Не сгорай

      Город, в котором они родились, не имел одного имени — только два. Хаян и Комья. Свет и Тьма. И между ними — река, глубокая, быстрая, змея, кусающая собственный хвост. Когда-то, еще до великого раскола, город жил по ритму, заданному небом: с рассветом просыпался Хаян — строил, лечил, обучал; с закатом просыпалась Комья — охраняла, судила, хранила память.       Так длилось веками. Считалось честью родиться на рассвете, но благословением — в час, когда солнце умирает. Их называли детьми равновесия. Они делили власть, словно время делит день: пополам, по справедливости.       Но равновесие — штука хрупкая. В нем достаточно одного дыхания зависти, одного колебания власти, одной искры амбиций — и все рушится.       Так и случилось.       Свет заподозрил тьму в жестокости. Тьма — свет в высокомерии. Появились границы. Потом стены. Потом — кровь. Город треснул, но не перестал быть живым. Он просто начал жить в двух плоскостях.       Светлая сторона. Она тянется к небу — с белыми домами, теплыми фонтанами, пыльными улочками, по которым бегают дети с пшеничными волосами. Здесь всегда тепло, всегда шумно, всегда пахнет цветами и тестом. Здесь все улыбаются при встрече, касаются ладоней, говорят много и быстро. Здесь каждый ребенок — проверяется: альфа, бета или омега. Альфы — наследники. Беты — носители структур. Омеги — редкие, чувствительные, ранимые. Их любят, ими восхищаются… пока они послушны.       Феликс был омегой.       Он был самым младшим сыном из четырех. Родился крошечным, как птенец, но быстро стал любимцем двора. У него были мягкие волосы, звонкий смех и руки, всегда чем-то испачканные — то соком фруктов, то чернилами, то светом.       Да, светом.       Иногда, когда он смеялся до икоты, или пел себе под нос, или плакал в голос, не скрываясь, — его кожа начинала светиться. Как будто кто-то зажигал его изнутри. Не больно. Не сразу. Но — всегда неожиданно. Потом он терял сознание. Иногда — падал. Однажды — пошла кровь из носа. После этого его стали оберегать. Не потому что любили — а потому что боялись, потому что таких омег больше не было.       Темная сторона. Вечный полумрак, шелковые занавеси на окнах, запах ладана и мороза. Здесь почти не говорят. Здесь учат слушать. Здесь храмы хранят не молитвы, а воспоминания, и магия не греет, а следит. Тьма здесь — не злая. Она просто другая. Она не зовет. Она ждет, пока ты сам посмотришь ей в глаза.       Хёнджин родился под полной луной, в самую долгую ночь года. Единственный сын дома Хванов, наследник. Альфа. Он был спокоен, сдержан, молчалив. Еще в детстве тени начали слушаться его. Это не был дар — это была обязанность. Он учился контролировать их, как меч — не для того, чтобы размахивать, а чтобы держать у горла врага в случае необходимости. С детства он знал: чувства — слабость. Что если захочется — держи. Если болит — молчи. Если привяжешься — уничтожь.       Хёнджин никогда не любил визиты в Хаян. Там все было слишком открытым — окна, лица, голоса. Он чувствовал себя оголенным, как будто его насквозь пронизывали взгляды, теплые и неосторожные, будто солнце, не знавшее стыда. Люди здесь касались плеч друг друга просто так, называли по именам даже незнакомцев, улыбались, будто от избытка. Ему это казалось опасным. Размытым. Слишком живым. Он всегда шел рядом с отцом, на шаг позади, в черных одеждах, сдерживая тени, тихо следя за всем, что происходит.       В тот раз они прибыли рано утром. Воздух был еще прохладным, но уже сладковатым — пахло фруктами, и цветами, как и всегда. Слуги сновали по залам, кто-то смеялся, кто-то пел. Все было не так, как в Комья. Слишком много света, и каждый луч будто пытался проникнуть под кожу.       И среди всей этой суеты он впервые увидел его.       Сначала — только движение: пробежал мимо, оставив за собой след из ленты, солнечного света и капель сока, который пил прямо из чаши, не остановившись. На нем была тонкая, почти прозрачная рубашка, он был босиком, с взъерошенными волосами, а за ним гнался запыхавшийся слуга, приговаривая:       — Феликс, не сюда, пожалуйста, это приемный зал, вы…       — Я просто посмотрю! — отозвался мальчик весело, не сбавляя шага. — Оставь меня, это приказ! — Хёнджин мысленно усмехнулся.       Он остановился прямо перед Хёнджином, поднял взгляд. Глаза — как мед на солнце. Щеки — красные от бега. Голос — слишком звонкий. Он ничего не сказал. Просто смотрел. А потом… протянул ему чашу.       — Попробуешь?       Хёнджин молчал. Не шевельнулся.       — Ну и ладно, — фыркнул мальчик, выпив все, да так быстро, что оранжевая жидкость потекла по подбородку, — все равно вкуснее утром, пока не нагрелся.       И убежал. Опять босиком. Смеясь. Оставив после себя запах меда и солнечных жасминов. Отец ничего не сказал. Только бросил краткое:       — Не отвлекайся.       Но Хёнджин не отвлекся. Он запомнил. И в следующие годы — каждый раз, когда их приводили во дворец Хаяна, он всегда видел его первым. Феликс появлялся неожиданно — то за колонной, то на лестнице, то среди голубей на балконе, и всегда с кем-то рядом: с братом, со слугой, с кошкой, с лентой, с корзиной, с шуткой. Он смеялся, шептал, бросал взгляды в сторону Хёнджина. Цеплялся к нему, как будто между ними ничего не было — ни границы, ни дипломатии, ни войны.       А Хёнджин... Он каждый раз пытался не смотреть. И каждый раз — не мог не заметить, что в этом мальчике было что-то, что раздражало его и манило одновременно.       Феликс был громким, неугомонным, будто лето в человеческой форме. Он таскал за собой толстую кошку, палку с привязанной лентой, братьев, младшего слугу — и все равно, каждый раз, находил глазами его — мальчика в черной одежде, стоящего за спиной отца, с опущенными веками и руками, сцепленными за спиной.

***

      Феликс знал, что Хёнджин приедет. Это было очевидно, запротоколировано, согласовано между домами, и все же, когда он увидел знакомую черную повозку, когда почувствовал, как весь дворец затаил дыхание, — сердце у него чуть екнуло.       Он стоял на балконе, босой, в тонкой рубашке цвета рассвета, волосы не успели высохнуть после купания. Он ел яблоко, не торопясь, глядя вниз, на гравийную дорожку, по которой шаг за шагом шел он.       Хёнджин.       Он вырос. Был выше. Шире в плечах. Холоднее. Шел, как будто весь город ему чужой, как будто он не наступал, а молчал в движении. На нем был черный с красным воротом плащ, туго затянутый пояс, перчатки — даже в летний полдень. Лицо изменилось, детские черты пропали, но взгляд... Он был другим. Строже. Злее. Точнее.       Феликс закусил губу. Усмехнулся. И — бросил огрызок яблока прямо вниз, туда, где должен был пройти Хёнджин. Слуги ахнули. Кто-то попытался вскрикнуть, но было уже поздно. Яблоко упало точно перед ногами Хёнджина — красное, с белыми следами укусов, еще свежее. Он остановился. Не испачкался, не споткнулся — просто замер, как будто почувствовал не падение, а вызов.       Он поднял голову. И впервые за годы посмотрел прямо на него. Феликс не отступил. Не извинился. Он ухмыльнулся, глядя сверху вниз, и вскинул подбородок, как мальчишка, которому плевать на титулы, на отцов, на соглашения.       И тогда Хёнджин впервые по-настоящему заметил, как сильно изменился Феликс: вырос, вытянулся, в его осанке появилась вызывающая уверенность — чуть дерзкая, с намеком на вызов. Скулы стали резче, губы — полнее, взгляд — опаснее, цепкий и непредсказуемый. От него пахло жасмином и медом, и это утонченное, почти интимное сочетание лишь подчеркивало то, что раньше ускользало от внимания: Феликс стал красивым. Не милым, не симпатичным — именно красивым, по-настоящему. И именно это, почему-то, раздражало.       Хёнджин медленно снял перчатку, не сводя глаз с упавшего яблока, которое все еще хранило тепло солнечного камня, — влажное, будто только что сорванное. Он поднял его, осмотрел внимательно, будто взвешивая не только плод, но и сам момент, и затем, почти демонстративно, откусил — на глазах у всех.       Улыбка Феликса исчезла. Лишь едва заметно дернулась бровь, и пальцы крепче сжались на мраморной балюстраде.       Хёнджин поднял на него взгляд — медленно, без тени улыбки, и коротко кивнул. Но это был не знак приветствия, а скорее жест, в котором читалось что-то окончательное. Приговор. После этого он спокойно развернулся и пошел дальше.

