? — останавливаясь напротив помпезной крыши здания, спросил Хисын. Гаргулья, кажется, тоже смеялась с него и в том, каком подвешенном положении он оказался.       — Лезь в окно.       — В окно? — переспросил Хисын, но голос его не был удивлённый. Все действия Сонхуна теперь показались совсем лишённые логики.       — Да, в окно, — протянул Сонхун, Хисын знал, что тогда, придерживая микрофон, связной покачал головой в такт своим словам. — Не говори мне, что ты мне не доверяешь.       — Тогда я точно лучше промолчу, — самодовольно хмыкнул Хисын, всё снова и снова удостоверившись, что дразнить Сонхуна было одним удовольствием.       Сонхун только жеманно хмыкнул, самому Хисыну напомнив девчушку, у которой прямо перед носом выхватили её любимую конфету. Подобному сравнению он мысленно рассмеялся, и воображение, отчего-то яркое, подсказало ему, что, учитывая всю историю похождений Сонхуна, о которых он знал, возможно, в голове связного и могли быть подобные фантазии. Удивлять Хисына стало намного труднее по прошествии времени.       Одной рукой придерживаясь за выступ фасада, другой Хисын подтолкнул окно вверх, и то открыло перед ним путь. Он скользнул в него, мгновенно оказываясь в вычурной комнате; как позже узнал: спальня младшей дочери. По-другому объяснить балдахин с розовыми перьями Хисын для себя не мог, а если бы и мог, то не стал бы этим делиться, уж очень непристойна была мысль, что старик-большие-яйца любил подобного рода вещи.       Хотя Хисыну в это только хотелось верить.       Он замер посреди комнаты, а после прильнул к двери, прислушиваясь к чужим шагам. В коридоре с непостоянностью ходила охрана, Хисын этого не учитывал и не знал, учитывал ли Сонхун. Тот теперь сделался слишком молчаливым.       Кинув скорый взгляд на наручные часы, Хисын осознал, что терял драгоценное время. Он выровнялся, отлипая от двери, а после, отсчитывая ровных десять секунд скоро потянулся ладонью к галстуку-бабочке. Позже Хисын снял с себя пиджак, и, найдя в комнате белый лоскут ткани, скоро перекинул его через руку. Он спрятал парабеллум за лёгкой тканью, оставив тот в лёгкой доступности, а после отчитал ещё десять секунд, как простучали чужие шаги.       — Мог бы и предупредить об охране, — обращаясь к Сонхуну, сказал он.       — Хотел оставить тебе сюрприз, — отозвался связной.       Хисын не ответил. Осторожно открывая дверь, он скользнул в коридор, а после, получив от Сонхуна указание идти к лифту и обещание, что со всем остальным он справится сам, нырнул в пространство и тихо закрыл за собой дверь. Он хотел уже выдохнуть, замечая перед собой неохраняемый лифт, спасением и маяком подсвечивающийся в другом конце коридора, как внезапно раздавшийся глубокий голос у него за спиной заставил поёжиться.       — Ты кто ещё такой? — Хисыну не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что точно у него за спиной стоял один из тех тупоголовых, вдоль которого он проскользнул ещё на входе. Все они как на подбор!       — Госпоже Им стало плохо, было велено её сопроводить, — не выражая страха, его совсем не испытывая, и, разворачиваясь на одних только каблуках, сказал Хисын. Парабеллум в руке сжался сильнее непроизвольно.       — И ты решил её дверь караулить? — веря Хисыну, но не уходя далеко от своей тупоголовости, говорил парень. Хисын судил: все мозги в качалке оставил.       — Уже ухожу, — прочистив горло и напустив на себя виноватый вид, сказал он, а после, поддавшись соблазну добавил: — Она просила никому не входить. Душевные дела требуют уединения, — заметил Хисын, зная, что, пораскинув своим небольшим умом, охранник поймёт, что же он имел в виду.              Несколько сконфуженный, мужчина стушевался, а Хисын, воспользовавшись ситуацией, неторопливо и уверенно пошёл к лифту, мысленно молясь о том, что Сонхун позаботился обо всём том, о чём обещал. Задержав руку на кнопке лифта, он разменял время, прежде чем дверцы раскрылись точно перед лицом. Зайдя в кабину, уродовавшую пространство и тени, Хисын снова встретился взглядом с охранником, а после мысленно взмолился к тому, чтобы двери закрылись быстрее. Когда кабина потянулась тросьями, разменивая этажи и стремясь к верхнему — музею под открытым небом, на самом деле закрытым стеклянным куполом крыши, он же — выставочный гараж, куда хозяин в своё время водил всех и каждого для того, чтобы похвастаться собственными владениями — Хисын мысленно усмехался и судил, что всё прошло ну уж слишком гладко.       Точно обожженный, он стянул с себя тот неизвестный лоскут ткани, с помощью которого для недалёкого головореза сошёл за официанта, и оставил тот лужицей растекаться на полу лифта. Когда перед глазами замерли нужные цифры, Хисын, испытывая от этого некоторое мазохистское удовольствие, затаил дыхание, и лифт, раздавшись звонким «дзынь», открыл двери. Охрана его не встречала.       — Твоих рук дело? — обеими руками хватаясь за пистолет, обращаясь к Сонхуну, спросил Хисын.       — Кажется, кто-то по внутренней линии связи передал команду собрать всех у главного входа, — растягивая слоги, самодовольно заключил Сонхун. — Сложно нести службу, когда твой заказчик — старик-маразматик. Кто знает, что ему придёт в голову.       — Старые трюки, — заметил Хисын.       — Но всё ещё рабочие, — продолжил Сонхун.       Хисын прошёл дальше по тёмному коридору парковки, а после автомобили, освещённые глухим светом засеменили перед глазами. Винтажные, дорогие и очень дорогие — все они стояли в ровный ряд вдоль одной и другой стены. Осматривая их и мысленно вешая на каждую из них возможный ценник, он только смеялся с расточительности старика. И катись вся мораль в задницу, угнать одну из них он в самом деле был не прочь.       Что-то заставило его мысленно пожалеть, что вокруг его окружала только темнота и гулкие возгласы собственной совести, всё отговаривающие от кражи. Он медленно шёл вперёд, следя за тем, чтобы каблуки туфель не стучали громко, и руки, ранее свободные, только крепче сжимались вокруг корпуса оружия. Было что-то в этом не новом пистолете, что заставляло Хисына его любить. В виду собственной непостоянности он даже подумывал дать ему имя — шоу это было бы совсем комичное. Оставаясь наедине с собственными мыслями, Хисын, прячась в полутьме парковки, шёл вперёд. Сонхун давал несколько нечётких указаний, и теперь снова Хисын ставил целесообразность работы помощника под вопросом. Связной в его понимании всегда был фигурой непостоянной, и уж так сложилась судьба Сонхуна, Хисын ничего с этим поделать не мог.       Останавливаясь в тени серебристого Мустанга, чуть блестящего острыми деталями капота в искусственном свету, Хисын прислушался к голосам. Шустрый сириец матершинно выражался, а старик, не знавший, о чём идёт речь, только угрюмо ему кивал. Переводчик стороны покупателя только терялся, пытаясь завуалировать обидные слова чем-то отдалённо похожим на правду, а неопрятный самозванец контрабандист, только пытался таким образом утвердиться в обществе. Сириец по жизни, а по происхождению некогда почетный британец — о каких же почестях сейчас шла речь? — Доминик Блейтс был фигурой высшего сорта, и пока на других ему подобных охотилось только бесполезное МИ-6, Интерпол уже лизал ему задницу, а Доминик знал, что правосудия ему не видать. И вот он — Хисын — нашёл ирода, а начальство даже не дало допуска его схватить.       