Риск и секрет

Я оглох от тишины

На пороге новой тайны

Все вопросы решены

Совпадения случайны

Всё меняется так быстро

Прямо здесь, уже сейчас

Между нами только искры

Искры из глаз

Дайте танк (!) — Искры

***

В тот вечер Чёрный напился, но недостаточно сильно, чтобы потерять контроль над своим разумом, телом или волей. Напился, но этого ему хватило только для приличной силы расслабления. Хватило, чтобы из бесконечно нагруженных мышц выплеснулось накопленное напряжение, а из тревожного разума — скоп подгнивающих и застарелых мрачных мыслей. Чёрный устал от всего. От Дома в целом. От его серых, скрывающихся за пестрящими надписями и рисунками, стен, от голосов Дома, его жуткого пения и музыки, исходящей прямиком из щелей и трещин. От Четвёртой, как от комнаты и как от стаи, почти от каждого из своих состайников. От всех этих психов, у кого не наблюдал ни грамма критического мышления. Хотелось простого человеческого — тишины и покоя. Загвоздка была в том, что таких мест в Доме почти нет (во всяком случае быть тихими и безопасными одновременно эти места не умеют). Возвращаться в свою комнату он вообще не спешил: знал, что взбесится от любого колкого словечка со стороны Сфинкса, Лорда или Табаки, например. Опять придётся с кем-то драться только потому, что они извели его уже до невозможного. Но и идти больше было некуда. Потому Чёрный, частично какой-то плавящийся и разнеженный в своём легком опьянении, неспешно брёл по коридору, как зачарованный, и бормотал себе под нос какую-то белиберду. Никого на своём пути он не встретил. Хотя наверняка он не отказал бы себе в удовольствии встретить кого-нибудь из других стай, остановиться хотя бы на пол минуты и обменяться парой лишённых смысла фраз. Чтобы хотя бы затертые лица психов, уже изрядно намозолившие ему глаза, сменились на чуть более свежие. Но, как на зло, коридор был чист, на горизонте никого живого не виднелось, и тяжелые шаги такого здоровенного детины, как Чёрный, прокатывались по нему почти что грохотом подвывающего эха. Это его печалило. Казалось, жизнь играла в этот день против него. Дверь с меловой четвёркой встретила его едва приоткрытой щелью, через которую проливался на пол тонкий и ровный, как атласная лента, луч желтого света, а звуков, как ни странно, сквозь неё не вылетало. Чёрный и рад был бы взглянуть на часы, чтобы проверить, не слишком ли поздно, ведь это единственное, чем он мог бы объяснить тишину — всестайный сон. Но, по очевидным причинам, он уже давно избавился от привычки смотреть на время. Дверь заскрипела под напором ещё сильнее потяжелевшей от алкоголя ладони. Чёрный как-то опасливо заглянул в тамбур. Будто это вообще не его комната, а он — весь из себя хитрый и трусоватый вор, который стремился умыкнуть что-нибудь помельче, а главное — максимально незаметно. Он ожидал, что увидит всю стаю лежащей на своих местах и сопящих в унисон в тусклом желтом свете настенной лампы. Но, к превеликому удивлению, в комнате не обнаружилось никого, кроме Курильщика, одиноко пристроившегося поудобнее в свете той самой лампы и что-то царапающего туповатым и твердым грифелем в блокноте. Видок у него, по оценкам Чёрного, был тоже немного помятый. Будто Курильщик весь день плавал на корабле в страшном шторме, к тому же под палящим солнцем, и теперь его знатно мутило и воротило. Он был обессилен и, кажется, жутко хотел спать, но то-ли вдохновение и рисунок были слишком важны для него, то-ли он старался насладиться этим на редкость тихим моментом и одиночеством. В любом случае, ложиться спать он не спешил, хоть и стекал уже постепенно с подушки и сворачивался сам собой в калачик. Несуразный такой. По крайней мере ноги у этого калачика почти не гнулись. Вернее, ему просто было лень их в ручную согнуть. Появление Чёрного ещё около четверти минуты оставалось незамеченным. Он, осознав это, постарался прокрасться вглубь комнаты ещё аккуратнее, чтобы покой Курильщика подольше оставался нетронутым. Но совсем невидимым он стать не