***

      Они не виделись с шестнадцати. Не писали, не звонили, не спрашивали друг о друге. Официально — как будто вычеркнули друг друга из жизни. Но иногда, когда над Хаяном опускалась редкая ночь без снов, Феликсу начинало казаться, что он снова слышит тот голос — знакомый до боли, мягкий, уверенный, будто вырезанный из памяти навсегда. А Хёнджин... он не позволял себе даже вспоминать. Не думал. Не чувствовал. Просто ждал момента, когда все, что связывало его с этим солнечным, бесконечно раздражающим недоразумением, будет разорвано окончательно. Без следа. Думал, что война все закончит.       Но все вышло наоборот.       Зал был высокий, прохладный, с витражами, через которые заходящее солнце дробилось на пол в цветные пятна. За длинным столом сидели отцы, выпрямленные, как мраморные статуи. За их спинами — советники, в тени, безликие и молчаливые. Все выглядело торжественно, официально. Но воздух был сухим, мертвым, как в склепе.       Феликс вошел последним. Опоздал. Преднамеренно. На нем была расстегнутая одежда, словно он нарочно отказался выглядеть подобающим случаю. В глазах — холодное, почти презрительное равнодушие. Он не поклонился. Даже не удостоил Хёнджина взглядом.       — Я, кажется, уже говорил, что против, — бросил он, усаживаясь в кресло, как будто оно ему по праву принадлежало.       — Это не обсуждается, — спокойно ответил отец. — Брак заключен. Через три недели вы будете представлены как союз.       Феликс тихо усмехнулся. Плечи напряглись, но в голосе появилась резкая, колючая интонация:       — Союз? Вы называете это союзом? — он повернул голову, впервые за весь вечер посмотрев прямо на Хёнджина. — Мы не виделись четыре года. Ни писем. Ни одного проклятого слова. Даже на похороны моей кошки он не прислал соболезнований. И теперь вы называете это союзом? Серьезно? Без объяснений. Без права выбора. Вы просто отдаете меня, как мебель. Как вещь. Как удобную, подходящую омегу.       Молчание. Ни один советник не шелохнулся. Отец даже не моргнул. Отец Хёнджина лишь закатил глаза, а сам Хёнджин... он сидел, будто не слышал ничего. Не двигался. Не смотрел. Его взгляд был устремлен на витраж, как будто там, за стеклом, было что-то гораздо более достойное внимания, чем весь этот фарс.       Феликс засмеялся — глухо, нервно, с надрывом.       — Гениально. Просто идеально. Я — красивая, удобная оболочка, подходящий набор генетики. Омега, который должен молчать и улыбаться. Сколько вы потратили времени, чтобы все просчитать?       — Замолчи, — коротко сказал отец, все с той же ледяной отрешенностью.       — Нет, — вспыхнул Феликс, резко поднимаясь. — Я не буду сидеть. Я не буду подчиняться. Вы хотите, чтобы я стал игрушкой для него? Для этой… этой стены в человеческом облике?       Он резко указал в сторону Хёнджина, в голосе было уже не возмущение — ярость, чистая, выжженная до пепла.       И Хёнджин все так же молчал.       Феликс подошел ближе, как будто надеялся, что сокращенное расстояние вызовет у него хоть что-то — реакцию, взгляд, слово.       — Ты мог бы хотя бы изобразить, что тебе не все равно. Притвориться, что ты человек, а не машина для послушания. Ты же умеешь злиться, да? Ты же весь из этой чертовой сдержанной ярости. Так покажи ее! Покажи хоть что-нибудь!       Хёнджин медленно повернул голову. Без резкости, без интереса. Плавно, как человек, которого отвлекли от чего-то действительно важного. Он посмотрел на Феликса не как на врага, не как на партнера, не как на воспоминание — как на нечто постороннее. Словно Феликс был просто шумом. И в этом взгляде не было ни злости, ни боли, ни презрения. Только равнодушие, густое и холодное, как ночь в пустом доме.       — Если ты всерьез рассчитывал, что я начну спорить с приказом, — произнес он тихо, почти ласково, — то ты глупее, чем кажешься.       Феликс шагнул вперед. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.       — Ты мразь, — выдохнул он, сдавленно, будто каждое слово резало горло. — Ты просто... пустая, чертова мразь. Тебе действительно все равно с кем ты будешь? Кто будет делить с тобой комнату, постель, жизнь? Ты вообще живой, Хёнджин? Или ты так давно сдох внутри, что уже забыл, как это — чувствовать?       В тот момент, когда напряжение достигло предела, отец Феликса резко поднялся. Не медленно, не сдержанно — его движение было резким, полным усталой, затаенной ярости. Он подошел к сыну и, не говоря ни слова, схватил его за локоть, грубо выдернув с места так, что Феликс споткнулся, едва не упал, захлебнувшись в унижении и гневе.       — Довольно, — прошипел отец ему в ухо, голос был тихим, как яд, растекающийся по венам, — ты ведешь себя, как базарная омега. Нас стравливали столетиями. Теперь мы расплачиваемся. Все.       Он толкнул его в сторону выхода, по-прежнему удерживая за руку, как наказанного ребенка. Феликс вырвался, задыхаясь.       — НЕТ! — выкрикнул он, голос сорвался. Он весь горел — от гнева, от отчаяния, от ощущения, что его душат изнутри. — Ты всегда так! Всегда все решаешь за меня! Всегда видишь во мне не человека, а функцию! Альфы — наследуют, омеги — выходят замуж. Удобно, не так ли?!       Отец подошел ближе. Его глаза не были злыми — в них застыло что-то другое.       — Я люблю тебя. Но я тоже человек, — сказал он, сжав сына за плечи. — И я устал смотреть, как границы трещат по швам. Устал бояться, что однажды тебя просто не станет. Я пытаюсь сохранить хоть что-то. Все, что осталось. И ты — ты мой сын, но ты не один в этом мире, и я не могу спасти только тебя.       Феликс снова попытался вырваться, но уже без сил. Он закусил губу, до крови, и в следующую секунду его охватило рыдание, грубое, заплакал так, как плачут те, кто еще верит, что все можно изменить, даже если не знают как, даже если уже поздно.       — Я не хочу, — выдохнул он, едва слышно, — пожалуйста, отец… я не могу. Я… не выдержу. Я не смогу жить в тьме. Почему именно я? Отправьте другую омегу, их сотни, почему я?       Отец прижал его к себе. Не мягко, не утешающе, но сильно, как будто его тело могло стать щитом от всего, что жгло Феликса изнутри.       — Потому что ты самый сильный, — сказал он. — Потому что ты — свет.       Феликс зарыдал, уткнувшись в его грудь, хватаясь за одежду, как утопающий, не желающий отпускать последнюю опору. Но он не просто плакал — он ломался. А Хёнджин… он не сдвинулся с места. Не отвел взгляда от окна. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он был словно застывшим силуэтом — неподвижным, неприкасаемым, отстраненным до ужаса. Как будто все происходящее его не касалось. Как будто он был всего лишь наблюдателем, которому вручили ключ от судьбы, но запретили прикасаться к замку.       Феликс вдруг вырвался из рук отца, как будто каждое прикосновение обжигало кожу. Он не просто плакал — он истерил, метался, будто в нем разом вспыхнули все эмоции, что копились годами: обида, страх, гнев, одиночество. Но самое главное — ненависть. К нему. К тому, кто сидел всего в нескольких шагах, и молчал.       — А ты! — выкрикнул он, голос дрогнул, хриплый, надломленный. — Ты даже сейчас молчишь! Тебя вообще ничего не трогает? Ни этот договор? Ни я? Ни то, что ты должен заключить брак с человеком, которого даже не уважаешь?!       Хёнджин все так же не двигался.       — Скажи хоть что-нибудь, Хёнджин! — голос Феликса сорвался окончательно, — Скажи, что ненавидишь меня! Что я отвратителен тебе! Что ты не хочешь этого брака! Скажи хоть что-нибудь, чтобы я мог тебя хотя бы по-настоящему ненавидеть!       И тогда Хёнджин поднял глаза. Медленно. Холодно. Но в этом взгляде уже не было пустоты. Он был тяжелым. Таким, от которого ломаются плечи. В нем было то презрение, что не требует крика — только приговора.       — Я молчу потому, что все это — ниже моего отвращения, — произнес он ровно, с безупречным спокойствием. — Ты — крикливый, слабый, избалованный. Ты ведешь себя, как капризный ребенок, а не как наследник Хаяна. И мне не нужно тебя презирать, Феликс. Ты делаешь это за нас обоих.       Он подошел ближе, размеренно, сдержанно, и хотя Феликс не отступил, дыхание его стало резким, грудь тяжело вздымалась.       — Думаешь, твоя истерика кого-то тронет? Что сцена с рыданиями — это проявление силы? Это не сила, Феликс. Это жалкое шоу, за которое тебе давно пора стыдиться. Это слабость в яркой обертке, вспышка, которой хватит на пару минут. Красиво, громко, но быстро сгорает.       Хёнджин развернулся и спокойно вернулся на свое место. Сел, как будто ничего не произошло. Как будто не разрушил другого человека за пару минут. Феликс остался стоять. Он замер. Шок и тишина повисли в воздухе. Его взгляд был опустошен. Он отшатнулся, будто получил удар. Руки дрожали. А потом — вспышка. Гнев, как последний ресурс.       Он посмотрел прямо на Хёнджина, и произнес:       — Надеюсь, тебя тоже тошнит от этого брака. Надеюсь, ты ненавидишь меня так же, как я тебя.       И вдруг стало тепло. Всего лишь на мгновение. Алая капля скатилась по подбородку и упала на светлый мраморный пол, как первый знак расплаты. Советники смотрели, не мигая — в этом свете было что-то древнее, первобытное. Даже правитель Коньи, чья кровь давно сменилась тьмой, не скрывал восхищения.       Феликс, теряя сознание, увидел лишь одно — лицо Хёнджина. Неподвижное. Безразличное. И взгляд, направленный куда-то в сторону, подальше от крови, боли и всей этой сцены, которая, казалось, его никогда не касалось.