Не довольствуясь собственным положением, Хисын вставал на колени, выглядывая из-за машины и всматриваясь в полутень. Мелькнул увесистый железный кейс, отцеплённый от руки сирийца, меньшей мерой представлявшее угрозу половину населению Земли, зародки будущего ядерного арсенала были неряшливо брошены на подкаченную металлическую бочку. Покупатель и продавец продолжали о чём-то договариваться, хоть и выглядело это как простое перекидывание матами с одной стороны и удачной интерпретацией переводчика — с другой.       Клацнул замок, и покупателю дали осмотреть товар. Угрозы новой мировой войны оказались в доступности одной протянутой руки.       — Чёртов старый хрен, — возмущённо вспыхивал Сонхун, и Хисын не знал, что видел связной. Вероятно, по датчикам, за которыми ему удавалось следить, Сонхун знал намного больше, чем сам Хисын. — Возомнил себя Тони Старком на старости лет, — в заключение прыснул он.       — Не отвлекайся, — только и протянул Хисын, мысленно всё же соглашаясь. — Сколько их?       — Трое вооружённых, — отчитался Сонхун.       — Вижу, — полушёпотом бросил Хисын, чуть выглядывая из своего укрытия. — Подозрительно мало.       — У Доминика плохие дни.       — Или нежелание делиться, — предположил Хисын.       — Не геройствуй, — точно зная, о чём он думал, протянул Сонхун, а после продолжил: — Начальство дало точное указание изъять товар и возвращаться. Я уже вызвал тебе подмогу.       — Как мило с твоей стороны, — скрывая истинные эмоции за усмешкой, сказал Хисын. — Когда они будут?       — Меньше пяти минут.       — Долго, — коротко отрезал Хисын.       — Так сложно хоть раз сделать только то, что от тебя просят? — взмолился Сонхун, знавший, к чему всё шло. Тогда, как подсказывала фантазия Хисына, Сонхун судорожно метался от монитора к монитору.       — Если тебе что-то не нравится, можешь идти, я сам закончу, — буркнул Хисын, сильнее сжимая в руках оружие. Он снова выглянул из темноты в надежде оценить происходившее.       — Вот уж что, — переменчиво вздыхая, сказал связной. — Не тогда, когда ты так упрашиваешь сделать это.       Хисын немо усмехнулся, представив себе, как Сонхун закатил глаза. Он ничего не ответил, и когда рука потянулась вынуть наушник из уха, оставляя себя без связи, а Сонхуна — без долгожданных деталей, он всё же остановился. Хисын прислушался, и знакомый звук отдалённым переливом врезался в уши. Тогда в его голове созрела чудовищная идея, и от того, насколько она была гениальна, Хисыну сделалось вдвойне приятно.       Ныряя в тень своего своеобразного укрытия, всё слушая сирийские маты, Хисын, проверяя наличие патронов, обратился к Сонхуну:       — Помнишь, что было в Монте-Карло? — протянул он, и от воспоминаний тело зашлось приятной дрожью нетерпения.       — Монте-Карло? — переспросил Сонхун, точно не поверивший. — Хисын, да ты спятил! — секундой позже закончил он.       — Нет, — мотнул головой Хисын. — Не спятил. Просто провернём это ещё раз.       — Я свяжусь с пилотами вертушки, — даже не пытаясь больше протестовать, сказал Сонхун.       — Будь так добр, — хмыкнул Хисын.       Сирийские маты стихли, и Хисын рассудил, что о чём-то всё же они договорились. Гулкий хлопок врезался в сознание — дверь личного «музея» закрылась снаружи; Хисын вздрогнул и, пригнувшись, скользнул между машинами. Он запрокинул голову, и звук лопастей вертолёта стал более отчётливым, в стеклянном куполе отражались стоповые огни и смазанные силуэты.       К чёрту было полагать, что чутким слухом обладал только Хисын один. Когда вертолёт приблизился, сириец напрягся, его напарник шепнул что-то неразборчивое, а после послышался разъярённый вскрик, что сделки не будет. Облапошенный старик застыл на месте, застанный врасплох и рассерженный, а Доменик только засуетился.       Хисын посчитал это подходящим временем и отсчитал шаги. Вынырнув из тени, он направил пистолет прямо над головой, и прежде, чем прозвучал выстрел и грохот стекла, падающего на головы и дорогие машины, голос Сонхуна снова треснул в его сознании:       — Слушай, если ты снова собираешься прыгать через крышу с чёртовым кейсом в зубах, как в прошлый раз… — Сонхун всё ещё был с ним на связи. — Я тебя не подбираю, клянусь.       Хисын хмыкнул, вынимая из кармана лёгкую светошумовую гранату.       — Это уже не «через крышу», это «с крыши», — сказал он, перебивая звук крошащегося стекла и вскрики сирийцев, смешавшиеся со всхлипами старика.       Хисын прицелился, а после кинул гранату. Она замерла точно посередине между покупателем и продавцом, а когда сдетонировала, оглушила их шумным звуком, ослепила яркой вспышкой света и повалила на пол. Хисын только зажмурился и прикрыл уши.       Купол над головой Хисына — а точнее его жалкие остатки — вздрогнул ещё раз, и Хисын увидел очертания вертолёта. Внутри паника смешивалась с суматохой, и теперь Хисын был единственным, кто оставался спокоен. Он шагнул в облако растворяющегося света, наблюдая и злорадствуя над тем, как сирийцы корчились на полу от боли, а старик и без того слабый — потерял сознание, и только переводчик распластался на полу, точно подбитый ударной волной. Союзники стали кричать что-то на фарси, менее сражённые воздействием, потянулись за кейсом, но Хисын уже был тут.       — Добрый вечер, джентльмены, — кинул Хисын, чуть не мурлыча.       Он схватил саквояж, а потом выстрелил в потолок — для ритма, в лампу — чтобы приглушить свет.       — У меня всё, — проговорил Хисын в микрофон Сонхуну, скрываясь с места. Сирийцы начали непроизвольную пальбу, но норовили не попасть в Хисына, а поубивать друг друга.       — Вертолёт через двадцать секунд, — отчитался Сонхун.       — Я рассчитывал на десять, — перескакивая через одну из машин, скользя по капоту, сказал он.       — Я тебе не фея крёстная, — огрызнулся Сонхун. — У меня помехи.       Хисын выбежал на образовавшуюся площадку; от стеклянного купола остался только фасад и железная конструкция. Он остановился, чуть не подписав себя на то, чтобы словить шальную пулю, но вовремя прикрылся кейсом; та пошла по касательной. Перед ним расстилался прямой коридор — пространство, освобождённое от машин, а за спиной — сирийцы, выкрикивающие что-то нелицеприятное, и охранники корейцы, пускающие пальбу по всему, что двигалось. А Хисын ещё раньше судил: тупоголовые идиоты!       На крыше мигали огни, а лопасти вертолёта жужжанием наполняли слух. Если бы Сонхун что-то говорил ему, Хисын бы и не пробовал услышать. Ветер от лопастей сбивал с ног, путал волосы и с удовольствием разгонял адреналин в крови. Именно эту жажду к опасности Хисын всегда пытался утолить работой.       Он сорвался с места, отсчитывая разницу в секундах, о которой предупредить Сонхуну стоило раньше. Ноги понесли его вдоль воображаемой площадки, и новая пуля свистнула точно у уха. Хисын разогнался, прорычав что-то в ответ собственному удовлетворению. Крепко придерживая кейс в одной руке, добежав до самого края крыши, Хисын оттолкнулся и пустился в вольное падение. Лопасти вертолёта жужжали почти над ухом и секли воздух прямо в лицо.       Хисын прыгнул в открытую дверь, но повис только на веревочной лестнице, немного не добравшись до края. Пилот набрал высоты, и недовольные крики Доменика, всхлипывания старика, а также возгласы спецотряда, растянулись там — внизу, и уже не имели никакого значения. Чёрта с два Хисын скажет, что не получил от этого нужную дозу кайфа. Пока одни были зависимы от иглы, он страдал нетерпимостью к адреналину, действовавшему сильнее любого наркотика.       Вскарабкавшись наверх и откидывая кейс на пол, Хисын махнул пилоту.       — Скучал? — сказал он в микрофон и откинулся в кресле.       Сонхун только прыснул со смеху:       — Если скажешь ещё слово, я сам попрошу тебя сбросить, — отозвался в ответ он.       — Тогда молчу, — хмыкнул Хисын, расслабляясь в кресле и чувствуя, как вертолёт, набрав высоту, махнул через город.       — Встретимся в агентстве, — мягче прежнего сказал Сонхун.       — Я не отключаюсь, — закрывая глаза и совсем не зная, куда деть самодовольную улыбку, застывшую на губах, сказал Хисын. — Можешь рассказать мне ещё что-то, пока я здесь скучаю, — предложил он, а после понял, что это было его самой величайшей ошибкой.       На протяжении всего пути к штабу Хисын слушал историю о том, как однажды Сонхун пожелал от своего партнёра новизны, а тот, приведя друга, заставил поделиться навыками глубокого минета. В тот день Сонхун узнал, что кто-то умеет даже лучше, а потом тот самый друг засадил ему по самые яйца. На то время нынешний парень потребовал расставание как раз из-за того, что Сонхун — потаскуха такая — без разбора отдался, и совсем не вспомнил, кто был инициатором. А Хисын уже думал, что перестал краснеть от историй связного. И, может, краснеть-то он перестал бы, но воображать, а потом бороться со стояком, который нужно было либо прятать, либо снимать напряжение — совсем не заканчивал.       Проглотив любые комментарии, которые только вертелись у него в голове, Хисын молчаливо слушал, а Сонхун, как прежде, только продолжал рассказ. Оборвалось всё на том, на чём обычно и заканчиваются подобного рода истории — недостатке деталей, и тогда, как вертолёт Хисына приземлился на острове, а пилот, пожав руку, посоветовал ретироваться, Хисын ступил на влажную от прошедшего дождя землю, пачкая свои туфли. Здание штаба вытягивалось перед ним и величаво зазывало к себе. Хисын шёл лёгким, упругим шагом, раскачивая в одной руке кейс, другую пряча в карман брюк. И к чёрту всю сознательность, делал он это так небрежно, будто это не в его руках оказывалась судьба полмиллиарда людей.       Он зашёл в здание, и сенсоры считали биометрию, давая доступ. Хисын кинул короткий кивок охраннику, а немолодой мужчина, в позднюю пору уже желавший видеть третий сон, только безнравственно хмыкнул и натянул поглубже кепку. Фыркая собственным мыслям, Хисын зашёл в лифт, и после, всё так же раскачивая кейс в руках, молниеносно устремился на двадцать первый этаж. Прозранчная башня преломляла редкие огни и сама пряталась будто маяком: яркая, она одновременно была совсем невзрачна и неприметна.       Лифт открыл двери с гулким звоном пиликанья, и Хисын, уже воображавший, как его встретят с аплодисментами, шагнул на нужный этаж. Здесь находилось руководство — верх самой верхушки, — а потому оваций и фанфар не было. Редко кто тогда даже поклонился ему в приветствие.       Несколько обиженный, но не разочарованный, Хисын только усмехнулся собственной мысли, назвавшей всех вокруг нарциссами, каких только стоит сыскать, хотя и раньше он видел куда больших эгоистов, нежели эти. Отпустив эти мысли так же скоро, он прошёл внутрь и, зайдя за угол, сдал улики в архив. Бедный паренёк стажёр, кажется, коротавший время за просмотром дешёвых порно-роликов, трепыхнулся и вспыхнул, оказавшись застанны врасплох, а после испугался до полусмерти, когда узнал, что в кейсе ядерное оружие. Во благо собственного веселья не стал тогда Хисын говорить, что в кейсе непосредственно были только пульты управления и точные координаты пусковых установок — пугать свежую кровь организации его так забавляло.       Тем вечером, перешедшим в позднюю ночь, Хисыном двинуло старое желание. С миссией было покончено, и он не один знал, к чему всё это подводило. Вторую сторону правды с ним делила директор, а потому, не теряя не секунды, он направился к ней в офис, одолевая старомодные ступени.       Секретарь женщины сидела за своей прозрачной стойкой, а когда увидела Хисына, привстала, нацепив не то фальшивую, не то наполовину настоящую улыбку. Хисын обольстительно улыбнулся ей в ответ, а после по инерции бросил какую-то незаурядную фразу — вопрос, отпределённо! — вот только знать ответ он не желал настолько, что даже не удосужился слушать.       — Директор у себя? — кивая в сторону прозрачных стен кабинета, шторы которого на этот раз были закрыты, спросил Хисын, локтём опираясь на поверхность стойки. Тело его мгновенно приняло расслабленный вид.       — Да, — живо откликнулась она.       — Я зайду к ней, — не спрашивая и не уточняя, сказал Хисын и, не дождавшись ответа, пошёл в сторону двери.       Он дёрнул ручку, и дверь поддалась, не издав и звука. Когда Хисын зашёл внутрь, в нос ему вбился едкий запах ламового ковра — этот запах он ни с чем не мог спутать, а хозяйке слишком нравилось создавать жалкое и тошнотворное подобие уюта. Не мог же Хисын судить о чужих вкусах так прямо! Хотя он точно не скрывал, что хотел.       Снаружи загорелась синяя лампочка — знак не беспокоить. Женщина не поднялась с места, только окинула Хисына взглядом исподлобья, и, будто ничего и не случилось, оставила роспись в документе. Не спрашивая дальнейшего разрешения, Хисын закрыл за собой дверь и прошёл вглубь комнаты, тогда и заметив, как некрасиво играл свет на глубоких морщинах. В конце, даже старость не была благосклонна к действующим агентам, что уже говорить о тех, кто в отставке.       — Хорошая работа, — не отрывая взгляд, сказала она, заканчивая с подписями.       — Спасибо, директор, — учтиво откликнулся Хисын, наконец развязывая галстук-бабочку у себя на шее. Хотелось бренно плюхнуться на диван — он выглядел слишком уж соблазнительно, — но Хисын не стал: слишком уж много он позволял себе в последнее время.       — Но ты наделал шуму, — заметила она, а когда перевела взгляд, закончила: — Опять.       — Так уж вышло.       — Я думала, Монте-Карло больше не повторится.       — Но признайте, это было гениально, — тянул Хисын, а женщина только нарочито мотала головой.       Прошло время, прежде чем она закончила с подписями и, отложив последние документы, сложила руки на стеклянном столе в замок. Небезопасная любовь штаба к стекулу Хисына поражала до сих пор.       — Я больше смотрю на результат, — призналась она через время, не оставив Хисыну и шанса для того, чтобы не заметить:       — А я — на старые договорённости, — он смотрел на неё выгибая бровь, и они оба знали, о чём шла речь.       — Ты точно уверен в своём выборе? — привстав в кресле, а после обратно в него садясь, спросила женщина не отводя взгляд. Конечно, она не поддавалась уловкам Хисына, потому что сама их знала и в эпоху своей молодости — страшно даже представить, что такая была — повсеместно использовала.       — Я не передумаю.       — Не то чтобы у тебя не будет возможности вернуться, — рассуждала она, точно пыталась переубедить. — Агента высшего класса сложно найти. В наше время все какие-то… — она задержалась, подбирая слово, а Хисын закончил за неё:       — Посредственные.       — Посредственные, — повторила за ним она. — Ты прав.       — Я сказал раньше, скажу и сейчас. Я хочу уйти, — Хисын бросал слова, не позволяя себе двигаться. Малейшее движение женщиной могло быть распознано как неуверенность, и катись оно всё в сточную канаву, менее всего Хисын сейчас сомневался в собственном выборе. — У нас была договорённость только об этой миссии, не пытайтесь меня обмануть, директор, — он говорил ровно, и недовольством разили только слова и их смысл, не голос.       — Я и не говорила, что стану забывать об этом, — кивнула в его сторону она. — Просто думала, что ты мог передумать.       