sky of light

Зандик держал в руках каменную сферу. Тяжелая, плотная, узорчатая и странным образом теплая — на ней содержалась целая личность одного из последних представителей народа драконов. Не кусок воспоминаний, вытащенный из Ирминсуля, не создание, призванное из Бездны и воплощенное, не обретшая разум технология, нет, а душа, рожденная здесь и не привязанная более к физическому телу, и все же сохраняющая сознание и воспоминания. Устройство и дух одновременно, нечто намного более тонкое и высокотехнологичное, чем его срезы, чем топорные на фоне этого шедевра технологии Кхаэнрии, сложная комбинация элементальной энергии, пока еще не изученной технологии и пока еще не до конца расшифрованной информации, не записанной в Ирминсуле. Технология, более древняя, чем любая из ранее найденных ими цивилизаций. Эта конкретно душа оказалась на удивление упрямой и все же болтливой. Бесценный источник информации о прошлом их планеты, невероятно высокомерный и несговорчивый. Сканирование не дало никаких результатов о том, из какого материала состоял этот камень. Что это за энергия, что питала это устройство, Дотторе пока не имел понятия. Вообще не было понимания, на чем оно работало и как, и как могла личность, записанная на этот покрытый узорами камень, не подвергнуться эрозии, не быть потерянной и уничтоженной со временем. Но ясно было одно: это оно. То, что они искали, то, за что платил ему Делец, спонсируя все эти исследовательские экспедиции, то, что даст ему — им — подлинное бессмертие. И вот он лежал перед ним, скорее произведение искусства, чем научный эксперимент, сложная смесь генной инженерии, Кхемии, магии Бездны, силы Селестии и технологий едва ли не всех известных им древних цивилизаций. Идеальное тело. Не стареющее, неувядающее, быстро восстанавливающее себя, сильное, здоровое, прекрасное. Его создание. Его рукотворный шедевр. Его Панталоне, воссозданный и улучшенный. Его острый коварный разум не одряхлеет и не умрет, его память не ослабеет, его красота не увянет. Теперь навсегда его. Одна только мысль о том, чтобы быть причастным к чему-то настолько масштабному, технически сложному, совершенному, разжигала в Зандике жадный, восторженный огонь. О, какая это была честь — преодолеть законы физики и улучшить венец творения природы, сломать ограничения Небесного Порядка, решить эту невыполнимую задачу ради него. Быть тем, кто сотрет, размажет границу смерти и расширит пределы человеческой жизни, тем самым легендарным ученым, который одной только силой своего интеллекта поставит людей на одну ступень с богами. Потому что он захотел, потому что ему это нужно, потому что он заказал. Столетия поисков, десятилетия подготовки. И теперь поставленная задача выполнена. Именно Дотторе дал ему это бессмертие. Именно Дотторе сделал его таким. Только сила воли, многолетний опыт и предельная сконцентрированность позволили рукам Зандика оставаться твердыми и не дрогнуть во время финальной операции, так много эмоций он испытывал. Все их пришлось отложить до окончания реабилитации Дельца. Вся команда, каждый его срез, имеющий достаточную квалификацию, был вызван, чтобы ассистировать в ходе этой операции. Он не мог доверить посторонним даже самые простейшие поручения, даже самые крохотные шаги в этом важнейшем, революционном процессе. Только Дотторе может иметь доступ к телу Дельца. Все прошло идеально. Как только Зандик минимально отдохнул, он первым же делом заявился в палату к Панталоне. Тот все еще был погружен в искусственный сон на время процесса восстановления, но приборы показывали абсолютно адекватную, здоровую для глубоко спящего человека мозговую активность. Все показания были идеальными, анализы были прекрасными и тело работало великолепно. Лямбда бдел над ним денно и нощно, готовый к любым непредвиденным поворотам событий. Зандик выбрал именно Лямбду присматривать за Панталоне не только из-за его квалификации и углубленных познаний в медицине и Кхемии, но и потому, что этот относительно открытый и добродушный срез, довольно мягкий и гибкий по характеру по сравнению с остальными, был у Дельца на хорошем счету. Конечно, в идеале именно Зандик должен быть рядом, когда тот впервые откроет глаза в новом теле, но на случай, если присутствие Прайма срочно понадобится где-то еще, именно Лямбда оказал бы необходимую поддержку. Панталоне, пробудившись после такого стрессового, ответственного события, наверняка оценит присутствие рядом кого-то, кому он доверяет. Сейчас Зандик сидел на стуле у койки, такой же комфортабельной и роскошной, как и любой другой предмет в обиходе Дельца. Палата заранее была обустроена так, чтобы быть одновременно стерильной и уютной, вся в мраморе, дорогом душистом дереве и расписной глазурной плитке. Тело Панталоне неподвижно лежало на мягких простынях, аккуратно накрытое тончайшим белым одеялом, легким, как шелк. Зандик взял его руку, изящную, бледную и мягкую, отныне лишенную оскорбительных следов, напоминавших о позорном прошлом. Пульс