***

      В зале, где происходила церемония, было прохладно. Почти темно — свет стекал с высоких сводов через редкие лампады, рассыпался на мраморном полу тусклыми бликами.       Феликс стоял неподвижно. Пальцы в перчатках сжимались до побелевших костяшек. Легкие ткани на его теле мешали дышать, будто не одежда, а путы. Драгоценности в волосах казались не украшением — грузом. Он дрожал, но не от страха — от ярости, захлестывающей с каждым ударом сердца.       Хёнджин вошел в зал без звука. В одежде без единого блика, с затянутыми манжетами и таким взглядом, в котором, казалось, умерли все эмоции. Он не смотрел ни на гостей, ни на послов, ни на семью. Он шел, будто церемония, брак, сам Феликс — лишь пункт в расписании, не заслуживающий внимания.       Феликс резко вскинул подбородок. Его лицо застыло в нарочитом презрении. Он не хотел уступать. Он не хотел выглядеть разбитым. Словно этим поворотом головы он мог вернуть себе контроль. Демонстративно отвернулся, хотя всем нутром ощущал приближение. Ему было душно от злости. Горячо под кожей, как будто тело вот-вот лопнет под давлением — от раздражения, от унижения, от одиночества среди этой мраморной тишины. Он хотел сорвать с себя кольца, разбить все это золотое притворство об пол. Хотел, чтобы его заметили. Чтобы он, черт возьми, имел значение хоть для кого-то.       Но Хёнджин просто встал рядом. Не приблизился. Не коснулся. Даже не повернул головы. Феликс был пустотой. Или хуже — помехой. Фоном к его бесстрастному существованию. Феликс не выдержал. Он почти прошипел, зло, тихо, чтобы услышал только он:       — Даже за руку меня не возьмешь? Это же свадьба. Или у вас в Конье целуются только с мраком?       И тогда Хёнджин повернулся. Медленно, будто с сожалением, что приходится вообще тратить силы на движение. Его взгляд упал на Феликса — не как на равного, не как на партнера. Как на источник шума. И больше — ничего.       — Я не трону тебя, — произнес он спокойно. — Но замолчи. Ты раздражающе шумный.       Феликс вспыхнул мгновенно, лицо залилось краской от нарастающего гнева. Он обернулся рывком, готовый ударить, сорваться, наплевать на гостей, титулы, на весь этот гребаный мрамор. Он хотел уйти, вырваться, показать, что он не сломался. Что в нем все еще есть огонь. Что он еще жив, несмотря на этот спектакль.       Но рядом стояли послы. Жрецы. Совет. Его отец. Его папа.       И он остался.       Слова застыли в горле, как рвущиеся осколки. Лишь нижняя челюсть дрожала от напряжения, а глаза горели — не слезами, а ненавистью. Такой яркой, что, казалось, она должна была обжечь и Хёнджина. Но тот стоял, как всегда, ровно и спокойно, будто рядом не человек, а статуя, которой поручили быть свидетелем собственной свадьбы.       Брак был заключен.       Тихо. Торжественно. Холодно. Как смертный приговор, записанный каллиграфическим почерком на пергаменте, без ошибок, без вариантов. И ни один из них не смотрел друг на друга.