Хисын остановился, размышляя. И дело это было совсем не для размышлений. Он знал собственный выбор, чёрта с два он его поменяет сейчас. Агентская служба, как удавалось считать, — это всё хорошо, но Хисын желал свободы, которую агентство разведки дать ему не желало. Он завидовал бывшему связному, новому имени и жизни в Сицилии. Хисын уже для себя присмотрел одну из личностей: станет Пак Джеем, которым так долго притворялся, агентство подделает ему диплом из бизнес-школы, и он, новый, никому неизвестный рванёт сперва в Монако, порезвиться в казино и вдохнуть европейской развратной жизни, а после осядет где-то на Греческих островах, повторяя похождения Зевса и Диониса, без зазрения совести практикуя мужеложство.       Праздная жизнь его так и манила, а здесь была эта старуха, всё ещё соменевающаяся в том, что ему не хватит смелости. Чёрта с два он откажется от этого!       — Моё решение окончательно, — спустя время отозвался Хисын. Только с минуту он думал, что ответить, чтобы не нагрубить. Бывшего ментора он всё же уважал. — Сделайте всё как обещали.       — Новая личность, новая жизнь, — рассуждала она. — Не оставишь никаких связей?       — Не оставлю, — без сомнения сказал Хисын. — Если принимать решение, то окончательно.       — Сонхун знает? — вдруг спросила женщина, и Хисын на мгновение оторопел. Он даже и не знал, что должен был сказать.       — Ему не положено, — резко мотнул головой он, а мысленно вдруг вернулся к той части рассказа с глубоким минетом. — Во всяком случае, его это не касается.       Женщина ничего не ответила, Хисын и не ожидал, что она поймёт. Она только шумно вздохнула, почти театрально, как показалось Хисыну, а потом взяла со стола бумагу. Тогда, к удивлению Хисына, заговорил совсем другой голос: ниже, он звучал ближе, почти в самом сознании.       — Как это не касается, Хисын? — Сонхун вдруг заговорил неуверенно, и голос его почти дрожал.       Идиот! Полнейший тупоголовый идиот! Как он только мог забыть об микрофоне и наушнике? Хисын так прирос к ним, что почти не замечал, а необходимость связного всё продолжал в противовес называть малонеобходимой. И Сонхун лучшего не стоил: чёртей каких он только всё ещё был на работе, да ещё того хуже — слушал. Хисын, конечно вспомнил, что они условились встретиться, но после посчитал это формальностью. Ни при каких обстоятельствах Сонхун не должен был слышать этот разговор, и тогда бы Хисын просто ускользнул, сменив имя и происхождение.       Почему именно сейчас всё нужно было усложнять?       — Ты уходишь? — продолжал внимать услышанному Сонхун. Голос его становился совсем непривычным: расстроенный и подавленный, для Хисына тот звучал совсем по-новому.       — Подпишите документы, и я уйду, — игнорируя Сонхуна, сидящего у него точно в голове, сказал Хисын и вытянул ладонь в доказательство собственных намерений.       — Тебя никто не гонит отсюда, Хисын, — снова завела знакомую шарманку женщина, и Хисына, вдруг осознавшего своё положение, немного скривило. Не так всё это должно было закончиться. — Если ты захочешь вернуться… — начала она, но не договорила. Хисын закончил за неё, и его интерпретация немного разнилась:       — При всём уважении, не захочу, — отрезал он, а с минуту подумав, пояснил: — Я хочу спокойной жизни, если ещё могу на такую рассчитывать.       Женщина только отвела взгляд в ответ и замолчала. Минутой позже она оставила свой росчерк на бумагах — формальщина, и только, и Хисын, быстро поблагодарив женщину, выслушав новые напуствтия, дал дёру. Бежал тогда он от самого себя, а ещё от Сонхуна, непременно искавшего его в штабе: идти куда, связной точно знал, и Хисыну это на руку не играло.       Сонхун повторял в его наушнике:       — Если уже и решил так исчезать, то давай хотя бы поговорим, — но Хисын только слушал и ничего не отвечал.       После пятого раза, как Сонхун повторил это или что-то этому подобное, Хисын содрал с себя провода и вытащил наушник. Микрофон отдавал тишину коридора.       Он скользнул в лифт, точно зная, что Сонхун, внявший всем его привычкам, рассудит, что, во избежание встречи, Хисын выберет лестницу лифту. Но вот он прохвост продумал всё наперёд и с высоты птичьего полёта съехал на первый этаж за недолгие полминуты. Сонхун, наверное, по ступенькам карабкался ещё долго.       Хисын вышел на парковку, на мгновение остановившись от погони, которая в самом деле погоней и не была, а больше как попыткой Хисына сбежать от ответственности, и вдохнул свежий ночной воздух. Свобода пахла дикими лилиями из клумбы неподалёку и выхлопными газами от недавно подъехавшего грузовика.       Проглотив свои чувства, Хисын прошёлся вдоль парковки, и в глухом свете узнав свой спорткар, скрылся в его салоне. Астон Мартин зарычал, когда Хисын завёл двигатель, и выпустил облачко пара из выхлопной трубы. Завыв, прорычав и заскрепев покрышками при резком повороте, автомобиль выехал на нескончаемую магистраль, и Хисын, отвлекаясь, по зеркалам заметил только то, как запыхавшийся и согнувшийся пополам от усталости Сонхун выбежал и здания штаба, замечая только отдаляющийся зад автомобиля Хисына.       Он уехал, а противоречивые чувства чуть не заставили вернуться. Позволять Сонхуну такую простую победу Хисын не желал; будто преподносить пачку контрацептивов детям-подросткам: они сразу поймут намёки неправильно и используют её всю за раз. Хисын боялся, чтобы по такой аналогии презервативами не стала его душа и совесть, потому что тогда пришлось бы отдаться Сонхуну безвозвратно.       Хисын ездил по острову, и островок был настолько мал, что Астону Мартину было совсем негде разогнаться. В порыве собственной скуки Хисын только резво наматывал круги и оставлял на асфальте подтёки тормозного пути. Покрышка от подобных выходок аж дымилась и наполняла салон едким запахом, а Хисын в ответ только открывал окно, высовывал ладонь и гнал на скорости дальше, пытаясь слиться с горизонтом.       Он оплошал! Совсем по-глупому провалился, и хуже всего, что Сонхун знал! Хисын не хотел делать из этого трагедии, и так было бы лучше для них обоих, но кто же знал, что в момент последней миссии он совершит настолько глупую стратегическую ошибку. И к тому же, так просто попадётся! Катись оно всё к чёрту в задницу, теперь последней его миссией был не ядерный арсенал и даже не задница старика, а собственное достоинство, которое он уже поставил под угрозу, и попытка тихо залечь на дно чтобы скрыться.       Он провалился, как последний идиот, а всё заверял Сонхуна, что никогда не заваливал миссии по собственной вине.       Сонхун! Сонхун! Опять этот Сонхун! Сколько же можно было — Хисын не знал, а находил в этом даже некоторое мазохистское удовольствие. Удовольствие это появилось через полтора часа езды по острову, без причины гоняя разве что только оленей в лесу. Бензин тогда был почти на нуле и с опустевшей от мыслей головой — пустела она так же стремительно, как и бак автомобиля, — Хисын поспешил направиться домой, пока не пришлось добираться пешком и пока это место ещё хоть как-то было ему гарантом распадающейся конфиденциальности. А ведь должен был он знать ещё тогда, как покинул агентство, что уже был не Ли Хисыном, которым знал себя двадцать пять лет жизни, а Пак Джеем — персоной совсем ещё миру неизвестной.       Когда он подъезжал к дому, находил всего одну деталь забавной. Телефон больше в самом деле не заходился звонком от неизвестного номера, цифры которого принадлежали Сонхуну, и счётчик остановился на громком числе «69». Сонхун позвонил Хисыну шестьдесят девять раз, а тот был слишком неразборчив в собственных чувствах, чтобы поднять трубку. Только подумать: что бы они друг другу сказали? Хисын прокручивал в голове этот диалог, и тот ему казался совсем неподходящим. Всё заканчивалось одним и тем же, а это имело гнусное и идиотское свойство навевать скуку.       