мог, очевидно. — Ой... — неожиданно даже для самого себя пискнул Курильщик, — Я подумал, никто не придёт уже. — А где..? — не успел он закончить вопрос. — В Третьей. Стервятник зачем-то позвал всех к себе на ночь. Я отказался... — голос его притих, глаза упали на бумагу, а карандаш опять быстро заскрёб по ней, но уже с некоторой неловкостью, — Мне, по правде сказать, жутковато рядом со Стервятником. — И Толстый с ними? — изумлённо вскинул брови Чёрный, заглянув в манежик и обнаружив, что там тоже пусто. — Нет, его Македонский увёл гулять. Но сказал, что они вряд ли вернулся в ближайшее время, — пожал плечами Курильщик. Карандаш остановился. Брюнет пожевал губы, поразмыслил, а потом со вздохом отложил блокнот в сторону, постаравшись прикрыть рисунок. Край общей кровати прогнулся под весом Чёрного, тот устало вцепился в неё крупными ладонями и вздохнул. Курильщик медленно пополз вниз и окончательно сделался калачом, крайне трогательно тонущим в одеяле. — Ты-то как себя чувствуешь? — Черный чуть склонился в его сторону и заглянул прямо в глаза с небывалой проницательностью. Только в этот момент Курильщик учуял от него запах спирта. Близкое присутствие Черного смущало его. А рисунок в блокноте, перевернутом листами вниз и лежащем под его боком, по ощущениям моментально разгорелся костром. Его хотелось спрятать подальше, но суетиться Курильщик не хотел совсем, ведь это вызвало бы подозревающий взгляд и, может, даже вопросы у Чёрного. Курильщик не мог ответить на вопрос, потому что волновался. Ещё бы ему не волноваться: как бы смешно это не звучало, в этот момент он рисовал именно Чёрного. Со спины. Без футболки. С полотенцем на плечах. Вдохновило его на это утреннее зрелище, которое удалось лицезреть, когда блондин только выбрался из душа в одних шортах. И Курильщик почему-то сберег этот эфемерный образ в своей памяти, как нечто сокральное, ожидая удачного момента, чтобы зарисовать. Очень удачный момент, конечно, он выбрал. Ну ни дать, ни взять. — Эй, Курильщик? Куда поплыл? — Черный усмехнулся и чуть подпнул его локтем. — А? Да! — выпалил озадаченный собственными размышлениями парень, — Тоесть... я в порядке. Точнее, не очень. Что-то всё болит. Будто меня всю ночь пинали, — поежился и нахмурился он. И Черный понимающе кивнул. Сон на этой кровати, бок о бок с Табаки и Лордом, любителями разбросаться во все стороны своими конечностями, вполне мог обеспечить подобное. — Что рисуешь? — ох, благо, Черный был пьян и в комнате не горел верхний свет, иначе он бы увидел, как Курильщик вспыхнул румянцем. — Да так, ничего... Чёрный, будь другом, помоги, — наскоро отмахнулся Курильщик и стал тут же театрально канючить, — у меня ноги неудобно лежат, можешь их немного... э-э-э... передвинуть? Мысленно Курильщик стукнул себя по лбу. Из огня да в полымя. От рисунка внимание отвел, зато вынудил Чёрного лапать его за ноги, что тоже безумно смущало. Черный помог, пару раз переспрашивая, удобно ли теперь лежат ноги младшего. А Курильщик (сам не понял, нарочно или нет) просил ещё немного их поперемещать. Чёрный, выполняя просьбы, выглядел сосредоточенно и ответственно. А его касания были приятны (лишь психологически, поскольку Курильщик почти не чувствовал никаких физических прикосновений к атрофированным ногам). Курильщик его поблагодарил и они замолчали. Чёрный быстро забыл, что спрашивал что-то о рисунке. Он наслаждался тишиной. Таким простым явлением, которое так ценилось здесь, в Сером Доме. По крайней мере им. Ну и Курильщиком, похоже, тоже, потому как тот тоже умолк и замер, почти спрятавшись в пуховом одеяле. Блокнот всё ещё жёг ему бок, но касаться его не хотелось, чтобы не шуметь и не привлекать внимание. И даже без этого триклятого рисунка, который мог бы быть не так понят (вернее, как раз так, как задумывалось, но Курильщик не собирался этого раскрывать), он всё равно смущался бы этой близости с Чёрным. На него, сильного и внушительно, невозможно было смотреть без восхищения и уважения. И этих своих голодных