***

      — Как вы посмели! — голос Феликса сорвался, стал почти криком. Он ударил ладонью по колонне, и гулкий звук отозвался по комнате, как рикошет. — Как вы посмели принести мне это?!       Он метался, словно запертый зверь, не находя себе места. На кровати — подарок от обеих семей, аккуратно сложенная рубашка: белая ткань, расшитая камнями, и светлыми, и темными, будто они всерьез считали, что баланс цвета может символизировать примирение. Ложь, сшитая в одну строчку.       — Я не надену это. Я не буду жить с ним. И уж точно не собираюсь наряжаться в эти дурацкие «знаки союза», как будто я — вещь на витрине!       — Замолчи.       Голос Хёнджина прозвучал из кресла. Ровный, сдержанный — и при этом настолько острый, что казался угрозой. Ни громкости, ни крика. Только ледяное раздражение, проникающее под кожу. Феликс резко обернулся, словно удар получился физическим. Его глаза горели яростью, в груди все бурлило от отвращения.       — Что ты сказал?       Хёнджин поднялся медленно. Каждое его движение было контролируемым, будто просчитанным до миллиметра. Он подошел, не нарушая границ, но достаточно близко, чтобы Феликс ощутил — он ниже. Слабее. Один.       — Я сказал: замолчи, — повторил он с холодной ясностью. — Ты истощаешь воздух в этой комнате. И мое терпение.       Феликс сжал кулаки до боли, ногти впились в ладони. Он задыхался, не от страха — от унижения, которое невозможно было выдохнуть.       — Ты… ты думаешь, что можешь говорить со мной так?       — Я думаю, — перебил Хёнджин без колебаний, — что если ты еще хоть раз поднимешь на меня голос, я напомню тебе, где ты находишься и с кем теперь живешь.       Он не повысил голос. Не подошел ближе. Но воздух стал тяжелее, гуще. Его слова резали, как стекло, оставляя после себя тонкие, почти незаметные, но кровоточащие раны.       — Я не трону тебя. Не потому что ты этого достоин. А потому что мне попросту плевать. Этот брак — пыль. Формальность. А ты — раздражающий шум в этих стенах. Хочешь рыдай, хочешь — бейся о стены, катайся по полу. Мне все равно. Но если ты действительно хочешь выжить здесь, в Конье, перестань вести себя, как избалованный ребенок, которому не хватает внимания.       Феликс дрожал. Уже не от злости. От бессилия. От стыда. От того, что его раздавили не криком, а ровной, ледяной тишиной.       — Я не боюсь тебя, — выдохнул он, сипло, но твердо. — Ты можешь быть кем угодно — даже самой тенью, но ты не сломаешь меня.       Хёнджин усмехнулся, Феликс впервые услышал нечто подобное, но смех был фальшивым, приторным и все еще мягким, таким же, как и голос.       — Я даже не собирался. Ты треснешь сам.       Он выпрямился, отвернулся и уже почти дошел до кресла, но остановился, обернувшись напоследок:       — Здесь слишком шумно. Закрой рот и переживи хотя бы одну ночь, пока наши родители под этой крышей. После я прикажу переселить тебя в западное крыло. Подальше.       Он ушел, и за ним захлопнулась дверь — медленно, с глухим, окончательным звуком. Звук, от которого все в груди сжалось в узел. Как будто этим щелчком поставили печать.

***

      Феликс не помнил, как вышел. Он просто шел — прочь, сквозь коридоры, мимо зеркал, мимо охраны, мимо настороженных слуг. Он не знал, куда идет, ему было все равно. Лишь бы подальше от голоса Хёнджина, от его ледяных слов, от взглядов, в которых нет ни тепла, ни пощады. Пусть город его проглотит. Пусть уничтожит. Это, по крайней мере, будет честно.       Он шагал быстро, почти бежал. Белая рубашка цеплялась за сухие кусты. Пыль поднималась с дороги, въедалась в ноги. Дворец исчез за спиной, вместе с остатками света.       Сначала была тишина. Потом — странное ощущение. Будто кто-то идет следом. Но не по земле — по воздуху. Словно ветер несет не только прохладу, но и чужое дыхание. Потом — прикосновения. Легкие, еле ощутимые. Холодные, липкие, как промерзшие пальцы из могильной земли.       Он обернулся. Никого. Но грудь сжалась. Воздуха стало меньше.       — Эй… — прошептал он, — кто здесь?..       Тени не отвечали. Они приближались — медленно, неуловимо. Без формы, но с присутствием. Скользящие, щелкающие, как насекомые, как сырой страх.       — Сладкий...       — Как ты дрожишь...       — Как хорошо, что ты пришел сам...       Их не было видно. Но они были. Их дыхание касалось шеи. Их пальцы — щиколоток. Что-то холодное обвилось вокруг его горла. Давило. Пережимало. Лишало возможности дышать. Он вскрикнул. Попятился. Упал. Подломились ноги. Пыль в горле. Земля в глазах. Он судорожно хватал воздух ртом, но не мог вдохнуть.       — Пожалуйста… — выдохнул он, — не надо...       Смех. Беззвучный, вибрацией в голове. Безумный.       — Светлый…       — Мы хотим тебя…       Что-то — похожее на руку, но не совсем — схватило его за лодыжку. Он вскрикнул, царапая землю, пытаясь отползти, но тело не слушалось. Он чувствовал, как ледяные сущности забираются под кожу. Как будто его разрывают на части — медленно, тщательно, с наслаждением.       И внезапно все прекратилось.       Резко, словно кто-то вырубил звук. Тени завыли — дико, злобно, но уже без власти. Пространство вспыхнуло тишиной, плотной, как удар в грудь.       — Убрать руки. Это — мое.       Тени исчезли, словно их не было. Оставив после себя лишь пустоту. Феликс остался лежать в пыли. Он чувствовал их до сих пор. В себе. Под кожей. В костях. Шаги.       Он открыл глаза. Над ним стоял Хёнджин. Ни капли испуга, ни тени беспокойства. Только злость и отвращение.       — Прекрасно, — процедил он. — Два часа в моем доме — и ты уже почти сдох. Великолепное начало.       Феликс попытался что-то ответить. Но лишь закашлялся, поперхнувшись пылью. В глазах жгли слезы.       Хёнджин присел на корточки. Его пальцы резко сжали подбородок Феликса, подняв лицо.       — Посмотри на себя. Светлый мальчик в грязи. Ты понял теперь, где находишься? Это не твои оранжереи. Здесь ты — чужой. Здесь тебя сожрут, стоит мне моргнуть.       Он отпустил его лицо, как отпускают дохлого воробья — с легким выражением брезгливости, затем поднялся и ушел. Феликс остался на земле. Пыль въелась в кожу. Он дрожал. Губы посинели. Он ненавидел Хёнджина. Всем существом. До ломоты в груди. До осколков под ребрами. Но еще сильнее — он ненавидел себя. За то, что не смог убежать.