бился в тонкую кожу запястья, совсем как настоящий; мощное сердце — полусинтетический двигатель на силе элементов — качало жидкость, которую Дотторе назвал ихором. Ихор не мог быть загрязнен, ихор был и топливом, и очистителем, ихор циркулировал по телу элементальную энергию и давал неуязвимый иммунитет к любой болезни и даже загрязнению Бездны. Зандик нежно провел по внутренней стороне запястья Дельца большим пальцем. Такая нежная под прикосновением и одновременно такая упругая, крепкая и устойчивая кожа. Он разработал ее. Теперь он хотел забраться под нее, хотел облизать ее и оставить на ней свои следы. Заклеймить, пометить своей, чтобы Панталоне всегда помнил, кому он обязан своей новой, вечной жизнью, без стыда, без видимых ран, что вызывали бы в сознании призраков прошлого. Чтобы только Зандик был в его сознании каждое мгновение существования. Изгибы Дельца соблазнительно виднелись под этим тонким, мягким покрывалом и искусной тканью его одеяний, простой по фасону больничной робы, в которую его облачил Лямбда. Зандик немного завидовал, что не он сам это сделал. Но именно потому и нужны были срезы — чтобы Дотторе был с Панталоне даже тогда, когда Зандик не может присутствовать. Видимо, его пациент иногда достигал достаточно неглубокой фазы сна, чтобы двигаться — одеяло немного сбилось, и из-под него была видна бледная ступня. Взгляд Зандика жадно скользнул по своду стопы, по тонким щиколоткам, зацепился за выраженные кости лодыжки. Разум мысленно дорисовал все, что выше — нежное колено, бледную, мускулистую плоть бедра. Он создал это тело, он знал его наизусть, он видел каждый его сантиметр, закрывая глаза, отпечатанный на обратной стороне его век. И все же он не смог сдержать порыва — слабо дернул в сторону одеяло, открывая больше вида на эту идеальную, гладкую кожу, которой не мог насытиться. Ничего слишком неприличного, никакого чрезмерного оголения, и все же каким-то образом вид нового тела Дельца, расслабленного во сне, накрытого всеми этими слоями тончайших тканей, помимо оголенной до середины бедра ноги, казался более неприличным, скандальным, интимным, чем его полная нагота на операционном столе. О, как Зандику хотелось ощутить это тепло, эту гладкость под своими руками, задрать выше эту безвкусную больничную робу, пусть и исключительно мягкую, забраться под ее край, ощущая ответное напряжение мышц, более крепких и эластичных, чем у любого существующего человека в Тейвате. Он позволил себе лишь слабое потакание этим похабным, порочным порывам, и нежно провел ладонью по коже лодыжки и вверх, до границы больничной робы. Мышцы не напряглись. Делец глубоко расслаблен, не ощущает его касаний. Как беспечно он доверяет себя в жадные руки Дотторе. О, сколько грязных вещей Зандик мог бы сделать с ним, как сладко он мог бы им злоупотребить. Он мог бы держать его вот так, в искусственном сне, пока не насытится… Но похоть изысканнее, будучи взаимной. Он жаждет ответного желания Панталоне. Он хочет, чтобы тот просил, умолял о его внимании. Физическое влечение — лишь еще один набор генов в цепочках ДНК, еще одна их последовательность, эволюционно обусловленная, предсказуемая и программируемая. Зандик создал это тело; само собой, что он настроил его под себя. Теперь нужно лишь совсем немного подождать. Скоро Делец сам приползет к нему. *** Лямбда, по общему признанию, один самых приятных в общении срезов. Взятый из периода стажировки в Дар аль-Шифа, еще не успевший до конца озлобиться на людей и окончательно разочароваться в Академии и узколобости тамошних мудрецов, он относительно стабилен — если не слишком… воодушевлен своими исследованиями — и всегда открыт к замечаниям для углубления своих знаний и улучшения своих результатов. Прайм позволил ему заведовать собственной больницей и практически не ограничивает в исследованиях, потому по большей части Лямбда благодушен, ведь живет своей мечтой. За десятилетия работы с людьми он экспериментальным путем отшлифовал свои социальные навыки и теперь может активно поддерживать светскую беседу, эффективно унимать тревоги пациентов и в общем и целом успешно делать вид, что обладает эмпатией. Делец, конечно, ценит качественные, крепкие маски и правильно выполняемые социальные ритуалы. Делец успокаивается от его авторитетного, но теплого тона. Его располагает к себе ненавязчивый юмор и легкий шуточный флирт этого среза, впрочем, абсолютно уважительный, никогда даже близко не подходящий к границам дозволенного. В отношении своих особенных пациентов у него очень строгая трудовая этика. В общем, Делец доверяет Лямбде. Возможно, думает Лямбда, глядя на бессознательное тело Дельца, расслабленное, погруженное в глубокий сон, зря. Уже несколько столетий Делец каждый год ходит на обязательный полный медицинский осмотр своего искусственного тела. С тем мало что происходит. Изредка нужно заменить изношенный орган или какой-то поврежденный в ходе миссии участок внешнего покрытия, но в остальном оно практически