Утомлённый всем тем, что творилось в его голове — а творилось там, бога ради, всего неисчислимое количество, будто в оргии сношались демоны, — Хисын не думал о собственной участи, когда оставил у виллы машину, так и не загнав её в гараж. Хисын скользнул в калитку, с грохотом закрывая ту за своей спиной, а после, проходя по кривоватой дорожке, в последний раз осмотрел своё жильё. Вилла находилась на краю скалы, почти свисала с неё, а угловатость строения только придавала свой шарм, название которому Хисын мало знал, но с ним соглашался.       Он махнул рукой по замку, а потом ввёл комбинацию цифр. Входная дверь открылась, впуская в помещение лёгкий бриз моря и поспешно потушенной сигареты: меньше всего Хисыну нужно было чтобы сработали сверхчувствительные датчики и под его воротами оказались не только пожарные, а и взвод спецагентов. Госпожа директор имела невыносимое свойство гиперопеки собственных подчинённых, и ничего, как с этим соглашаться, не оставалось.       Хисын скинул с себя туфли, и сделал это так неряшливо, что совсем не подумал, как бы это выглядело со стороны. Он стянул с шеи лоскут развязанного галстука-бабочки, и пальцы самовольно потянулись к пуговицам. Хисын расстегнул первые три, прежде чем ощутил, что мог нормально дышать.       Он зашёл в гостиную, вливающуюся в кухню и скрывающую за собой лестницу на второй этаж, а в голове только и делали, что сношались мысли, подбивающие его налить виски и выпить его залпом. Хисын хлопком включил свет на кухне, подхватил низкий стакан, достал из ящика непрозрачный графин, а после опрокинул жидкость, наполняя ёмкость. Он дёрнулся, виски несколько разлилось, но Хисын не стал обращать на это внимание. Он уже отставил графин, поднял стакан и локоть, хотел осуществить свою мечту, как заметил движение в тени.       Кто-то стоял там — точно напротив него и спрятался в тени. «Подонок», — подумал Хисын, совсем не отдавая отчёта таким мыслям, а после, театрально сделав вид, что забыл лёд, кинулся к морозилке и опустил стакан обратно на барную стойку. Хисын выкопал несколько кубиков льда, закинул их в стакан, а после прошёл в гостинную, точно игнорируя чужое присутствие. Дело было только в том, чтобы достать хоть какое-то оружие, и парадная офицерская сабля с первой миссии в США, взятая трофеем, подходила для этого как можно лучше.       Действия разделила секунда, и Хисын, поставивший стакан на журнальный столик, оголил острие. Прежде, чем он хлопком включил свет, кончик уже в упор упирался в чьё-то горло. А потом разразился приглушенный свет, и будь-то черти все неладны, Хисын растерял дар речи.       Сонхун стоял напротив, совсем не испуганный и спокойный, и только его взгляд выдавал то, что он всё же чувствовал что-то. По острому концу сабли стекала капелька алой крови и растворялась она у Сонхуна под ногами. Связной только сглатывал: не нервно, а больше чтобы показать, что всё ещё живой, и Хисын, увидевший его лицо за этот день впервые, испытал слабость, раньше знать о которой ему совсем не удавалось.       — Некрасиво вот так заявляться в чужой дом, — опуская оружие, попытался упрекнуть Сонхуна Хисын, а по итогу только виновато отвёл взгляд. Тогда же Сонхун добил по самолюбию:       — Некрасиво вот так исчезать без объяснений.       — Не думал, что мы что-то друг другу должны, — кривя душой, продолжал он.       Хисын завалился на диван, а после вальяжно запрокинул ноги на журнальный столик. Он подхватил виски, но пить уже не хотелось.       — Не должны, — согласился Сонхун, поразмыслив над ответом с минуту. — Но мне казалось, что с твоей стороны очень грубо поступать так.       — Так или не так, — размышляя, Хисын тянул слоги. Перед тем как закончить, он положил руку на быльце дивана, и виски шелохнулось в стакане. Хисын вскинул бровью, нарочито безэмоционально добавляя: — Тебе-то какое дело, Сонхун?       Он не часто звал его по имени, и сейчас это показалось даже самому Хисыну чем-то необычным. Идиот! Куда же он смотрел!       А по правде, сидя вот так, всё пытаясь придать жеманности собственному виду, смотрел Хисын туда, куда не должен. Воображение играло с ним злую шутку, и прямо сейчас, когда Сонхун стоял напротив, все былые рассказы его похождений приобретали материальный вид в сознании Хисына и выглядели так натурально: вот Сонхун сдирает колени об кафель его пола, как было у него с его третьим бывшим, тут — уже как запрокидывает ноги на быльца, пользуясь давним навыком из подготовки, как было с австралийским баскетболистом, здесь — уже глубоко глотал член, чуть не поперхнувшись, как было с кем Хисын уже не помнил.       Катись всё в сточную канаву, почему он об этом вообще думал в такой ситуации? В какую же мусорку Сонхун превратил его сознание всеми этими рассказами. У Хисына-то жизнь всегда была проще: секс без обязательств и всё обоюдно. На утро они даже и имён не вспоминали, а вот у Сонхуна послужной список был куда более впечатляющим. И это, дери его черти, потрясло его настолько, что даже стянуло в тугой узел паховую зону, и член, ранее и без того чувствительный к рассказам связного, теперь ещё расчувствовался и перед подсознанием и главным компаньоном — воображением.       Хисын пересел, попытавшись скрыть собственные намерения, пока не стало поздно. Сонхун только тогда нашёлся, что ответить:       — Даже если и нет мне дела, то что? — разбрасывая руками, вскинул Сонхун, а после смягчился и, чуть ли не скуля добавил: — Бросил меня там, как потасканную псину.       — Это уже ты сильно преувеличиваешь, — скрывая вину за усмешкой, сказал Хисын в ответ.       Сонхун неверяще мотнул головой, Хисыну и самому стало тошно от того, что он говорил, но разве сейчас он мог менять стратегию? Было слишком поздно, оставалось мириться с тем, что есть. Он отдал Сонхнуну должное: несмотря ни на что — даже на то, что он всё ещё считал появление в его доме неуместным, — бывший связной всё ещё держался относительно достойно. Впитывая в себя его слова, он только раскачался на месте.       Не в силах пить, Хисын отставил стакан, а Сонхун, не оставшись стоять там же, где и был ранее, представив собой точку в пространстве, чуть заходил из стороны в сторону. Хисын уже давно знал об эго подобной привычке.       — Не вижу проблем, Сонхун, — он снова звал его по имени, всё ещё не зная, что чувствуя. — Я ушёл, тебя отдадут в команду другому. Почти, считай, карьерный рост.       — Карьерный рост? — переспросил Сонхун, но всё это было риторически. — Какой, к чёрту, рост? — безнадёжно взвыл он, раскинув руками, а после прочесал ими осветлённые волосы. Хисын и забыл, как хорошо Сонхуну было в пепельном блонде.       — Не знаю, — задумчиво отозвался Хисын и повёл бровью. — Они придумают что-то в любом случае.       — Обязательно было оставлять меня в дураках, Хисын? Я вижу, тебе это нравится, — минутой погодя сказал Сонхун.       Он сделал шаг вперёд, Хисын только запрокинул ногу на ногу в попытке прикрыть стояк. Рядом не было даже подушки положить на колени! Близость Сонхуна теперь казалась ему ощутимой, а он только стоял в паре метров, остановившись точно напротив журнального столика, ноги с которого Хисын так и не убрал.       — Такое чувство, что знали все, кроме меня, — продолжая в былой манере, закончил Сонхун и не отвёл взгляд. А вот Хисын — да в собственное же спасение — хотел избежать зрительного контакта. Получилось, откровенно говоря, мало и плохо.       — Почти не вижу в этом проблемы, — мотыляя кистью в воздухе, хмыкнул Хисын, и нагло врал. Проблема была и была очевидна. Что было менее очевидно, так это то, что безнадёжный и раненый Сонхун будет таким чертовски привлекательным! Хисын точно двинулся головой за эту миссию, он больше не искал себе оправданий.       — Это говорит о доверии, — сказал Сонхун.       — Я всегда тебе доверял, — скоро отозвался Хисын.       — Выходит, — делая шаг вперёд, промолвил Сонхун, — не достаточно, чтобы я заслужил хотя бы прощание.       Сонхун оказался возле Хисына слишком быстро. Хисын даже толком не успел прийти в себя, как связной уже склонился перед ним. Колено его твёрдо упёрлось в диван рядом с ногами Хисына, соскользнувшими со стола, а рука, быстро заведённая ему под голову, вдавилась в быльце. В глазах у Сонхуна при такой близости танцевали черти — Хисын не мог это не увидеть, ещё более он не мог это забыть. Напыщенная злость, раздражение и перекрывавшее это всё отчаяние шли Сонхуну, делали его прекрасным и выставляли перед Хисыном в том свете, в котором на него он ещё не смотрел. Катись оно к чертям, искать объяснение собственному поведению и, куда дальше — чувствам, Хисын пытался в собственной невменяемости. Загвоздка была только в том, что он был в здравом духе и в трезвом сознании — отговорок больше не было.       Хисын отвернулся; не для Сонхуна — для себя и возбуждения, отчего-то его накрывшего. Он всё же взглянул уголком глаза на него, в подобной близости Сонхун показался ему ещё более красив. Хисын мгновенно пожалел обо всех своих решениях, начиная с тех, что делал с самого рождения.       — Я не мог тебе сказать, — откровенно наконец выдавил Хисын. С минуту спустя, питаясь напряжение, повисшим между ними, он закончил: — Ты бы не отпустил.       — Чёрт возьми, конечно бы не отпустил, — выдохнул Сонхун. — В этом и суть.       Сонхун приблизился ещё — теперь между ними не оказалось ни воздуха, ни воли. Хисын терял себя в этом, а нервы оголялись, вот-вот готовясь замкнуть цепь и прошибить током. Колено Хисына чуть дрогнуло, кажется, он неосторожно мазнул движением по члену Сонхуна. Сонхун уже другой рукой подхватывал край подлокотника с другой стороны, пытаясь оградить пространство и заключить в нём Хисына, будто пытался замкнуть его в клетке.       — Хоть бы солгал, — фыркнув, прошептал Хисын, и теперь уже не мог отвести взгляд.       Он-то привык только к голосу Сонхуна, совсем забывая, что тот был красивым засранцем, и этого было не отнять.       — Тебе бы тоже стоило подумать о том, чтобы соврать, — откликнулся Сонхун и не нарочно (Хисын заставил себя и свой стояк верить, что это было не нарочно!) приблизился ещё сильнее. — Сказал, что это было ради моего блага. Что не хотел, чтобы меня потянуло за тобой. Да любое дерьмо, Хисын! — чуть не выкрикнул он, а потом закончил: — Любое дерьмо бы сгодилось.       Сонхун говорил так быстро, что раскраснелся, выступили желваки и набухли вены на шее. Хисын только ощутил, как снова поплавился под этими чувствами. Он не сразу нашёлся, что сказать, и только неоднозначно вздохнул: громко, протяжно и гулко. С минуту позже Хисын заговорил, а Сонхун только замер, а потом шумно вздохнул. Что-то в Хисыне окончательно надломилось и сдёрло чеку, заставив говорить то, что вело к безвозвратному:       — Было отвратительно врать, — всё тише. — И тебе, и себе, — Хисын делил слоги, а Сонхун только замирал. Даже так, в окружившей их полутьме, Хисын видел, как расширялись чужие тёмные зрачки.       — А чего тогда ты хочешь сейчас? — без тени стеснения, точно так же, как и раньше, склоняясь на миллиметры ближе, выдохнул Сонхун. Он не мог не знать, куда это всё вело — просто не мог!       Сонхун склонился ближе. Его губы замерли на расстоянии дыхания, и это свело Хисына с ума; он не знал описания своим чувствам, а заключение находил только в этом. На деле, всё просто крылось немного глубже, чем Хисын позволял себе копать. Хисын не шевелился, точно окаменев, а билось только его сердце — так быстро, неспокойно. Такие чувства не вызывали даже летящие мимо пули и прыжки с вертолёта; адреналин, от которого раньше он был так зависим, не шёл ни в какое сравнение с этим.       Пульс гудел у него в ушах, Хисын только боялся, что Сонхун услышит. Проклятое тело сдавалось раньше разума.       — Чтобы ты перестал быть таким… — что-то здравое всё же нашло ответ на вопрос Сонхуна. Хисын кусал губы, заканчивая: — Правильным.       В ответ Сонхун, сдаваясь, хмыкнул. Его голова резко опустилась, и, остановившись в таком положении, Сонхун немного расслабился, вместе с тем ослабив хватку. Сконфуженный и застанный врасплох своими новыми чувствами, Хисын только снова слышал, как часто в ответ на улыбку Сонхуна билось его сердце. Минутой погодя Сонхун нашёл ответ:       — А ты всё такой же трус…       Эти слова резанули, пробравшись точно в душу. Хисын пожелал что-то ответить, бросить что-то настолько же колкое в ответ, но, открыв губы и не издав звука, отбросил эту идею. В конце, катись оно всё к чёрту, Хисын не ответил. Он резко поднял взгляд, схватил Сонхуна за ворот рубашки и дёрнул к себе. Они встретились губами — с глухим стоном и врезавшемся яростным поцелуем. Не романтичным, не гневным: со всей болью утраты и вины от Сонхуна, и ярости, и страсти — от Хисына.       Они пришли к этому как-то слишком спонтанно, и, черти дери всю мораль, именно это Хисыну и понравилось. Сонхун не посмел оттолкнуть его, а когда, приоткрывая напором губы, он углубил поцелуй, оставил только Хисына в приятном шоке и сладостной асфиксии. Никто, никогда и не прикаких обстоятельствах прежде не целовал его так безнадёжно страстно.       Вот какой в самом деле была любовь Сонхуна.       Поцелуй был болезненный. Слишком резкий, слишком жадный и слишком много за ним стояло — всё несказанное ранее и глупые догадки после этого всего. Они оторвались друг от друга позже — тяжело дышали и жадно хватали ртом кислород, но не потому, что душила нехватка воздуха. Удавкой стягивалось всё неозвученное ранее.       Хисын уставился на него, не моргая. Сонхун смахнул с глаз пелену охватившей их страсти. Хисын только вглядывался в черты, которые уже, кажется, почти забыл, и в приглушенном свете, мелькающий пятном своей светлой копны волос, Сонхун был более, чем просто прекрасен. Он не знал, что сказать, и душа подсказала выбрать то, что знал лучше — снова потянулся к нему, но Сонхун остановил. Касание ладони на груди было совсем невесомым, больше символическим, но надавило на Хисына.       Сбиваясь в дыхании от собственных чувств, Сонхун заговорил:       — Не убегай в это, — придерживая его, осторожно промолвил он, а после голосу вернулась былая безнадёжность. — Скажи, — шептал Сонхун почти ему в губы, — что ты всё это время думал обо мне.       Сонхун вжимался в него, но не давал потянуть на себя. Словно пытался стирать грани и снова их расставляя. Всё это действовало на Хисына пьяняще. Мало тогда он замечал, как дрожали его руки — на этот раз не от возбуждения, а от того, как отчаянно он попытался вцепиться в происходящее. Всё это будоражило в нём те чувства, о существовании которых Хисын и позабыл.       — Каждую ночь, — на выдохе откровением сказал он. — Я ненавидел себя за то, чтобы хотел, чтобы ты пришёл.       Хисын резко выдохнул, Сонхун только распробовал вкус его слов на своих губах. Только потом, стиснув зубы, крепко сжав кулаки на рубашке Сонхуна, будто криво и неровно выдохнув, он выдавил:       — Я умирал без тебя. По-своему. Молча и медленно.       