***

      Утро не началось. Оно случилось. В темной части города рассвет выглядел как пленка пепла, размазанная по небу. Свет был не светом, а слабым серым отблеском, как выдох, который не греет. В комнате для завтрака — мертвый холод, длинный стол, высокие арки. Феликс сидел прямо, чересчур, спина, как доска, плечи будто закреплены невидимыми нитями. Он не ел. Просто водил ложкой по поверхности рисового супа, не замечая, как тот давно остыл. На нём был темный халат. Идеальный. Чистый. Ни пятна, ни складки. Ни следа ночи.       Но руки дрожали.       Хёнджин сидел напротив. Ел молча, медленно. Не смотрел прямо — только изредка. Его движения были точными, как у машины. Ни раздражения, ни интереса. Только ровное ожидание. Только дистанция.       — Ты всегда такой… радушный по утрам? — проговорил Феликс с ядом.       Хёнджин поднял взгляд. Пустой. Пронзающий.       — Только когда такой же хозяин этого замка ведет себя как заложник и изображает королеву драмы.       — А ты — надсмотрщик, — тихо бросил Феликс, не отрывая взгляда от супа. — Или палач.       — Повзрослей уже. Перестань дуться. Это выглядит жалко.       — Я ненавижу это место, — выдохнул Феликс. — Но тебя — больше всех.       Хёнджин сложил руки. Челюсть сжалась.       — Приятно знать, что это взаимно.       Молчание легло между ними, как вуаль. Тонкая, ядовитая. В ней не было мира. Только гордость, которая не знала, как не воевать.       — Почему ты тогда спас меня? — голос Феликса стал ниже. В нем не было благодарности. Только попытка понять, за что.       Хёнджин едва заметно усмехнулся.       — Труп омеги в саду — не лучший символ союза. Как думаешь?       Феликс резко поставил ложку. Стол отозвался глухим звоном, хотел что-то сказать, но Хёнджин его перебил.       — Когда у тебя течка? — Феликс мгновенно поменялся в лице, по инерции затянул халат. — Я спрашиваю, потому что не хочу слушать, как ты воешь от боли. Попроси слуг, тебе пришлют альфу, можешь выбрать кого-нибудь из Хаяна, того, с кем уже был.       Феликс потерял дар речи, буквально, слова застряли где-то в горле, а грудная клетка заболела от обиды. Хёнджин, кажется, это заметил.       — Не надо на меня так смотреть, Феликс, — он устало выдохнул и потер переносицу. — Или ты думал?…       — Я ничего не думал! — вскочил Феликс, ударяя ладонью по столу. — Не нужен мне никакой альфа! Я в состоянии себя контролировать, если тебе что-то не нравится, то поживешь на улице пару дней, ты сам сказал, что я такой же хозяин этого замка, как и ты. Все равно ты почти слился со своими стремными тенями.       Хёнджин медленно поднялся, его стул скользнул по полу, как лезвие по стеклу.       — Доешь — если сможешь. Если нет — не умирай от голода. Мне лень вызывать врача из-за омеги с замашками мученика.       И вышел.       А Феликс остался. Один. За этим длинным столом, где всё было идеально выверено — кроме него. Суп остыл. Ненависть — нет. Он не знал, чего хотел больше: уйти отсюда насовсем… Или дождаться того дня, когда Хёнджин впервые не выдержит.

***

      Ночь в темной части города была не временем — была состоянием. Она не опускалась, как в их садах, — она наползала, вязкая, будто пепел после костра.       Феликс лежал, как в капкане. Простыни были свежие, легкие, пахли чем-то приятным, но все равно казались оковами. Комната была правильной — слишком правильной. Ровные стены, аккуратные углы. Ни одного скрипа, ни единой зазубрины. И потому — невыносимо чужая.       Он не закрывал глаз. Потому что каждый раз, когда это случалось — под веками что-то вспыхивало. Липкое, угрожающее. Как будто тьма знала, что он боится, и только и ждала. Казалось, стены дышали, будто сквозняк шептал из щелей, будто кто-то невидимый скребется под полом — осторожно, терпеливо.       Пальцы дрожали. В груди поднималась волна — мутная, вязкая, как вода в глине. Бессилие и отвращение к самому себе сливались в одно. Он сел, закутавшись с головой, как ребенок, и хотел — нет, молил — чтобы это все оказалось кошмаром. Просто сном. Не жизнью.       — Молочный чай, господин, — прозвучало за дверью.       — Уходи! — резко, грубо, чужим голосом. — Я не хочу никого видеть. Уходи!       Другие тоже приходили. Один за другим. Как будто по приказу. Он прогнал их всех. Каждого. Жестко, как никогда прежде. Только последняя — старая служанка — задержалась. Не войдя, не обернувшись, она тихо сказала:       — Они чувствуют тебя, светлый. Они снова придут, — женщина с морщинами, но на удивление с добрыми глазами. — Позвольте мне сообщить молодому господину, что его омега боится.       Феликс, после слов его омега, выпрямился, посмотрел на служанку, не с гневом, с сожалением. Он не его омега, он тут пленник. Женщина, так и не получив ответа, ушла.       И они пришли.       Он понял это сразу. Не увидел — ощутил. В теле, в воздухе. В звуке, которого не было. Тени. Сгущались в углах, скользили по полу, по потолку, по нему самому. Невидимые. Но реальные. Чем тише становилось, тем громче билось сердце. Пульс отдавался в ушах, будто кто-то бил в барабаны внутри черепа. Кто-то сел на край кровати.       Он не успел закричать. Только вдохнул — резко, судорожно. Холод коснулся кожи. Сначала легко, как прикосновение материи. Потом — пальцы. Скользнули по горлу, по ключицам. Будто тени запоминали: где бьется жизнь, прежде чем выдернуть ее.       Он сорвался с постели. Попятился в угол, сбив табурет. Воздуха не хватало. Каменная стена казалась последней опорой. Руки дрожали.       — Хватит, — прошептал он. — Оставьте меня, хватит…       Тени не говорили. Но он слышал их внутри. Как дыхание чужое. Как вторжение. Холод просачивался внутрь, сжимал изнутри, и все — все — ощущалось не собой. Он боялся закрыть глаза. Потому что знал: даже в темноте за веками там — что-то есть.       Дверь не хлопнула — открылась тихо, но уверенно.       Он вошел, как человек, для которого тьма — не враг. Как существо, равное ей. И она, словно узнав его, попятилась. Тени отпрянули.       — Убирайтесь, — сказал Хёнджин спокойно. — Я же сказал, что его нельзя трогать.       И тени исчезли. Без шороха, без взрыва. Только холод остался в воздухе. Феликс сполз по стене, оседая на холодном паркете.       — Я… хочу домой, — выдохнул он. Хёнджин молчал. — У нас… у нас не бывает так темно. Даже ночью. — голос Феликса едва держался. — У нас светят фонари. Бумажные. Их вешают дети. Я тоже вешал. Мой был желтый. Папа говорил, что я похож на солнце…       Он попытался улыбнуться — но губы дрогнули.       — А утром… сад. Цветы. Птицы. В Хаяне невозможно поверить, что мир может быть жестоким… — слезы выступили сами. — Почему я? Почему я должен быть здесь? В этом каменном склепе, с тобой, с ними… Почему все это на мне?..       Хёнджин не отвечал. Только смотрел. Долго. Потом сел рядом. Не близко. Не обнимая. Просто рядом.       — Потому что ты — залог. Живой выкуп. Твоя фамилия, твое лицо, твое существование — гарантия. Мир, подписанный твоей свободой, — пауза. — Без тебя не было бы ничего. Ни сада. Ни фонарей. Ни твоих братьев. Им купили рассвет — твоей ночью. Ты — их свет, спрятанный у нас.       Феликс зажмурился. Сжал себя в комок. Но слова легли внутрь — тяжело, как гвозди. Он всхлипнул. Уже громко. Уже по-настоящему. И тут — прикосновение. Плечо. Не мягкое. Не грубое. Просто живое. Настоящее. И потому — страшное. Хёнджин поднял его на руки. Без усилия. Как хрупкое обещание, данное кому-то важному.       — Отпусти! — сорвался Феликс. — Не трогай меня! Я не твой! Не трогай, слышишь?!       Он бил его кулаками, пинался, слезы душили. Руки дергались.       — Ты чудовище! — закричал он. — Холодный! Пустой! Ты — тьма, и я тебя ненавижу!       Хёнджин молчал. Только когда крик стал хрипом, он сказал:       — Если хочешь выспаться, то тебе придется спать рядом со мной. Иначе — они вернутся.       Феликс застыл. Прямо в воздухе. Эти слова резанули глубже, чем все сказанное раньше. Он не кричал больше. Только дышал — так, будто от этого зависела жизнь.       Не мог Хёнджин такого сказать, Феликсу казалось, что кто-то говорит за него, но прямо сейчас он чувствовал только сильные руки и все тот же запах — что-то лесное и холодное. Совсем не изменился. Тело уже не сопротивлялось, он закрыл лицо руками, продолжая дрожать в его руках.       И в этой тишине — полной боли, стыда, ненависти, бессилия — в этой невозможной близости, в которой страх стал матрасом, а злость — подушкой, Феликс впервые позволил себя нести. И впервые — не был один.