неизменно и стабильно работоспособно. Дотторе создал его устойчивым к течению времени, человеческим болезням, всевозможным патогенным микроорганизмам, радиации, элементальной перегрузке, ядам, опасным химикатам и скверне. Даже если в какой-то момент Дотторе исчезнет, если не останется ни одного сегмента, что мог бы позаботиться о техническом обслуживании этого проекта, Делец все равно бы справился без него. Строго говоря, ему и профилактический осмотр был необходим всего лишь раз в десятилетие, настолько устойчивыми и крепкими были материалы этого нового тела Дельца. Делец об этом не знает. Для него Дотторе — заботливый врач, пристально и внимательно, но не слишком навязчиво отслеживающий ход своего эксперимента. Для Дотторе эти осмотры — лишь еще один повод провести с Дельцом время и, возможно, изредка его коснуться. Столетия шли, но восторг Дотторе от этого проекта не становился слабее. Наоборот, он с восхищением наблюдал, как это тело остается крепким и неизменным, даже почти триста лет спустя. Абсолютный успех. Впрочем, даже такой прочный и износостойкий технологический шедевр не защищен от варварского насилия. Впервые за три столетия с момента переноса сознания в это новое тело Панталоне снова оказался на операционном столе Дотторе абсолютно без сознания. Его спасли из плена всего несколько дней назад. Делец был похищен и истязаем, а затем, когда похитители осознали, что переговоры с ними вести не собираются, совершили попытку побега и, уходя, разрядили в это чудо биоинженерии целую обойму. К моменту прибытия спасательного отряда сердце Дельца уже остановилось, и он погрузился в глубокий стазис. Это было неважно — пока было неповреждено ядро личности, любой другой орган мог быть заменен и перезапущен. И пока Лямбда с экстренно собранной командой срезов в самом центре своей главной лаборатории работал над восстановлением целостности и работоспособности тела, парой этажей ниже Зандик медленно и без наркоза разбирал похитителей на органы. Само собой, даже той горы материалов, извлеченной из их тел — впрочем, лишь частично пригодных — не хватило бы, чтобы покрыть даже десятую часть стоимости ремонта Панталоне, настолько уникальным был этот проект. И эти идиоты так грубо и бездумно повредили тонкие системы и сложные механизмы Девятого, позарились на его драгоценную, нежную, идеальную кожу, на его дорогостоящие внутренности. Дотторе позаботится, чтобы не осталось следов, но сам факт попытки уничтожения этого невероятного, единственного в своем роде творения — его творения — приводил каждый сегмент в бешенство. Теперь Делец, практически целиком восстановленный и прекрасный, как прежде, и все еще погруженный в глубокий сон, лежал перед ним в роскошной палате, навсегда сохраненной и зарезервированной для него одного. Целых три столетия ей не пользовались, и Дотторе надеялся, что Панталоне, покинув ее после этого инцидента, не воспользуется ей еще минимум столько же. Хотя, надо признать… Мучительным искушением было снова видеть Дельца таким — бессознательным, уязвимым, расслабленным и полностью в его власти. Панталоне так и не приполз к нему. Если бы статус отношений Дельца с Зандиком изменился, срезы были бы оповещены. Прайм, скорее всего, запретил бы им смотреть лишний раз на его драгоценного Лоне и даже слишком провокационно рядом с ним дышать, не говоря уже о том уровне фривольности, с которым Лямбда к нему обращается. Порой эти чувства, чуждые и непривычные, но распространившиеся чумой по их сети, загрязнившие их общее ментальное пространство, душили Лямбду. Прайм был очагом этого заражения, и он ничего не делал с тем, чтобы очистить их от этой скверны. Желание, похоть, одержимость вспыхивали периодически тут и там, черным пламенем перебрасываясь с одного на другого, но никогда до конца не угасая. Но, видимо, для Дельца физическое влечение имело далеко не первостепенное значение. После той операции ничего в их отношениях не изменилось. Возможно, влечение было Дельцу невыгодно и он не желал действовать в соответствии с ним, а потому не брал в расчет; возможно, Делец был настолько горд, что не мог признать этих новых чувств, этой уязвимости, сопротивлялся этому притяжению, чтобы не уронить достоинство в глазах другого. Возможно, он считал влечение к Дотторе досадной ошибкой, оплошностью, которую придется компенсировать рациональностью, холодной отстраненностью и чисто деловым поведением. Возможно, он не считал Дотторе достойным такого рода внимания. Возможно, Делец совсем не хотел его, не хотел его хотеть. Возможно, они просто были вот настолько нежеланными. Даже после всех этих стараний, даже после преодоления законов Тейвата ради него, даже столетия заботы спустя, даже несмотря на неоспоримое физическое влечение — после взаимодействия с Зандиком все аппаратные показатели Панталоне всегда указывали на зашкаливающие уровни физического возбуждения — Дотторе все еще не был ему нужен. Лямбда не знал. Он старался отстраниться от этой тоски. Кибернетические