Сонхун будто на мгновение сдался. Всё его лицо дрогнуло, а после дрожью пробило и тело. Сонхну обмяк, и Хисын, сражённый собственным откровением не меньше, только потерял взгляд в его лице. Позже Сонхун совладал с собой, он провёл ладонью по его скуле, задержал ладонь у уха, и только тогда Хисын доподлинно понял, чем были его чувства.       Смотря Хисыну в глаза, теряя свой взгляд в его взгляде и всего себя в их сбивчивом дыхании — только тогда Сонхун заговорил, одной только фразой испепелив нужду всех других.       — Тогда не молчи сейчас. Не в моём присутствии, — тихо, а после совсем шёпотом: — Хисын.       Эти слова не оставили шанса. Хисын опрокинулся назад, увлекая его за собой, и всё, что было дальше — касания, полуоборванные фразы, сдавленные звуки — несло в себе куда больше, чем просто желание. Это была потребность в соприкосновении, в доказательстве, что они всё ещё существуют — не только как тела, но как это грубое и неотёсанное, а в то же время плавное мы.       Сонхун снова потянулся к нему — и на этот раз Хисын не ждал, не вдыхал, не анализировал. Он поцеловал первым, резко, с нажимом, от которого у Сонхуна сорвался тихий звук, а пальцами скользнул вниз по рубашке, а там — и к её кайме, надеясь добраться до кожи. Хисын вцепился в выпущенный звук, как в глоток воздуха, и всего на мгновение увидел в этом место для манёвра. Он пробрался ладонью под рубашку, расстегнул несколько пуговиц, прежде чем спустить её с плеч Сонхуна, а потом, жадно целуя, обеими руками обхватил за талию.       Сонхун неожиданно промычал что-то ему в поцелуй, но не стал препятствовать. Хисын уложил его на лопатки рядом с собой, совсем теряя от этого контроль. Поцелуй был ломкий, сбитый, сырой. Губы распухли слишком быстро, язык скользил неуверенно — не из-за страха, а от долгого воздержания. Хисын сместился, усаживаясь верхом на Сонхуна, подминая под себя его бёдра, вжимая его в диван — чувствовал, как твёрдость под животом отозвалась у обоих. Сонхун глухо выдохнул, схватился за него — пальцы скользили по открытой груди, подрагивали на коже.       Хисын медленно оторвался от губ, оставил короткие поцелуи вдоль скулы, по шее, чуть сильнее укусил, когда дошёл до линии под челюстью. Сонхун только рвано мычал и срывался на полустон.       — Тебе нужно было раньше сказать, — рвано шептал Хисын, — что ты так хотел остаться.       — Я говорил, — отвечал Сонхун на выдохе в своё оправдание. — Ты не слушал.       И будь он проклят, Хисын не послушал и в этот раз. Хисын ловил его взгляд и замер, сражённый тем, что видел. Раскрасневшийся и смущённый реальный Сонхун не шёл и в сравнение со всем тем, что долго время рисовало ему воображение.       Его ладонь легла на грудь Сонхуна, медленно заскользила вниз. Сквозь тонкую ткань брюк он чувствовал пульс — быстрый, неровный, будто внутри билось что-то живое и неуправляемое.       — Тогда дай мне хотя бы сделать это правильно, — почти беззвучно.       Он встал на колени на диване и подтянул Сонхуна ближе за бёдра. Хисын поцеловал ниже — через ткань, чуть давя, языком и губами. Сонхун чуть приподнялся, подался ему навстречу, сделав это совсем инстинктивно — и Хисын улыбнулся краешком рта, потому что он уже здесь, весь, сдавшийся, отданный. Сонхун зарыл пальцы в его волосы, а после, борясь с собственными чувствами, сильнее надавил Хисыну на затылок. Пока Хисын дразнился, Сонхун всхлипывал — настоящим, влажным, разбитым звуком, от которого у Хисына жаром налились вены, и он совсем потерял контроль.       К чёрту весь остальной мир, если в его владении здесь и сейчас был Сонхун!       Сонхун дышал так, будто в нём кончался воздух. Его грудь судорожно поднималась и опадала, влажная кожа блестела от жара, а губы оставались полуоткрытыми, словно он всё ещё пытался найти слова. Хисын видел, как дрожали его пальцы на его бёдрах, как бёдра машинально сжимались и тут же разжимались под ним — не от страха, от желания, того самого, от которого не сбежать.       Он медленно повёл ладонью по внутренней стороне бедра, заставляя раздвинуть ноги шире, и Сонхун повиновался, больше не в силах ему отказать.       — Расслабься, — тихо сказал Хисын, легко касаясь губами стояка. Ткань брюк всё ещё делила тепло касаний. — Я никуда не тороплюсь. Я хочу знать тебя всего, Сонхун.       Сонхун закрыл глаза, позволил этому голосу пройти сквозь себя, накрыл пальцами запястье Хисына и сжал — не для того, чтобы остановить, а чтобы чувствовать. Он не говорил вслух — «не останавливайся», — но всё его тело это уже кричало.       Хисын улыбнулся едва заметно. Снял брюки с него до конца, стянул ткань медленно, будто срывал с него последнее укрытие. Затем, присев чуть ниже, начал целовать бёдра — не спеша, чуть прикусывая, оставляя влажные следы языка там, где кожа особенно чувствительна. Он знал, как держать напряжение — и как отпускать его настолько, чтобы оно возвращалось вдвойне.       — Это, конечно, не глубокий минет, но я всё равно кое-что могу, — будто для себя заметил Хисын.       Он скользнул языком ниже, почти дразня вставший возбуждённый член, и только когда почувствовал, как Сонхун затаил дыхание, прижался плотнее — медленно, основательно, со всей лаской, которую скрывал за своей сдержанностью.       — Хисын… — Сонхун позвал его по имени, и голос его был разбитым, надломленным, будто он боролся с собственным телом. — Если… — отзываясь касаниями, отнимал воздух в лёгких, а Хисын только продолжал обводить член языком, скользя то вверх, то вниз, — если я продержусь дольше…       Фразу Сонхун так и не заканчивал, а только переменчиво мычал.       — Ты держишься уже хорошо, — отпрянув и посмотрев в рассеянные глаза Сонхуна, сказал Хисын, а после сжал губами головку снова. Сонхун не сдержался и громко простонал.       Он обхватил его член губами, двинулся глубже, вбирая его с нарастающим ритмом, и Сонхун задохнулся, запрокинул голову, вцепился в подлокотник дивана так, что костяшки побелели. Хисын знал, когда замедлиться, когда резко взять глубже, когда сосать только головку, оставляя прочее в ожидании. Это не было торопливым минетом, это было обожествлением тела, которое он давно хотел, и, наконец, имел право трогать.       Когда Сонхун задрожал в бёдрах — на грани, действительно на грани, — Хисын отстранился, ловя на себе потерянный, расфокусированный взгляд.       — Нет, — сказал он тихо. — Ещё не сейчас. Я хочу, чтобы ты почувствовал всё.       Он потянулся за смазкой, нашёл её почти вслепую. Пальцы чуть дрожали от возбуждения — он не помнил, когда в последний раз хотел кого-то так, чтобы сдерживаться казалось пыткой.       Он подтянул Сонхуна выше, уложил его на спину — мягко, но уверенно, вжимая в диван, пока тот не раскинулся перед ним. Колени — разведены, дыхание — сбито, глаза — раскрыты. Сонхун был слишком прекрасен, и это сводило его с ума.       Хисын сел между его ног, провёл ладонью по его груди, остановился на шее — сжал слегка, почувствовав биение сердца, зная, что собственный ритм был такой же. Затем — другой рукой — коснулся там, где началась дрожь: мягким пальцем, скользнув по линии ягодиц, ещё не проникая, только обещая.       — Скажи, если нужно остановиться, — его голос был уже хриплым. Хисын не менее Сонхуна держался из последних сил. — Но если нет… если хочешь, чтобы я продолжил — не отводи взгляд.       И Сонхун смотрел ему в ответ. Он не моргал. И не сказал ни слова. К чёрту всё это, это не нужно было, они оба знали все ответы.       Хисын не стал торопиться. В конце, в их распоряжении было всё время мира.       