взглядов Курильщик сам же смущался. Стыдно было так таращиться. Казалось, это выдаёт, что он к Черному не ровно дышит. Курильщик волновался и у него будто внутри копошился какой-то червь. А ведь Чёрный на его рисунке получился таким Аполлоном. Вдруг стало интересно, а как бы он отреагировал на подобное? Понравился бы ему этот рисунок? Польстил бы его спортивным формам, вызвав смущенную улыбку, или, может, вызвал ехидный смешок пренебрежения? Они молчали долго. Если бы в комнате были часы, то тиканье их стрелок уже стало бы оглушительно громким и свело бы с ума. А так, они просто внимали тишине, кажется, слушали дыхание друг друга и все прочие едва различимые звуки, сопение носом, сглатывание слюны и прочее. И никуда уходить Чёрный не собирался. Ни к Стервятнику в Третью, ни к себе на кровать отсыпаться. Он просто продолжал сидеть. И Курильщик ощущал, что, наверное, блондину в каком-то смысле приятна его компания. Скорее всего лишь из-за идентичных титулов белых ворон. Но даже этого было достаточно для мягкой улыбки. — Чёрный, — шепнул он вдруг, — а можно задать тебе вопрос? — Задавай, — кивнула потяжелевшая от алкоголя голова. — Если бы перед тобой стоял выбор: сделать то, что нельзя, но очень хочется, или не делать этого. Что бы ты выбрал? — Курильщик закопошился пальцами под одеялом, теребя их друг о друга, а когда заметил потерянность товарища, поспешил добавить, — Только не уточняй ничего конкретного. Пожалуйста. — Ну... Зависит от того, насколько сильно нельзя и насколько сильно хочется, — задумчиво повел крепкими плечами Черный, — И что от этого зависит. — Как бы это сказать... — бормотнул себе под нос брюнет, — Если рискнуть, то можно потерять нечто, что тебе дорого. И в то же время есть шанс получить нечто большее, — он пытался говорить загадками и умело накрывал вуалью очевидное. Он хотел бы показать Черному рисунок. И, может, признаться в том, как он им восхищается. Почему-то это хотение зачесалось в нём со страшной силой, отказываясь утихать даже под натиском рациональных убеждений. — Я бы рискнул, — кивнул Черный твёрдо. И от него самого тоже повеяло какой-то загадкой. Потому как, задумавшись, он оживился и его словно бы осенило нечто. Они снова замолчали. У Курильщика почему-то не прибавилось ни грамма уверенности и решимости. Минуты две он думал, что ещё можно спросить. А Чёрный теперь сидел почти прямо, не кренился и не склонял голову. Смотрел в окно. И тоже что-то взвешивал. — А у тебя... был такой выбор когда-нибудь? Когда рискуешь потерять всё, но есть шанс получить больше? — Он есть, — не глядя на него поправил Чёрный. — И что ты выбираешь? — с интересом склонил голову на бок Курильщик. Ему почему-то понравилось то, как они кормили друг друга взаимными загадками. — Я выбираю рискнуть, Курильщик. Я выбираю — рискнуть, — твердо произнёс старший и кивнул, словно сам себе. Курильщику и это не придало ожидаемого ободрения. Он вздохнул, почувствовав себя последним трусом в сравнении с Чёрным. Трусом, который так хотел набраться отваги и сделать этот странный, но нужный ему шажок, но всё равно ступил на попятную. Его это расстроило, но, с другой стороны, он гордился своим собеседником, готовым рискнуть своим "всем", что бы это ни было. — Курильщик, а можешь приподняться на минутку? — вдруг голос Чёрного сменился, исчезла эта дымка загадочности и тайны, он стал обычным, даже обыденным, но наполнился какой-то искренней любезностью. — Ох, если ты мне поможешь, то я с радостью, — прохихикал парень, что все ещё лежал в груде постельного. Ему тут же протянули руку помощи, в которую он вцепился обеими своими. Потом подоспела и вторая рука, обе они аккуратно обхватили плечи, и в одно движение брюнет был извлечён из мягкого плена. Курильщик выглядел измученно, растрепанно, сонно и нелепо. Он млел в своём бессилии и сидел на кровати, как кукла. Чёрный чуть придвинулся к нему, так и не убрав тяжелые мозолистые ладони с чужих плеч. — Я выбираю рискнуть, Курильщик, — зачем-то повторил