аугменты не способны испытывать глубоких чувств, а конкретно Лямбда по сути своей концепции, устойчивой и неизменной, никогда не испытывал восторга ни от чего, кроме науки — каждая гниющая, заражающая подсознание эмоция в их сети исходила от Прайма, он должен был постоянно напоминать себе об этом, держать этот факт в голове. Так что эти порочные порывы были на самом деле не его. Это не Лямбда едва держал себя в руках, не в силах отвести взгляда от очаровательного в своем расслаблении и мягкости лица спящего Панталоне. Прайм наверняка следил сейчас за Дельцом через камеры Лямбды, и как удобно было, что ни один из его сегментов не мог ни отгородиться от его вмешательства в свои системы, ни даже почувствовать, в какой конкретно момент сознание Прайма вторгается в их ментальное пространство. Все их операции, вся сенсорная информация, все замыслы, все мыслительные процессы были у Прайма как на ладони. Естественно, это была улица с односторонним движением. Сознательно Прайм никогда бы не дал им доступа к своему разуму. Такой напряженный, закрытый и недоверчивый, даже с самим собой. Подсознательно же… Должно быть, это был его порыв провести ладонью по нежной коже бедра Панталоне. Но теперь Лямбда уже не мог оторвать рук. Болезненная жажда бурлила в нем. Он хотел, он так хотел, он чувствовал, как его системы заражаются этим вирусом желания, желания обладать, и он совершенно ничего не может — и не хочет — с этим сделать. Как глупо — Делец не принадлежал ему, чтобы так нагло касаться, чтобы хотеть. Делец не принадлежал никому из них. Делец не был кем-то, кого можно было присвоить, кем можно было управлять, кого можно было сломать или смирить. Даже если когда-либо Прайм вынет голову из задницы и начнет должным образом ухаживать за Девятым, даже если он умилостивит его, даст ему нечто, что заставит Дельца снизойти до них… Панталоне никогда, никогда не будет его. Прайм не стал бы делиться. Лямбда никогда его не получит. Рука подцепила стройную ногу под колено и согнула, отвела в сторону. Лямбда задумчиво погладил молочную кожу на внутренней стороне бедра, опасно-близко к тем частям, которых он, как лечащий врач, не должен был касаться без врачебной необходимости и пока пациент без сознания. Такая мягкая. Это, возможно, его последний шанс получить хоть что-то. В реальности Зандик был близок к тому, чтобы вмешаться и насильно отключить Лямбду, как бы ему не нравился этот вид, каким бы притягательным не было ощущение кожи Панталоне под его ладонью. Не из какой-то врачебной этики или внутренней морали, а из простой ревности к этому самовольному срезу. Делец не был его, чтобы возлагать на него руки подобным образом, и никогда не будет. Но Лямбда тогда сдержался. Не из соображений правильного и неправильного, а из простого страха небытия и осознания последствий. Он прекрасно понимал, что Прайм не позволит ему — или кому-либо из них, кроме себя — воспользоваться Панталоне. Он все еще намеревался заставить Панталоне самому отдать себя ему, и возбуждение от мысли о том, что гордость Дельца однажды сломается под силой его притяжения к Дотторе, было стократ мощнее этой глупой фантазии усталого, разочарованного и завистливого сегмента. Зандик хотел добровольного подчинения, и он умел выжидать. Здесь, в этой фантазии, Лямбда почувствовал момент вторжения. Он знал, что внимание Прайма полностью сконцентрировано сейчас на Дельце, что Прайм наблюдает, что он осязает руками Лямбды и смотрит его глазами, что он участвует опосредованно. Что бы ты ни задумал, — раздался голос внутри, — Ты волен продолжать. Итак, у него было разрешение. Он осторожно задрал выше тонкую ткань медицинской робы, скатал ее в компактную складку на груди, жадно упиваясь видом обнаженного тела. Все эти метры кожи, ими собственноручно выращенной, такой совершенной, такой идеальной. Шрамы от пыток и послеоперационные рубцы уже начинали исчезать, и все же ненавистно и мерзко было видеть следы, оставленные на этом теле кем-то, кто не был Дотторе. Злость и отвращение захлестнули Лямбду, и он, осторожно поместив ногу Дельца на плечо, импульсивно впился зубами в кожу бедра чуть выше колена. О, даже ощущение его плоти под зубами было сладким, почти эйфорическим. Лямбда практически пускал слюни. Придется приложить чуть больше усилий для исцеления, чтобы Девятый не обнаружил никаких следов, когда проснется, но это того стоит. В реальности эта жажда была больше психологической, чем физической — у реального Лямбды не было такой же нервной системы, как у людей, не было ни вторичных половых признаков, ни половых органов; собранное с единственной целью исследования и изучения, его тело не было запрограммировано на удовольствие, и несвойственные механическому созданию электрические импульсы блуждали по системе, неприкаянные, нигде конкретно не локализуясь, вызывая сбои алгоритмов. Иногда Лямбде казалось, что он искрит. Иногда ему казалось, что он в огне. Датчики перегружались фантомными ощущения мурашек или давления. Но