Сейчас или никогда

      Полгода тишины. Полгода молчания. Полгода бесконечных стремлений стать «нормальным», погрузившись в рутину семейной жизни. Полгода попыток забыть Янковского. Погружаясь в работу или играя в «счастливую семью» — неважно. Главное отпустить. Жизневский сидит на кухне, глуша коньяк, пытаясь утопить в нем всю ту тягу и боль, а получается лишь остатки самообладания. Ведь от себя не убежишь. Потому что один раз войдя в Янковского, сухим уже не вылезешь. Он как омут, который затягивает настолько глубоко, что шансы на избавление от чувства пустоты внутри стремительно канут в лету.       Янковский — это совершенство.       Янковский — это пиздец.       И единственное, что остается это морально разлагаться, гнить на дне этой беспроглядной пучины, в которую он сам себя загнал. Жизневскому вдруг становится до боли смешно и абсурдно. От того, что за каких-то полгода из веселого и светлого человека, который заражал всех вокруг своим оптимизмом, он превратился в тень. В ничто. «Наверное, Ваня сейчас сидит с ней», — шепчет ему подсознание. Еще один глоток. Ксюша заходит на кухню. А внутренний голос уже кричит: «Наверное, он счастлив». А Жизневский нихуя не счастлив. Это поганое чувство разъедает изнутри. Поглощает, контролирует, предательски бьет под дых каждый раз, когда Тихон вспоминает его смех в гримерке. Его руки. Его взгляд, когда он думал, что никто не видит. Вагончик, который они делили на съемках сериала «Топи»… — Ты чего не спишь? — спрашивает Ксюша, садясь напротив.       А желания отвечать нет. Зато есть желание написать Янковскому. А вот что именно уже хуй знает. «Как дела, Ванька, в твоей сказочной жизни без меня?» — смешно. — Бессонница, — бросает Жизневский и выходит на балкон, прикрывая за собой дверь и закуривая.       Свежесть ночного города бьет в лицо. Лето чересчур дождливое и унылое даже для Питера, как и его нынешнее состояние. А мысли все возвращаются к одному и тому же. «Сейчас или никогда», — проносится в голове Тихона. И он берет телефон одной рукой, которая предательски начинает дрожать, когда он открывает чат. И Жизневский решается, набирая даже для него сопливую ебанину.       «хочешь я приеду? одно твое слово, и я сожгу все мосты. брошу все, что у меня сейчас есть»       Отправлено.       Проходит две секунды. Три. Тишина. «Да на что я вообще надеюсь?» — усмехаясь произносит Тихон себе под нос и прикрывает балконную дверь, возвращаясь в квартиру. К своему мнимому мирку, который он хуй знает зачем вообще создал, если единственно важным человеком для Жизневского всегда был он. Ксюша смотрит на мужа с волнением. — Тихон, ты в порядке? — спрашивает она с нотками беспокойства в голосе.       А Жизневский только крутит телефон в руке, делая очередной глоток коньяка. Поглядывая на экран и ожидая. «А чего ожидая то? Что Ванька перестанет быть трусом?» — усмехается Тихон своим же мыслям. — Просто устал. — отвечает он.             И Ксюша понимающе кивает, уходя спать. А Тихон остается один на кухне. Всегда один. Даже когда вокруг толпа народу. Все, что он годами строил в миг теряет всякий смысл. И вдруг телефон вибрирует. Не сообщение. Звонок.        — Ты серьезно? Совсем ебнулся? — произносит Ваня, когда Тихон поднимает трубку.       И у Жизневского сердце делает двойной удар. Колотится настолько быстро и громко что Янковский, наверное, слышит его на другом конце провода. — Абсолютно. — произносит Жизневский, пытаясь придать голосу уверенности и убрать предательски дрожащие нотки.             Янковский томно выдыхает, и Тихон слышит, что он затягивается. Молчит какое-то время, а потом отвечает. — У тебя семья, Тихон. — выдыхает Ваня, — Вот иди и обними свою дочь, а не занимайся хуйней.       Так и хочется закричать, что ему похуй на все. Похуй на дочь. Похуй на Ксюшу. Да даже на себя, но он молчит. Потому что он взрослый мужик. Потому что это все выглядит как сценарий к низкопробному сериалу с участием Кологривого. Потому что он тоже трус. — Приезжай. — коротко говорит Янковский, — если не боишься проебать все.       Тихон сбрасывает звонок и закрывает лицо руками, сидя на кухне. «Какой же я моральный урод» — шепчет Жизневский. Но он заебался врать. В первую очередь самому себе. Рука тянется к телефону и он покупает билет на сапсан «Санкт-Петербург — Москва» даже не задумываясь. Достает сумку и скидывает туда вещи.       «я купил билет. в 5 утра буду в москве»       Ответ приходит почти мгновенно. Но Тихон не спешит читать. «А вдруг он передумал.» — звучит навязчиво в голове. Но отступать уже некуда. Потому что он уже готов мчаться в Москву. Без гарантий. Без страховки. Он готов потерять семью. Даже если в конечном итоге проебет все. Даже если Янковский завтра скажет: «Спасибо за ночь. А теперь уезжай. Диана скоро вернется». Он все равно сделает это без сомнений. Потому что терять нечего. Потому что себя он потерял еще шесть лет назад.       «ты серьезно?.. идиот»       «я встречу»       А дальше идет неизвестность. Но с приятным послевкусием некой свободы. От осознания, что он перестал наебывать хотя бы себя. Дверь на кухню распахивается и входит Ксюша. — Куда-то собираешься? — спрашивает она бросая взгляд на сумку, которая стоит рядом со столом.       Меньше всего сейчас хочется устраивать разборки и вываливать всю правду-матку. Но Жизневский понимает, что не вернется сюда даже если Ваня передумает. — В Москву еду. — говорит Тихон крутя в руке книгу «отверженные» и усмехаясь от комичности ситуации. — К нему?             Ксюша будто понимает без слов. Будто все эти годы все знала, но молчала. Терпеливо ожидая, что однажды Жизневский признается себе в том, что этот брак — иллюзия, завуалированная под счастливую жизнь. Тихон кивает. А она не плачет. Не устраивает истерик. Просто отпускает. Будто так и должно было случиться. — Прости. — начинает он, но Ксюша прерывает. — Давай без вот этого всего. Просто уходи.       И от этого еще невыносимей. Лучше бы она наорала, устроила истерику. Но нет. Молчание порой бывает гораздо хуже. В глазах даже нет злости. Только грустное разочарование и отрешенность, которая заставляет человека почувствовать себя таким ничтожеством, что хочется на стенку лезть. И Жизневский уходит. С этим отвратительным грузом и осознанием, что из-за его трусости под удар попадают ни в чем неповинные люди.