он в третий раз свои слова. В ответ ему лишь захлопали длинными ресницами в недоумении. А спустя секунду промедления, Чёрный отчаянно ткнулся в его губы своими. У Курильщика в голове что-то щёлкнуло. Он застыл в оцепенении, чувствуя напор и отчаяние Чёрного через этот жест. Сильные руки сжимали его бережно, но сильно, словно боясь больше всего на свете нечаянно отпустить. Целовали его очень скромно, может даже зажато, и совсем не долго — всего около десяти секунд. — И тебе решать, потеряю ли я всё или... получу нечто очень важное и нужное мне, — шепнул он почти в губы, оторвавшись от них, но не спеша отдалиться. Курильщик словно выплыл из тумана неги и раздумий. Едва сдержался, чтобы не встряхнуться, как мокрый воробей. Глаза его приоткрылись чуть шире, губы поджались, зрачки задрожали и забегали, когда он понял, что Чёрный ждет от него ответа. Руки тоже заметались в простынях. Он всё хотел выудить блокнот, осмелиться, всё-таки показать то самое, что сначала пытался нервно и крайне тщательно сокрыть. Но тот, как на зло, завалился куда-то между слоёв пледов и одеял. И драгоценные секунды ожидания Чёрного он тратил почти в пустую, едва не сорвавшись по итогу на отчаянный плач. Буквально только что блокнот обжигал ему бочину, а теперь скрылся чёрт знает где. Чёрный ждал, но по его голубым глазам было видно, как надежда стремительно увядала. И медлить Курильщик больше не мог. Пришлось плюнуть на чёртов блокнот. Он положил ладонь на щёку Чёрного, огладил большим пальцем едва проступавшую светлую щетину, а потом так же отчаянно врезался в его губы своими, при этом зажмурив глаза что есть мочи. У Черного в груди что-то заклекотало и вспорхнуло. Он попытался прижать Курильщика к себе как можно ближе, стал целовать поочерёдно его верхнюю и нижнюю губу, склонив голову чуть на бок. Курильщик впивался в него с не меньшим рвением. Губы влажно смыкались и так же размыкались. Звуки были тихими, но в тишине большой и пустой комнаты были слышны очень чётко. Эти звуки смущали Курильщика. Он старался целовать скромнее, но ничего не мог с собой поделать. С тех пор, как он начал осознавать свою симпатию к Черному, прошло достаточно времени. Достаточно для того, чтобы по-настоящему захотеть поцелуя, а, получив долгожданное — уже не мочь себя сдержать. Чёрный же даже не пытался удержаться. Целовал так, будто целует последний раз, будто оторвись они друг от друга, и мир перевернется, вселенная схлопнется, планета взорвётся, а Курильщик навсегда исчезнет. Он целовал так, будто больше ничего, кроме этого поцелуя, не существовало. При этом он умудрялся быть нежным и вежливым, не ударяясь в крайность и не переходя грань какой-то пошлости, которой сейчас просто не требовалось. Целовал с чувством, с искренним и неподдельным чувством. Курильщик обессиленно промычал, когда ему стало совсем тяжело дышать. Он соприкоснулся с Чёрным носами и с мокрым звуком отлип от его лица, держась за щёки уже обеими руками. Они смотрели друг другу в глаза и взволнованно дышали. Здесь и сейчас между ними родился этот сокровенный секрет. Один на двоих, а не два разных, скрываемых друг от друга. Такой важный, тёплый, хрупкий секрет, который они теперь вместе держали в пальцах с предельной осторожностью и внимательностью. В комнате стало будто немного уютнее. Курильщик заулыбался от переполнившего его внезапно чувства счастья. Ему улыбнулись в ответ. С облегчением и благоговением. И Чёрный хотел было притянуть его к себе и усадить на колени, чтобы обнять так крепко, как он только мог, но получил в ответ на это протест. Тяжело дышащий, взъерошенный и взволнованный Курильщик основательно стал рыться в постели. — Я... я рисовал тебя. Когда ты пришёл. Я хотел показать тебе, но боялся, — быстро тараторил он, щурясь и сопя носом. Чёрный ждал. На этот раз он был готов ждать хоть вечность. Он получил успокоение для своей души. И теперь ничего его уже не терзало. К тому же, ему было правда интересно, каким же его нарисовал человек, котрого он любит.