здесь, в этой фантазии, его тело кипело совсем по-человечески, выло от потребности так, как если бы он был созданием из крови и плоти. Мурашки от прикосновения к коже Дельца были отчетливыми, странно-упорядоченные нервные реакции, подверженные предсказуемой логике органических созданий. Здесь, в этой фантазии, его тело было совсем таким, как в начале, со всеми его слабостями и уязвимостями. И уже некоторое время он был болезненно-твердым. Лямбда медлит с последующими действиями, обдумывает, что ему для них понадобится; с медленным выдохом он разжимает хватку на талии Дельца, когда замечает, что давит большими пальцами на тазовые кости Панталоне слишком сильно. Тот наверняка заметит синяки — нужно не забыть о них позже. Ничего, после всего этого Лямбда нежно и бережно пройдется заживляющей мазью по каждому следу, сотрет свидетельства своей похоти, и Делец ничего не узнает. Он будет также благодушен и доброжелателен к Лямбде, как и прежде. Ему не придется на него злиться, ему не придется его бояться. На то, чтобы подготовить Девятого, не уходит много времени. Он так расслаблен, его тело легко принимает полностью сначала два, потом три смазанных вазелином пальца, затянутых в тонкий белый латекс. Лямбда нетерпелив, и вид его собственных костяшек, проталкивающихся через хорошо смазанный блестящий обод, пробуждает в нем что-то совершенно голодное и дикое. Выбросив перчатки куда-то в сторону, он переворачивает Девятого на живот, накрывает собой пленительный изгиб его широкой спины, судорожно дергает пуговицу на своих штанах, поспешно стягивает их вместе с бельем и, не давая себе лишней секунды на бесполезные опасения или рассуждения, проталкивает себя внутрь одним быстрым движением. И это хорошо, о, как это хорошо — почти божественно, почти небесно; Лямбда не может сдержать сдавленного стона, перегруженный блаженством от того, какой Панталоне горячий и приятный вокруг его члена, мягкий и приятно пахнущий чистотой в его руках. Лямбда сам мыл его, сам вытирал и перевязывал его, сам ухаживал за ним практически каждый день после операции, возился с ним, как ребенок с любимой куклой. Да, его любимая игрушка, бьется порочная мысль в его голове, с которой он наконец-то может делать что угодно, играть с Панталоне, как ему вздумается. Девятый ничего не сможет с этим поделать. Девятый даже не узнает. Его внутренности приветствуют это вторжение, и Лямбда, жадно обхватив обеими руками поперек живота податливое тело, начинает двигаться мелкими, нетерпеливыми толчками. Он утыкается лицом в плечо Девятого, его голова кружится, становится легкой от того, как невозможно-притягательно тот пахнет даже без всех его дорогостоящих парфюмов, его едва уловимый теплый естественный запах все еще отчетливо различим даже под резкой нотой антисептиков. Все тело Лямбды пылает жаром и потребностью, и он вжимается в Панталоне, бездумно кусает и лижет его шею и спину и везде, куда может дотянуться, и это немного даже стыдно — то, как он совершенно неспособен сдержать своих звуков. Целью и смыслом существования Дотторе было преодоление ограничений и слабостей человеческой природы, и, создавая срезов — создавая Лямбду в том числе — Зандик, должно быть, и предположить не мог, что все его усилия посыплются, как карточный домик, когда на горизонте появится Делец. Позорно, как легко вернуться к самым худшим, необузданным, диким, животным частям человеческой природы. Но, ощущая в своей хватке столь желанное тело Девятого, все его крепкие мышцы, абсолютно податливые и послушные, Лямбда не может заставить себя об этом беспокоиться. С Дельцом так близко, в его власти, он просто ничего не может с собой поделать. Все, что он хочет, это держать и сминать и кусать и двигаться-двигаться-двигаться, втрахиваться глубже в эту горячую мягкую плоть, глубже вдыхать этот пьянящий аромат. Он мог бы сделать это снова. Он мог бы снова сделать это после следующей операции, или даже во время следующего осмотра, и если бы он был осторожен, Делец бы никогда не узнал, и… Оргазм скручивает его, простреливает раскаленно-белой электрической вспышкой вдоль позвоночника и до кончиков пальцев, заставляя с силой сжать хватку вокруг талии Девятого, царапать его бока ногтями. Дотторе еще несколько раз вбивается в этот расслабленный, мягкий жар, вдавливает свое семя как можно глубже с рваным стоном, пачкая собой внутренности Дельца. Он отстраняется, чтобы опустить глаза на мягкий изгиб ягодиц Панталоне, впитать греховный вид того, как его сперма вперемешку со смазкой блестит на хорошо растянутом, покрасневшем входе, как липкими нитями марает его бедра и простыни под ними, когда Лямбда вытаскивает. Ему придется позаботиться об этом, вымыть Девятого изнутри, пока тот не пришел в себя, чтобы тот ни о чем не догадался, и одна только мысль об этом делает его немного перегретым и лихорадочным. Что ж, это может быть его единственной возможностью вдоволь наиграться. Один только этот порочный вид перед ним, и Лямбда снова