Смазка теплилась на его пальцах, а тело Сонхуна под ним дрожало — не от страха, а от чего-то большего, — от того, как много в нём накопилось: ожидания, затаённого желания, и того самого «наконец», на который они оба теперь были согласны. Принятие отняло у них так много времени!       Первые касания были мягкими. Круговыми, вдоль входа, как будто он не просто готовил — прощупывал доверие. Сонхун сдерживал дыхание, сжимая ткань дивана, но не отвёл взгляда. Его ноги были разведены широко, бедра подрагивали, спина чуть выгнулась, когда палец Хисына медленно, почти невесомо вошёл внутрь.       — Вот так, — прошептал он, уткнувшись губами в его живот. — Хороший.       Палец скользнул внутрь, не глубоко — с выверенной осторожностью. Он двигался, выжидая каждую реакцию, давая телу время открыть себя. Сонхун был тугим, горячим, и от одного только ощущения, как он сомкнулся на пальце, у Хисына вспыхнуло под кожей. Стояк упирался Сонхуну в бедро, и они оба прикладывали последних усилий, чтобы это игнорировать. Хисын не помнил, когда в последний раз хотел кого-то так сильно, и уже тогда знал, что чувства эти ни с кем не повторятся.       Второй палец вошёл чуть позже — медленно, с хриплым выдохом в ответ. Сонхун вскинулся, зацепился пятками за спинку дивана, но не отстранился. Только пальцы, стиснувшие предплечья Хисына, стали сильнее.       — Всё нормально? — тихо спросил он, скользнув носом по его щеке. Он не хотел быть грубым, и причины крылись только в том, что это был Сонхун.       — Да, — прошептал Сонхун. — Да… я хочу, — он говорил совсем прерывисто, и мысли его путались.       Хисын улыбнулся — совсем немного, но уловимо, и Сонхун это тоже заметил. Он осторожно развёл пальцы, вращая, чуть надавливая, и, когда нащупал нужную точку, почувствовал, как всё тело под ним дернулось. Бёдра резко сжались, рот приоткрылся, и стон, такой глубокий и чистый, вырвался прежде, чем Сонхун успел себя удержать. Тело сдавалось раньше разума, и в этом была прекрасная магия чувств, их одолевших.       — Там? — выдохнул Хисын, снова нажимая.       — Да, — хрипло, — чёрт… там.       Он не заставил себя ждать. Когда вытащил пальцы, Сонхун тихо заскулил — будто потерял нечто важное. Но Хисын уже склонился над ним. Звякнула пряжка ремня. Хисын потянул бегунок ширинки, а после так же поспешно, как и раньше, стянул с себя последнюю одежду. Он представл перед Сонхуном полностью нагим — таким, каким был, и больше ничего не хотел скрывать. Чувства были на пределе.       Хисын провёл головкой члена по влажному, податливому входу, не входя — только прикасаясь.       — Посмотри на меня, — попросил он. — Я хочу, чтобы ты это запомнил, — томно прошептал он, и Сонхун дрогнул в ответ.       Сонхун посмотрел. Его глаза были мокрыми — от жара, желания, и чего-то более глубокого. И Хисын вошёл, больше не спрашивая разрешений.       Сначала медленно и осторожно. Головка прошла тугое кольцо мышц, и он почувствовал, как всё внутри сопротивляется — привычно, судорожно, но не в отказе, а в отдаче. В принятии настолько сладостном, что почти нереальном. Они оба упивались этими чувствами и уже были пьяны.       Он двигался сдавленно, сдержанно, останавливаясь на каждом сантиметре, чувствуя, как Сонхун под ним раскрывался, пропускал, принимал. Член обхватывало плотно, горячо, до дрожи внизу живота. Хисын медленно терял себя.       — Почти, — шептал он. — Ещё чуть-чуть… хорошо, так хорошо…       Когда вошёл полностью, он замер. Не двигался, только держал бёдра, а лбом касался его виска. Сонхун дышал срывающимся, короткими вдохами и выдохами, губы подрагивали. Но он не отстранялся. Он тянулся ближе, пытаясь заполучить его всего. Хисын не отказывал: здесь и сейчас он был здесь только для него одного.       Хисын начал двигаться минутами погодя. Медленно. Глубоко. Ровными, выверенными толчками, будто прислушивался: что ещё нужно дать, чтобы он поверил в его искренность?       Сонхун задыхался, выгибался, цеплялся ногтями в его спину. Стонал — глухо, хрипло, срываясь на половине слова. Его тело расцветало под ним — в жаре, во влажных звуках, в пульсе под кожей. Хисын не мог скрывать это так же, а потому неловко тянул слоги имени Сонхуна и вжимался носом в ключицу, вдыхая его запах. Это было несравнимо.       — Ты внутри так хорошо сжимаешься, — выдохнул Хисын, вжимаясь глубже. Сонхун только заалел сильнее прежнего.       Темп нарастал. Их тела начали двигаться в одном ритме — слаженно, точно, как единый организм, лишённый страха. Хисын поднимался, насаживал Сонхуна на член чуть резче, ловил его бедра, направлял, вёл, как будто танец, в котором он был и ведущим, и ведомым одновременно. Сонхун уже не сдерживался. Он стонал открыто, громко, в голос. Его член оказался зажат между ними, влажный, тугой, и каждый толчок внутри отзывался у него под кожей.       — Я… — прошептал он, — я не выдержу, Хисын, я сейчас… — всё это срывалось с губ слишком сумбурно.       Хисын обхватил его ладонью, провёл один раз, и всё закончилось. Сонхун выгнулся, почти всхлипнул, сжал его внутри так, что Хисын сам с трудом удержался. Ещё пара толчков: глубоких, резких, с хриплым стоном — и он сорвался, кончая в нём, запрокинув голову, зарывшись лицом в его шею.       После всего сначала было только дыхание. Медленное, тяжёлое, чуть сбивчивое — как у людей, которые только что почти потеряли друг друга. Хисын всё ещё лежал на Сонхуне, навалившись почти всем телом, уткнувшись носом в его шею. Его волосы были влажными от пота, сердце билось в груди не так быстро, но уверенно. Он слышал, как под ним ровно, почти неслышно, стучит другое сердце — чуть быстрее. Сонхун не говорил ни слова. Только гладил ладонью его спину, иногда чуть царапая ногтями между лопаток.       Они пролежали так недолго, но этого было достаточно, чтобы осмыслить произошедшее. Здесь и сейчас больше не было условностей; только они сами и их нескрытые чувства. Хисын чуть приподнялся на локтях, посмотрел на него сверху. Лицо Сонхуна было мягким, светлым, почти непохожим на то, каким он его запомнил во время работы: собранное, хладнокровное, готовое ко всему. Сейчас он был другим. Настоящим. И это пугало Хисына больше всего.       Боязнь потерять всё это время вела его на глупые вещи, вот и сейчас он думал об этом.       Они приводили в норму дыхание, и это казалось бесконечно. Сонхун положил ладонь ему на щеку, и Хисыну вновь захотелось его поцеловать. Особенно, когда большой палец Сонхуна скользнул к губам.       — А знаешь, — всё продолжая медленно гладить, начал Сонхун, и интонация показалась Хисыну той, которую он всё это время слышал в своём наушнике, — я ведь пришёл сказать, что тоже уволился.       — Уволился? — неверяще мотнул головой Хисын.       — Именно, — согласно кивнул Сонхун, и притянулся чуть ближе. — Раз уж всё к этому ведёт, Хисын, пока мы не начали наши новые жизни и не пожалели о старых, я спрошу всего один раз, — бросая дыхание в кожу, но не открывая взгляд, заканчивал Сонхун.       Только с минутой позже он всё же осмелился довести это до конца, более не пытая Хисына ожиданием:       — Пак Джею, успешному бизнесмену, понадобится компания. Не хочет он взять с собой Ян Чонвона — выпускника Массачусетского колледжа права со стажем? — промолвил Сонхун, усмехаясь. Привыкнуть к новому имени и личности ему казалось сложнее, чем решиться сказать это вслух.       Хисын не был идиотом, чтобы не знать, что Сонхун намекал на себя, а когда осознал, прильнув ближе к груди, подслушивая биение чужого сердца, с улыбкой и без кривления душой откровенно бросил простое:       — Да, Сонхун. Да!