***

      Он почувствовал это по дыханию. По тому, как плечи Феликса начали чуть опускаться, как будто страх, наконец, потерял хватку. Он больше не бился, не дергался, не сжимал кулаки, не повторял «не хочу». Он просто дышал — тяжело, рвано. Усталый. И — спящий.       Хёнджин не двигался. Сидел рядом. Не касаясь. Смотрел на него — с той самой тенью на лице, что держал все время: ни жалости, ни привязанности. Только то, что должно быть у тех, кто слишком давно живет среди камня.       Но внутри было… движение. Не эмоция. Не мысль. Скорее — сдвиг. Как будто что-то под панцирем пошло трещиной. Он не понимал этого омегу. Не понимал, как можно так рваться, так кричать, так плакать — на глазах у врага. Как можно быть таким… живым, даже когда весь мир ломает тебе ребра. Даже здесь, где любое проявление — слабость, а слабость — приглашение к смерти.       Он давно забыл, как это: быть живым. Сидеть вот так. В темноте. С телом, которое дышит рядом — не как тело, а как... доверие, брошенное случайно, как осколок в ладонь.       Он мог бы уйти. Уложить его, закрыть дверь, оставить. Но не ушел. Почему — не знал. Не хотел знать. Иногда ему казалось, что Феликс светится не внешне — внутри. Он хотел бы выцарапать его. Затушить. Уничтожить, чтобы не резало. Так нужно было поступить еще тогда, когда им обоим было по шестнадцать. Он хотел бы ненавидеть его сильнее. Так, чтобы не чувствовать.       Но сейчас — в этой комнате, где даже стены казались тише обычного, — Хёнджин смотрел на него, и внутри что-то едва слышно, почти глухо… болело. Он не позволил бы себе назвать это сочувствием. Он ненавидел жалость. Особенно — к себе.       Феликс дрогнул во сне, и Хёнджин едва заметно откинул прядь с его лба. Не как любовник. Не как друг. Как тот, кто смотрит на заложника и вдруг понимает — они в одной клетке.

***

      Сон оборвался внезапно. Воздух в комнате стал плотным, Феликс открыл глаза — сердце стучало в груди, он сразу понял: что-то не так.       Хёнджин дышал неровно. Он лежал на спине, весь напряженный, пальцы сжаты в кулаки, губы чуть приоткрыты, но не от расслабления — от внутренней борьбы. Феликс приподнялся, сел на кровати, не сводя с него взгляда. Губы Хёнджина начали шептать что-то неразборчивое, челюсть дернулась, будто его мучила сильная боль. Тело подергивалось рывками — удерживаемыми, как будто он пытался затолкать что-то внутрь, не дать выйти. Пот стекал по вискам. Грудь тяжело вздымалась. Это был не кошмар.       — Хёнджин, — тихо позвал Феликс, и голос его дрогнул. — Проснись… ты...       Он потянулся, положил ладонь на плечо — и сразу отдернул. От него шёл жар, как от раскаленного металла. В комнате стало душно. Воздух начал звенеть, как перед грозой. И в этой тишине он услышал это впервые.       Смех.       Сначала — будто скрип половиц. Потом — отчетливее. Низкий, хриплый, как будто смеялись дети, но без радости. Он замер и медленно оглянулся. У стены, в углу — что-то шевельнулось. Форма. Темная. Человеческая. Но вытянутая, неестественная, как отражение, идущее по воде.       — Ты его боишься, Феликс?       — Смотри, еще немного и он потеряет контроль, а после мы будем свободны.       Феликс зажмурился, качнул головой. Нет. Этого не может быть. Но тени уже были не просто тенью — они начали вставать. Подниматься с пола, с потолка, из-под кровати. Из самого Хёнджина, будто он — сосуд, который больше не справляется с тем, что в нем живет.       Он услышал, как тот выдохнул — рвано, почти с хрипом — и сел, не просыпаясь. Глаза его были открыты, но в них не было фокуса. Они горели. Как будто он сам стал тенью.       — Назад, — прошептал Феликс, но никто не отступил. Тени были уже в шаге. Они не нападали. Они смотрели. С любопытством, как будто ждали, что он сделает.       И тогда он понял — он не может просто стоять.       Он подошел. Встал перед Хёнджином. Колени дрожали, а страх — липкий, настоящий, человеческий — накатывал волнами, но он поднял руку, коснулся лица. Щека была мокрой. Хёнджин дрожал. Стиснутые зубы, сжатые руки, он сдерживал что-то такое, что уже распирало изнутри.       — Посмотри на меня, — выдохнул Феликс. — Ты здесь. Это — ты. В тебе не только тьма.       И тогда — в его глазах зажегся свет. Тени замерли. Смех оборвался.       И в ту же секунду Феликс почувствовал, как по позвоночнику прошел холод. Голова закружилась. Ноги стали ватными. Он продолжал держать Хёнджина. Обнял. Крепко. Прижал к себе, будто боялся, что тот исчезнет. Тот сперва дернулся, но потом — впервые — вцепился в него, как будто в спасение.       — Не уходи, — выдохнул Хёнджин. — Только… не уходи.       Феликс прижал ладонь к затылку, уткнулся лбом в его лоб, дыхание сбилось.       — Я с тобой.       Из носа тонкой струйкой пошла кровь. Он почувствовал ее вкус, горячий, металлический. Все внутри ломалось. Свет забирал его силы — медленно, но неотвратимо.       — Я…       Он не договорил.       Тело обмякло в руках Хёнджина. Голова опустилась ему на плечо. Свет погас. А за окнами снова стало по-настоящему темно. Свет внутри выжег практически все силы. Грудь еще поднималась — медленно, с трудом — но тело уже не реагировало. Голова свесилась на плечо Хёнджина, кровь с его носа тонко капала ему на запястье. Хёнджин остался сидеть, не двигаясь, прижав его к себе, но руки его дрожали.       Это длилось секунду. А потом — разом все исчезло.       Тени, что шевелились по углам, сползли обратно в щели, в стены, под пол. Смех больше не звучал. Комната стала глухо-пустой. И только Феликс — лежал у него на руках, как доказательство того, что что-то все-таки сломалось.       Хёнджин выдохнул — судорожно. Сердце колотилось, не слушаясь.       Он попытался встряхнуть его за плечи.       — Феликс.       Никакой реакции. Он наклонился ближе, глядя в лицо — бледное, губы чуть синеватые.       — Черт, — прошипел он и положил Феликса на постель, сел рядом, прижал ладонь к его щеке — холодной. Лоб — чуть влажный. Дыхание неглубокое, но стабильное. Вроде бы. Хёнджин схватил кувшин, плеснул воду в ладони, начал осторожно вытирать кровь с его лица. — Ты идиот, — тихо сказал, больше себе, чем ему.       Хёнджин провел пальцами по его волосам, запутавшись, потом резко отдернул руку, будто обжегся.       — Ты ведь ненавидишь меня, разве нет? — он наклонился, почти шепча ему в губы. — Так почему ты, черт возьми, выбрал спасать меня?       Феликс не ответил. И тишина была невыносимее, чем любые крики. Он остался сидеть. Смотрел, как поднимается и опускается грудь, и только сейчас понял: в груди что-то болит. Реально болит. Не как укус. Не как порез. А как страх. Не за себя. Он закрыл глаза и выдохнул — медленно, тяжело.       — Ты греешь даже то, что гнить должно.       Он накрыл ладонью его руку, лежащую на одеяле. Сжал крепко. Сжал, потому что сейчас они были одни.       — Спи. Но только сегодня. Потом снова будешь меня ненавидеть.