твердеет. Возможно, ему понадобится еще несколько раз, чтобы успокоиться. Большим пальцем он надавливает на головку своего члена, неторопливо трет ее о расслабленное кольцо мышц под ним, еще больше растирая беспорядок из предэякулята и спермы. Это гипнотическое зрелище. Лямбда все еще гиперчувствителен, так что это трение делает ему больно самым изысканным и томным способом, острые вспышки удовольствия заставляю его хватать ртом воздух и шипеть сквозь зубы, жар снова окатывает его остывшее потное тело. Есть что-то странно-извращенное, немного даже злорадное в том, что он может вот так использовать их обычно гордого, на все пуговицы застегнутого господина Дельца, просто тереться о его безвольное тело как угодно, о любую его часть, пока не кончит. Сейчас он не самый могущественный человек в Тейвате, а не более чем соблазнительная картинка и мягкая дыра, в которую Лямбда вставит в любой момент, когда ему захочется. Но ему пока не хочется. Он вдавливается совсем немного глубже медленными круговыми движениями, цепляя край обода, провоцируя инстинктивное сжатие мышц, припухлых и скользких. Такая порочная, грязная картина, и Лямбда хочет сделать ее еще грязнее. Он хочет запачкать Панталоне, он хочет держать его вот так, неподвижно, вжав в эту койку, часами, используя и используя и используя, наполняя своим семенем, безжалостно оставляя на его узких бедрах темные отпечатки своих пальцев, делая его своим. В какой-то момент он бы все же проснулся, возможно; он был бы растерян, он был бы испуган, но Лямбда бы успокоил его, целовал бы мягко и шептал глупости, он сделал бы это приятным для него, если бы Панталоне был неподвижен и послушен и вел себя хорошо. Он выдаивает из себя второй оргазм со сдавленным рыком, пачкая Дельца теперь и снаружи, брызги спермы стекают по светлым бедрам и пояснице. Не теряя времени, Лямбда вновь вдавливается вовнутрь, используя свое семя, как смазку, и вжимается грудью в спину Девятого, остается так неподвижным, утыкается вновь лицом в темное душистое облако его волос. Внутри Панталоне хорошо; это ощущается почти как возвращение домой, и долгие минуты Лямбда не двигается, просто наслаждаясь приветствующим его теплом. Затем возобновляет медленное, ленивое втирание во внутренности Лоне, несмотря на острую посторгазменную гиперчувствительность — это больно, так больно, что хорошо, и он просто не может прекратить, не может заставить себя остановиться. Все его тело периодически простреливает дрожью и вспышками ощущений, слишком непривычных и интенсивных для его систем, и всего пары минут этого тягучего, сводящего с ума жаркого давления достаточно, чтобы его накрыло очередным оргазмом, намного более плавным, мучительным, всепоглощающим. Его глаза закатываются, его кожу затапливает огнем, пальцы вновь неконтролируемо впиваются в нежную плоть Панталоне, его дыхание срывается, и его стон больше похож на жалкий собачий скулеж. Если бы Лоне услышал это, он издевался бы над ним до скончания веков. Но именно таким — хнычущим, зависимым, слабым от потребности — Зандик ему и нравится больше всего, не так ли? Третий оргазм оставляет его истощенным и слабым, и он позволяет себе рухнуть поверх теплого тела Лоне и просто несколько минут расслабленно понежиться, впитывая каждым сантиметром, которым они соприкасаются, жар его нежной кожи, его теплый, человеческий запах. Если закрыть глаза и на секунду абстрагироваться от окружения, легко притвориться, будто они просто двое любовников, изможденных друг другом, будто Лоне и вправду принадлежит ему, будто он оказался здесь, под Дотторе, по своей воле, по своему желанию. Будто он и вправду способен также сильно хотеть его, хотеть его всего. Лямбда сглатывает горький ком. Это не его чувства, повторяет он себе. Он — всего лишь инструмент, продолжатель воли Прайма. Это не его чувства и не его проблемы, и не его боль, и не его тоска, и не его вина. Неловко и неаккуратно Лямбда сползает с неподвижного тела Панталоне, и, чтобы не давать себе времени на эмоции, концентрируется на уборке. *** Первое, что Зандик чувствует, приходя в себя — легкое касание к щеке. Затем возникают и другие ощущения. Свет оранжевым бьет сквозь веки и он, моргая, приоткрывает глаза. Тепло и тяжесть там, где Панталоне оседлал его бедра и жмется грудью к его груди; жар, липкость и чувствительность там, где они все еще соединены. Девятый нежно и коротко прижимается к его губам, улыбаясь почти умиленно. — Даже в своей фантазии ты не способен расслабиться и не думать, — нежно журит он, большой палец снова гладит высокую скулу Зандика, совсем рядом со Сваргой, изогнутым устройством, прикрепленным к уху. Такое же устройство Дотторе создал и для Лоне, взяв за прототип Акашу, но сейчас его на нем не видно — должно быть, затерялось где-то в простынях. Руки Зандика привычно ложатся на талию возлюбленного, и он приподнимается чуть выше, усаживаясь полулежа в куче изысканных подушек. В ближайшие несколько часов он не планирует выпускать Лоне из объятий. Теплый