***

      Жизневский выходит из квартиры, в лицо ударяет промозглый ветер. А на душе кошки скребут. Он закуривает, ожидая такси. «Сука, так нельзя с людьми нахуй» — стонет он на всю улицу. Но уже поздно. Он сделал выбор, и этого не изменить. Такси подъезжает, и Тихон тушит сигарету, садясь в салон и погружаясь в свои собственные мысли. Чувство вины охватывает его уже в поезде. «Надо было это сделать гораздо раньше. А лучше вообще не начинать» — вторит ему подсознание. «ты не передумал?»       Телефон вибрирует. Тихону на телефон приходит сообщение. И он вдруг начинает истерично смеяться, открывая диалог. Он не сомневается, что все сделал правильно. Но какой ценой?

«я уже в поезде»

      От эмоциональной нагрузки он отрубается и просыпается только, когда подъезжает к Москве. Но и столица встречает ливнем и серым небом. «Будто никуда и не уезжал…» — усмехается Жизневский и выходит из поезда.       Тихон выходит из вагона и первое, что бросается в глаза это Янковский. Стоящий у столба и пока не замечающий того, ради кого приперся в такую рань на вокзал. Черное пальто, руки в карманах и взгляд. Этот до боли знакомый взгляд, направленный в пустоту, будто он не целенаправленно сюда приехал, а случайно забрел. И Жизневский замирает. Ноги цепенеют, становясь ватными. А глаза не могут оторваться от него. Мгновение. И он уже подбегает к Янковскому. Хватает так крепко, что сводит пальцы. Его ладони проходятся по лицу Вани. Руки начинает предательски трусить, а голос дрожать. Тихон заливается хрипловатым смехом, но это больше походит на истерику. — Совсем ебнулся без меня? — спрашивает Янковский, усмехаясь.       Но усмешка эта далеко не веселая. Ваня старается скрыть, что его тоже всего хуярит изнутри. Что ему тоже страшно. Что он тоже не знает, что их ждет завтра. Янковский такой же человек. Со своими тревогами и сомнениями. Со своей «нормальной» жизнью и репутацией, которую терять совсем не хочется. — Ты бросишь Диану? — вдруг выдает Жизневский первое, что приходит в голову.       И Ваню прорывает. Он начинает смеяться. Уже с каким-то саркастичным отчаяньем в голосе. Потому обоим ясно как день, что ответ на данный вопрос настолько очевиден, настолько правдив и неприятен, что озвучивать его нет смысла. — Я не бросаю людей, Тихон. — он закуривает, пока мы ожидаем такси, а потом добавляет, — я просто перестаю их замечать.       Он не бросит. Потому что она никогда не была его. Но и не сожжет мосты. Потому что «нахуй что-то менять». И Тихон это знает.       В такси они едут молча. Но тишина эта не гнетущая. А какая-то приятная…своя. Жизневский переплетает свои пальцы с Ваниными и выдыхает. Впервые с облегчением за эти блядские шесть лет. Да, он не его. Но и не ее тоже.       Через полчаса, они уже вваливаются в квартиру Янковского, страстно целуясь. Растворяясь в этом моменте. Хотя бы на этот день забывая обо всем. О женах. О детях. Обо всей хуйне, что сейчас вторична. Сейчас есть губы Тихона на разгоряченной и мокрой от пота спине. Его руки, блуждающие по всему телу. Его горячее дыхание. Сейчас есть опрокинутая ваза, стремительно разъебавшаяся об кафель. Есть Янковский, прижатый к столу. — Диана выбирала. — едко произносит Ваня, тяжело дыша.              И Тихон кусает его в шею, стягивая свитер и джинсы. — Заткнись уже нахуй.       Стол скрипит под весом обоих. Касания губ к коже сводят с ума. Липкой и соленой от пота. Жизневский чувствует, как Ваня вздрагивает, когда его язык проходится по соску, как его живот напрягается. Янковский хватает Тихона за волосы и тянет на себя. Ближе. Глубже. Интимней. Жизневский достает флакон со смазкой. Руки тянутся к резинке трусов Янковского. Медленно. Аккуратно. Хотя хочется грубо и резко. Как было всегда. Но нет. Сейчас другой случай. — Тихон… — стонет Ваня, — что ты возишься? Еби уже.       И он входит. Но не как ожидает Янковский. Не жестко. Не грязно. А с каким-то особым трепетом что ли. Коего не было никогда. Потому что если бы был, то тогда бы это что-то значило. Потому что тогда бы пришлось перестать притворяться. Жизневский начинает двигаться. Мягко. Тонко. Чтобы каждый толчок приносил ему удовольствие, чтобы он запомнил это на всю жизнь. Тихон нарочито следит за каждым его вздохом, подмечая даже тень дискомфортна на его лице, будто издеваясь, и шепча: — Все хорошо? — Ты ебнутый? — произносит Янковский задыхаясь, — что ты блять делаешь?       Но Жизневский не отвечает. Только ухмыляется, задевая ту самую точку внутри. От чего Ваня начинает стонать во весь голос. Это не секс. Это попытка сказать: «Хватит притворяться». Потому что они оба знают, что от этого не убежать. Потому что это затягивает покруче топей. Потому что это навсегда.       Они лежат на столе, а тела все еще хуярит от пережитого оргазма. Ваня поджигает сигарету и выдыхает дым в потолок. — Что это было? — спрашивает Янковский, делая очередную затяжку, — никогда такого не было.       У Жизневского рука дрожит и Ваня подкуривает ему сигарету. — Что? — прыскает Тихон, — раньше я трахал тебя как-то иначе?       Ваня фыркает и натягивает свитер на голое тело, держа сигарету в зубах. — Раньше? — он хрипло смеется, — раньше мы ебались быстро и грязно, пока никто не видит. — Похуй.. — выдыхает Жизневский. — Похуй.       Потому что слова сейчас будут лишними. Потому что иногда достаточно молча похлопать по плечу и поджечь чужую сигарету от своей. И плевать, что рано или поздно они потухнут. Главное ведь, что гореть будут ярко. Живо. По настоящему. Без масок и иллюзорных «счастливых» семей. Потому что любовь — это не жениться «потому что так надо». Не «потому что она залетела». Не «потому что Янковские не разводятся». Любовь — это когда ты, даже ломаясь, остаешься верным собственному выбору. Это пламя, которое не согревает, а обжигает до тлена. Это страсть, переплетающаяся с болью. Это нежность, граничащая с разрушением и безумием. Когда счастье и страдание становятся неразлучными спутниками твоей жизни. Когда нет победителей и нет проигравших. А есть только два сломленных человека. Это больная любовь, но настоящая. Без слов.