***

      Феликс проснулся не от шума. И не от холода. А от света. Мягкого, янтарного, будто неестественного для этого мрачного места. Его ресницы дрогнули, веки медленно открылись. И первым, что он увидел, были фонарики.       Маленькие, как бумажные шары, тепло-желтые, висевшие под потолком и у стены. Комната, в которой он засыпал — холодная, глухая, как подвал — вдруг стала… уютной. Он резко сел, не веря глазам.       — Что?..       Пальцы потянулись вперед, он дотронулся до ближайшего фонарика и невольно улыбнулся — впервые с тех пор, как попал в этот дом. Улыбка вышла осторожной, как шаг по льду.       — Я думал, у вас здесь не бывает света, — пробормотал он, глядя на пульсирующее желтое свечение.       Дверь отворилась. На пороге стоял Хёнджин.       Без мантии, в простой темной рубашке, с расстегнутым воротом. Волосы чуть влажные, словно он недавно умывался. Лицо — уставшее. Под глазами — синяки. Но смотрел он спокойно.       — Ты проснулся, — сказал он просто. — Как ты себя чувствуешь?       Феликс обернулся, медленно. И несколько секунд не знал, что ответить. Внутри все было странно легким — и одновременно тяжелым. Тело болело, как после лихорадки, но разум был на удивление чист.       — Немного кружится голова, — наконец сказал он. — Что со мной было?       Хёнджин вошел в комнату, медленно, как будто не хотел спугнуть тишину. Подошел ближе, но не сел рядом, остался стоять.       — Ты выгорел.       Он не сразу продолжил. Только когда Феликс посмотрел на него в упор, требуя правды.       — Ты… ну, светился. И тени отступили. Они боялись тебя. Но тебе это стоило сил. Кровь пошла. Ты отключился.       Феликс нахмурился.       — А с тобой… что было?       Хёнджин опустил взгляд. Задержался. И вдруг — впервые — не стал прятаться за фразами вроде «не твое дело» или «все под контролем».       — Я не справился, — он сказал это просто. Тихо. Будто это был не факт, а признание. — Они — не просто тени. Это мои слабости, мои страхи, мой гнев, все, что я держал в себе слишком долго. Ночью… я не выдержал. И они вышли. Ты остановил их.       Он на секунду замолчал, посмотрел на фонарики.       — А это… Я думал, ты проснешься, испугаешься снова. Но ты выглядел так спокойно, когда я повесил их. Будто это… помогло. Пусть ненадолго.       Феликс долго молчал. Потом коснулся одного из фонариков. Осторожно. Потом посмотрел на Хёнджина.       — Это помогло.       Он мог бы сказать больше. Что впервые не боялся засыпать. Что впервые ему показалось, будто он кому-то нужен, а не просто передан, как гарантия мира. Но пока что — он просто оставил это в тишине. Феликс сидел, слегка откинувшись назад, укрывшись одеялом до груди, и все еще медленно водил пальцами по натянутой бумаге фонарика.       Хёнджин молчал. Он по-прежнему стоял чуть в стороне, будто соблюдая дистанцию, но плечи у него были напряжены — не как у воина, скорее как у человека, который не знает, что делать с тишиной, если она вдруг не враждебна.       — Ты так и не выбрал альфу, — пробубнил Хёнджин. — В чем дело?       Феликс резко нахмурился, поднял взгляд и уставился на Хёнджина с самым недовольным лицом на свете. Смотрел секунд десять, а затем сорвался с места и просто ушел, оставив после себя приятный шлейф жасмина и обиды.