комфорт их спальни вместо легкой прохлады личной палаты Дельца успокаивает саднящее безымянное чувство в душе Доктора. — Ты хотел увидеть самую грязную, — говорит он хрипло. — Да, и я ожидал чего-то постыдного, но в основном похотливого. Я не ожидал, что ты будешь мучать себя даже в симуляции, — Лоне тихо фыркает и коротко целует мужа еще раз. Его улыбка абсолютно самодовольная, его глаза прищурены в том мягком, обожающем взгляде, который и делает Зандика таким слабым и податливым ему. Зандик знает, что этого взгляда достоин он один. Этот человек остается для него загадкой, даже столетия спустя. Что так забавляет и радует Панталоне во всей этой ситуации? Почему ему нравится в Дотторе именно то, что он сам предпочел бы вырезать из себя, что он пытается спрятать в самых темных глубинах своей памяти и чего старается лишний раз не касаться? Лоне гладит его волосы с мягкой улыбкой, заправляет за ухо потную непослушную прядь. — Но это даже с какой-то стороны мило — видеть все это изнутри. Мой милый, бедный Доктор, так долго по мне тосковал. Следующий за этим поцелуй тягучий и сладкий. Дотторе ощущает ухмылку на губах напротив. — Ты так мной одержим, что от тебя устали даже твои собственные сегменты. Это правда, и Зандику нечего на это сказать. Он мог бы проворчать что-то в духе «не будь слишком самодовольным», но это не имеет никакого смысла в данной ситуации — он только что раскрыл Панталоне свое нутро, позволил наблюдать за каждой мыслью, каждой эмоцией напрямую изнутри своего мозга, показал глубину своих спутанных чувств к Панталоне в один из самых худших, самых темных своих моментов. Ему не хочется обороняться сейчас, когда он так устал, когда он так уязвим. Ему хочется спрятать лицо в плечо, дышать любимым запахом и позволить ощущению Лоне в его объятиях смыть затянувшиеся воспоминания о той тоске. Так он и делает. И это так хорошо — чувствовать его руки на своих плечах, знать, что он также нужен и любим в ответ, делиться неторопливыми, сладкими, расслабленными поцелуями, что его тело реагирует вновь. Волны расслабляющего тепла прокатываются по его нервам, погружая в эйфорию от простого ощущения кожи Лоне под его губами, от одного его всеобъемлющего присутствия; отстраненно он понимает, что снова твердеет внутри жара мужа. И что, если он одержим? Как можно прикасаться к этому совершенному созданию и не быть одержимым? Как можно не желать большего, когда Панталоне так обещающе смотрит на него? Его бедра упругие и податливые под касаниями Зандика, и он крепче притискивает супруга к себе, мягко и влажно жмется губами к сильному плечу и нежной шее, когда тот начинает раскачиваться на нем. — Та операция… Как бессмысленно и высокомерно с твоей стороны было пытаться привязать меня к себе чем-то таким тривиальным, как физическое влечение, — говорит Панталоне, опираясь на его грудь ладонями. Движения его бедер тягучие и мучительно-медленные, и Дотторе кладет ладони на изящный прогиб его поясницы, наслаждается ощущением напряженных мышц этой красивой, сильной спины. На самом деле, Дотторе наполовину ожидал, что придет в себя прямо посреди симуляции от удара по лицу за эту свою проделку, но, кажется, Панталоне решил отложить его наказание до более удачного момента, что, конечно, не может еще больше не напрягать. И какая все-таки странная тема для грязных разговоров. — Ужасное нарушение врачебной этики, отвратительное злоупотребление моим доверием, к тому же еще и малоэффективное и по совершенно глупым причинам… Ты добился бы большего, просто пригласив меня на приличный ужин. Делец запускает пальцы в его волосы, склоняясь над ним, нежно сжимает льдистые пряди. — Но, как показывает практика, твоя способность рационально мыслить вылетает в трубу, когда дело касается меня, не так ли, Зандик? — от его дразнящего медового тона член Дотторе болезненно дергается, зарытый глубоко в жар Девятого. Иррационально, его щеки вспыхивают, его кожа горит там, где горячее дыхание Лоне касается его уха. Бездна, его возлюбленный знает, как Зандика плавит, когда Лоне зовет его по имени так бархатно и интимно. — Это было бы действительно отвратительно и неправильно и сомнительно… Будь жертвой твоей привязанности кто угодно, кроме меня. Тебе крупно повезло, что меня это просто забавляет. Кажется, мелочная месть Панталоне за эту обиду состоит в том, чтобы довести его своим медленным темпом до потери рассудка от перевозбуждения. Зандик чувствует, что балансирует на грани, все его тело пылает, сверхчувствительное и податливое, и все, чего он хочет — вбиваться быстрее и сильнее и целовать, целовать эти пьянящие вишневые губы, не отрываться от них ни на мгновение. Он пробует двинуть бедрами навстречу, но тут же чувствует, как Лоне прекращает движение и соскальзывает с него, а изящные пальцы сжимают и болезненно дёргают его волосы, запрокидывая голову Дотторе назад и заставляя поднять на Дельца мутный алый взгляд. Посыл ясен, и Дотторе ослабляет хватку, позволяя брюнету двигаться так, как он сам захочет. Лоне тихо хмыкает, нежно гладит, а затем слегка царапает его загривок, пуская этим вдоль спины табуны мурашек. О, сколько чистого гедонистического удовольствия в этом мужчине, как беспощадно он атакует, захватывает собой, перегружает каждый из органов чувств Дотторе; каждое его дразнящее прикосновение рассчитано и выверено, каждое острое слово продумано, каждая соблазнительная интонация отрепетирована, его запах пленителен, его вкус божественен, его образ неотразим. Как Зандик любит его таким — осознающим свою власть, самоуверенным и во всеоружии. Как приятно показательно сдаться такому совершенству, чтобы в самый неожиданный момент выбить почву у него из-под ног; как увлекательно постепенно вытаскивать из-под этой изысканной оболочки его истинное нутро, ненасытное, зависимое и восхитительно-уязвимое. Зандик его обожает. — Знаешь, почему я на самом деле не «приполз к тебе» после той операции, даже все эти столетия спустя? — промурчал Панталоне, вновь насаживаясь на него в томном, неторопливом темпе. Дотторе только и может, что издать вопросительный звук. — Я не почувствовал разницы. Долгие мгновения нужны Дотторе, опьяненному желанием, чтобы сконцентрироваться на смысле этих слов, а Делец тем временем продолжает двигаться, все сильнее и резче, продолжает до боли сминать его пряди, гладить его щеки, его шею — словно его ладони, цепкие и алчные, не знают, за что хвататься, и потому пытаются покрыть собой каждый доступный сантиметр одновременно — и целовать, и бормотать между задыхающимися поцелуями в ничтожное пространство между их лицами этим сладким, греховным голосом: — Ты так старался «настроить» это тело, чтобы я захотел тебя, но я уже хотел тебя к тому моменту, хотел десятилетиями, уже научился себя контролировать, уже привык справляться с этим влечением, прятать его без ущерба для своей репутации, потому для меня ничего не изменилось. Так глупо, да? Мой милый, глупый Зандик, если бы ты вместо этого потратил все эти усилия, чтобы устроить нам хорошее свидание, я стал бы твоим еще триста лет назад. Чувство, над названием и происхождением которого Дотторе не хочется думать прямо сейчас, кипит, пузырится в его груди, побуждает притягивать Лоне ближе, целовать слаще, обернуть вокруг него руки и держать бережнее. Они цепляются друг за друга словно впервые, словно никогда раньше не приходилось утолять эту жажду, беспорядочное смешение голодных, обожающих касаний. — Надеюсь, ты вынес из этого урок, — горячо выдыхает в его губы Панталоне; его тело потное и румяное, и он двигается хаотично и нескоординированно, сжимается вокруг Зандика самым приглашающим образом, явно близкий к собственному пику. — Надеюсь, теперь ты осознаешь, что меня невозможно заставить делать то, что я не хочу, и быть там, где я не хочу. Ты понимаешь это, Зандик? Он хотел его. Он хотел его всегда. Этого осознания почти слишком много. — Ты знаешь, что я здесь, что я твой, потому что я это выбрал, потому что я так решил? Да, его. Потому что сам признал это, потому что Зандик принадлежит ему тем же самым всепоглощающим, ужасающим образом. Столетиями он выжидал, когда гордость Панталоне сломается, играя в эту одностороннюю игру власти, и в итоге приполз к нему сам, предлагая свое сердце и разум и преданность, свою искренность, с обнаженными слабыми местами, смиренно готовый принять последний милосердный удар. Даже если удара не последовало, знание осталось. Порой это все еще страшно, но не сейчас; сейчас это терпимо, даже восхитительно — оно того стоило. Панталоне его, только его, потому что он хочет именно его, по какой-то непостижимой, странной причине. Только его одного. Зандик зарывается носом в шею возлюбленного, трется о плечо щекой, мягко жмется губами к коже. Его пальцы инстинктивно вдавливаются в плоть Лоне, когда оргазм, тягучий и выворачивающий, настигает его. Он не сдерживает своих стонов, протяжных и рваных выдохов, зная, как его Лоне нравится его слышать, и чувствует, как спазматически сжимает его возлюбленный, как его ногти впиваются в кожу головы, а тело вздрагивает, выдаивает его до последней капли на своем собственном пике. Это не так ошеломляюще и остро, как обычно; вместо этого глубокое, всеобъемлющее блаженство медленно растекается по его конечностям, и Зандик жмется согревающими, благодарными поцелуями к ключице супруга. Он так вымотан, и физически, и эмоционально. Нужно встать, нужно убраться, но ему слишком хорошо и спокойно вот так, с окутывающим теплом его Лоне и его крепкой фигурой в своих объятиях. — В следующий раз будем смотреть мои грязные мысли, — говорит Панталоне и толкает Зандика в плечо, побуждая лечь полноценно на кровать, а затем устраивается у Дотторе на груди. Тот мычит согласно в ответ, притихший и уже полусонный. Сварга исчерпала себя, как средство воплощения его фантазий. Придется искать материал для сюжетов снов где-то еще. Пусть Лоне этим и занимается. Реальность Зандика и так стократ приятнее самых диких фантазий.