***

      Запах был везде. В воздухе, в ткани подушки, в швах ночной рубашки. Он подкрадывался изнутри, плавился на коже, искажался в голове, разбухал, будто кто-то вливал в вены мед с ядом.       Феликс ворочался в постели. Дышал шумно, выдыхал в глухую тишину и чувствовал, как становится жарко. Не снаружи — внутри. Жар тлел, полз, царапал, просачивался под ребра.       Он понял, что не справится, затем кое-как встал. Босиком, пошатываясь, вышел в коридор. Никого, будто все вымерли разом. Лишь фонари в стенах и запах… Запах альфы. Хёнджин ведь обещал исчезнуть на несколько дней из замка. Тогда почему Феликс все еще чувствовал? Что черт возьми происходило.        Он свернул за угол, за другой — тело вело само. И когда распахнул дверь в его покои, то остановился в проеме — весь сбившийся, дрожащий, с красными глазами.       Хёнджин стоял у окна. В черной рубашке, расстегнутой у горла, с расслабленными руками и лицом, которое, казалось, заранее знало, что Феликс придет.       — Почему ты все еще в замке? — голос дрогнул. Он шагнул назад — но вдруг застыл, потому что Хёнджин шагнул к нему. — И где все?       Феликс судорожно втянул воздух. Этот запах — хвойный лес и морозное утро — он не мог его игнорировать.        — Я отпустил слуг, чтобы они тебя не раздражали, — Хёнджин вытянул руку и хотел было коснуться чужого плеча, но Феликс увернулся, вжимаясь в холодную дубовую дверь.        — Не трогай меня… — захныкал он. — Не трогай, я… я боюсь.        — Нет, — сказал Хёнджин, подходя вплотную, полностью закрывая его собой. — Ты боишься не меня. Ты боишься того, как сильно хочешь, — он наклонился — не к губам, к шее, в самую точку, где бешено бился пульс. И Феликс вздрогнул. — Ты не выбрал другого альфу. И ты пришел ко мне. Сам. Потому что хочешь, чтобы я с тобой был.        Феликс всхлипнул, все еще пытаясь оттолкнуть. Его ладони уперлись в грудь Хёнджина. Слабые, неуверенные. Он дрожал — до кончиков пальцев, до слез в глазах.       — Мне плохо, — пробормотал, сбивчиво, — и я не знаю, как это… как с этим быть… Это все так отвратительно, я ненавижу, как чувствую себя сейчас, это мерзко, это неправильно, я не хочу… не хочу тебя… я…       — Перестань врать, Феликс, — Хёнджин провел подушечкой пальца по его щеке, смахивая слезы, а после поднял его за подбородок, но Феликс не смотрел, лишь сильнее зажмурился. — Знаешь, что меня поражает больше всего? Ты так кричал, кидался, строил из себя гордую принцессу, но все равно стоишь здесь — разгоряченный, пахнущий желанием, дрожащий, с мокрой тканью между ног и взглядом, которым ты как будто уже умоляешь.       Феликс всхлипнул — от злости, унижения, но больше всего — от того, как сильно это было правдой. Он поднял глаза, в которых было столько страха, что даже Хёнджин на миг затаил дыхание. Но вместо того чтобы смягчиться, он только наклонился ближе и сказал прямо в ухо:       — Хочешь, я вылижу тебя? Прямо сейчас. Хочешь, чтобы я зажал твои бедра, заставил тебя стонать, пока ты не сорвешь голос? Хочешь, чтобы я держал тебя за талию, пока ты извиняешься за все то, что говорил до этого?       Феликс всхлипнул вслух, и все напряжение со спины сорвалось, как снег с крыши. Он шагнул ближе, сам, вцепился в рубашку Хёнджина, прижался губами к его ключице. Слушать такое, тем более от Хёнджина, было одновременно восхитительно и ужасно, внутри все ходило ходуном, а по бедрам стекала смазка, лишь сильнее доказывая, что Феликс хочет.         — Да, — прошептал он, — да, я хочу… я так хочу, что мне тошно от этого… пожалуйста…       — Скажи это громче, — Хёнджин взял его за челюсть, не грубо, но крепко. Феликс покраснел, до кончиков ушей, закрыл лицо руками. — Скажи, — снова потребовал он.       И Феликс прошептал, сквозь слезы, прерывисто:       — Пожалуйста, Хёнджин, — Феликс был готов поклясться, что это не он говорил, а омега внутри. — Я не просил альфу, потому что хотел тебя. Доволен?        Хёнджин одним движением подхватил Феликса и, через секунду, он уже оказался на кровати. Феликс лег на спину, и простыни скомкались под ним. Все внутри него дрожало: от жара, от ярости к себе, от бессилия. Бедра были влажными, ткань цеплялась к коже.       Он судорожно втянул воздух, закинул руку на лоб и выдохнул, прерывисто, как будто его только что обожгли изнутри. А Хёнджин стоял рядом, смотрел, изучал, подмечал каждое изменение на лице. Он смотрел на него спокойно, но не отстраненно — внимательно, как смотрит тот, кто точно знает, чего ты хочешь, но ждет, пока ты сам это признаешь.       Хёнджин лег между его ног, уверенно, не задавая вопросов. Его ладони скользнули под бедра, развели их шире, и Феликс даже не сопротивлялся — наоборот, приподнялся, закинул одну ногу на плечо, как будто искал точку, откуда будет особенно чувствительно.       — Какой ты нетерпеливый, — усмехнулся Хёнджин. — Потерпи пару секунд, скоро будет приятно.       Феликс хотел одновременно Хёнджина задушить и попросить говорить больше подобного, а затем замер. Хёнджин провел языком по чувствительной коже, ниже, ниже, пока Феликс не задохнулся, не вцепился пальцами в его волосы, не закрыл рот запястьем, чтобы не закричать слишком рано.       Он чувствовал, как язык Хёнджина проходит кругами, повторяя контур колечка мышц, как хлюпает смазка, как язык оставляет влажные следы, как напор то усиливается, то становится почти дразняще легким.       — Ты сладкий до боли, — пробормотал Хёнджин. — Такой солнечный мальчик.        Феликс всхлипнул, выгнулся, запрокинул голову. Он весь светился жаром, с розовыми пятнами на шее и груди, с блестящей от пота талией, с дрожащими коленями, которые то сводило, то разжимало.       — Еще, — хрипло прошептал он, почти умоляющее. — Добавь пальцы, Хёнджин, пожалуйста.        И Хёнджин добавил, сначала один, тот вошел спокойно, а потом и второй, чуть согнул их внутри. Феликс начал дрожать под ним, скулить, выгибаться, он усилил давление — как раз в тот момент, когда все внутри перешло грань.       Феликс не сдержался. Он вскрикнул, громко, на вздохе, почти с рыданием, выгнулся дугой и сорвался. Весь, до последней точки.       — Ты весь... — Хёнджин отстранился, его без того пухлые губы блестели от смазки, — посмотри на себя.       Он провел свободной рукой по внутренней стороне бедра, и Феликс дернулся, резко втягивая воздух.        — Мокрый. Теплый.       Он сделал еще пару движений, а затем медленно вышел, облизывая свои пальцы. Феликс покраснел до шеи. Сжал простыню. Попытался закрыться рукой — и тут же Хёнджин взял его за запястье, нежно, но твердо, и отодвинул в сторону.       — Нет, — сказал он мягко. — Не прячься. Мне нравится, когда ты вот такой.       Феликс прикусил губу, дрожал, дыхание рвалось из груди — теплое, прерывистое. Он не знал, куда себя деть, как лежать, как смотреть. А Хёнджин просто смотрел, как будто наслаждался тем, как он смущается. И это было самое невыносимое.       — Скажи мне, — тихо проговорил Хёнджин, — что ты хочешь, чтобы я сделал.       Он медленно провел пальцами по влажному, скользкому входу, и Феликс сжал ноги, зашипел, но сам же их снова развел.        — Говори, иначе я остановлюсь.       — Войди, — выдохнул Феликс, — возьми меня уже.        Хёнджин усмехнулся, откинул назад свои черные волосы, и медленно, почти вызывающе снял рубашку, затем брюки, затем полностью раздел Феликса.  Он вошел. Медленно, неторопливо, каждый сантиметр — как будто растягивал удовольствие специально. Феликс всхлипнул, выгнулся, обвил его ногами, забыл, как дышать. Слезы выкатились из глаз, но не от боли — от того, насколько сильно его захлестнуло.       — Ты сжимаешься на мне, — Хёнджин склонился к его уху, голос опустился до шепота. — Прямо сейчас. Ты такой тёплый внутри.       — Замолчи, — выдохнул Феликс, — не говори такое.       Хёнджин склонился к его ключице, был точь-в-точь как в первый раз — мед и жасмин, Феликс всхлипывал, царапал широкие плечи, потом снова шептал, чтобы не останавливался, потом почти рыдал, сжимая его внутри себя так, будто боялся, что иначе исчезнет.       — Ты ведь с самого детства привлекал к себе мое внимание, — выдохнул Хёнджин, прижавшись лбом к его виску, продолжая двигаться в нем. — Маленький, шумный, капризный мальчишка, который скакал по залам, гонялся за кошками и кидал на меня взгляды, думая, что я не замечаю. А когда замечал, то ты задирал подбородок и уходил, такой гордый.        Он чуть усмехнулся, кончиком языка коснувшись его щеки. Феликс оттолкнул его грудь, но не сильно — больше по инерции, чем по злости.       — Я? — с вызовом прошептал он, прерывисто дыша. — Это ты всегда был холодным. Отстраненным. Это не я гордый — это ты недоступный. Если бы я был гордым — я бы стонал сейчас под тобой?       В этот момент Хёнджин, не моргнув, всадился глубже, сильнее, резко, точно. Феликс вскрикнул — звонко, хрипло, с захлебом в голосе — и вцепился ногтями в плечи, глаза распахнулись так широко, будто все тело застыло.       — Потому что если бы я проявил к тебе хоть малейшее внимание, бросил бы хоть один теплый взгляд, мне бы всучили другую омегу, а тебе бы достался другой альфа, — прошептал Хёнджин ему в губы, все еще двигаясь, вдавливая его в постель, пока кровать не скрипнула от напряжения. — Союз по любви — это уже не союз мира, тут руководят эмоции и чувства, а не холодный расчет и выгода.        Феликс сжал зубы, отвернулся, но вскоре снова повернул голову, глаза влажные, дыхание в беспорядке.       — Ты мне нужен, — прошептал он, хрипло, едва слышно. — Мне было так обидно, что ты меня даже за руку не взял у алтаря. Не дотронулся, даже шага не сделал…        Хёнджин замер на секунду.        — Да, — выдохнул он. — Я видел.       А затем накрыл его собой сильнее, двигаясь глубже, шире, заставляя его тело звучать иначе — с влажными ударами, с прерывистым всхлипом, с таким стыдливым наслаждением, от которого щеки Феликса пылали, даже несмотря на пот, слезы и тяжесть дыхания.       — Поцелуй меня.       И Хёнджин поцеловал, он прижался губами к его губам, скользнул языком по нижней, оставляя свой вкус, и проник внутрь.         — Я теперь тебя не отпущу. Теперь никогда.