break

Этот мир учит прогибаться и молчать. Мир, в котором любовь — это удар, дружба — это похмелье, а смысл жизни — не мешать окружающим. К чёрту такие правила.

Зачем нужны родственники, если единственное, чему они учат — терпеть, молчать и «быть нормальным». Их забота включается только тогда, когда ты начинаешь мешать их благополучному спектаклю. Зачем нужны друзья, которые не умеют дружить, и единственное развлечение, которое они могут предложить — это выпить чего покрепче. Зачем нужен любимый человек, если вся его «любовь» проявляется исключительно в шрамах — на коже и душе. Помещение заполняется дымом, который травит всех насекомых в радиусе маленькой квартиры в двадцать квадратных метров. Зима была теплее лета. По белым стенам течёт грязная жидкость из порванного под напором воды потолка. Соседи заебали. В окно ударяется чёрная птица — не к добру. Искреннего добра эти стены не видели, казалось, уже несколько десятилетий. В одно мгновение всё вокруг поглощает тьма. Она выпускает внутреннего зверя, ведь люди — это лишь вид млекопитающих. Она забирает с собой все сковывающие тебя цепи, высасывает остатки света из души и вмещается в неё самостоятельно. Она не спрашивает разрешения. Она берёт, потому что ты больше ничего не можешь ей предложить. По ночным улицам проносится старый, побитый байк. Все пейзажи мегаполиса смываются в две разноцветные линии по обе стороны от наполненных кровью и ненавистью тёмных глаз. Талию обвивают тёплые руки — ногти на них будто жаждут выцарапать Чану глаза и скормить их на завтрак, как мясное к надоевшей яичнице. — Не гони так! — кричит изо всех сил и вцепляется в талию сильнее, словно надеется оставить в ней дыры. Чан выдыхает горячий воздух и резко заворачивает на парковку. Напряжение между ними можно почувствовать собственной кожей. — Скажи честно, ты меня любишь? — вопрос, вроде бы очевидный, но приводит Минхо в тупик. — Я ненавижу тебя каждой клеточкой своего сердца. Но ты прекрасно помнишь: любовь равна ненависти. Что ты хочешь от меня? Зачем мы здесь? — Ненавидишь? — усмехается. — Тогда расскажи, насколько сильно. Начинается дождь, туша последние искры любви к человеку напротив в сердце Минхо. Он поднимает голову, и ядовитые капли стекают в глаза, окрашивая всё вокруг в синий цвет, смешиваясь с солёными слезами на прекрасных, уставших от жизни глазах. — Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего. Это конец, Чан, — пытается закричать во всё горло заветные слова, что в последнее время всё чаще всплывали в сознании.  Взамен — звонкая пощёчина. На влажные губы ложатся другие — потрескавшиеся, пухлые, с привкусом железа. Чан дёргает любимого Минхо за волосы что есть силы и падает на колени перед любимым. — Я уйду. Ты только скажи, — шепчет, обнимая за колени. — Уходи. Прошу. И он уходит. Садится на байк и выжимает из него все вложенные в машину лошадиные силы, разгоняясь до запрещённой в окрестностях города скорости. На глазах — ни слёз, ни истерики. Горло свободно. Тело, наконец, освобождено от цепей и требует нового: разрушений, экстрима, боли. Жить — больно, но не жить — ещё хуже. Он выбирает боль. Казино встречает как своего. Хотелось начать жизнь с чистого листа, но парень давно решил: ничего чистого в этом мире нет и быть не может. Даже когда-то белоснежные стены его квартиры теперь покрыты ржавыми разводами и трещинами. Казино — это идеальное отражение жизни. Здесь побеждает тот, у кого нет ничего святого. Здесь ты — никто, пока не станешь хищником. И Чан улыбается, потому что, наконец-то, он — хищник. Азарт — дело интересное. Кровь по венам начинает течь быстрее, циркулирует, как после полноценного приёма пищи. Кончики пальцев, наоборот, немеют. На стол ложится всё больше чёрных фишек. Всё больше денег — на кону у оппонента. А у Чана — вся его жизнь. Проигрыш. Всё покрывается белым шумом, будто снег внезапно выпал летом. Он просыпается в незнакомой квартире. Минхо — рядом. Опять уходит из когда-то любимых объятий. Ворует деньги с заветной тумбочки на кухне, заливает в себя весь алкоголь из холодильника и разбивает банки о пол. На руках — алая жидкость. В голове — чисто. Старый Рим. Колизей. Куча иностранцев вокруг и солёный пакетик под верхней губой. Везде надписи на неизвестном ему языке и щелчки камер. Он возвращается туда же спустя несколько часов. Людей стало меньше. Дышать — легче. Он поднимается на самую верхнюю панорамную площадку и делает несколько фото пейзажей старинного города на память. В голове — песня ABBA. В глазах — слёзы, что каменеют на зимнем морозе и впиваются шипами в порозовевшие щеки. В спину — тепло. В спину тепло? — Извините, обознался, — раздаётся до боли знакомый голос. Человек сзади убирает руки от талии Чана. Тот не оборачивается. — Неудачная попытка, дорогой, — шепчет себе под нос и спускается к оранжерее. Из-под слишком зелёной, как для зимы, листвы виднеются проблески оранжевого цвета. Его любимые мандарины. Нет — не его любимые, а его. Он срывает один и бежит как можно дальше от этого проклятого места, пока местные не начали объяснять ему правила приличия. Зачем выращивать мандарины на кладбище душ палых народов? Он хотел бы поджечь весь этот чёртов Колизей. Стереть с лица земли воспоминания, лица, запахи. Он больше не верил — ни в историю, ни в будущее. Всё прогнило. Всё — ложь. Если истина когда-то и существовала, то умерла здесь — под плиткой туристических маршрутов. Он покупает порошок у барыги, которого встретил в подворотне, после заветного: «Ментов вызывать не буду, только дай мне пару грамм». Слава местным богам — парень знал английский. В голове пищит, глаза не могут сфокусироваться. Везувий смотрит на него разочарованно. Волны Неаполитанского залива шумно молятся за здоровье и счастливую жизнь прибывшего. Тучи сгущаются, призывая ливень — ядовито-иссиня-чёрный. Он тушит сигарету в пухлых губах и смывает остатки порошка с разбитого носа. Если уж дышать в этом месте — то только на полную грудь. — Break away from everybody, — кричит что есть силы, пугая чаек, доедающих буханку хлеба, — Break away from everything! Он не просто кричал слова песни — он орал их в лицо небу, людям, прошлому. Это был не крик отчаяния. Это был вызов. Миру, который его растоптал. Системе, что называла себя порядком. И тем, кто говорил, что любит. Он хотел, чтобы его слышали. Хотел, чтобы дрожали стекла, когда он вырывался из их клеток. — Слышите?! Я не ваш больше! — почти вырывается из груди, но гаснет в шуме прибоя и топоте чаек. — И что это значит? — тихо произносит всё тот же голос где-то со стороны лодок, прикованных к берегу. — Тебе ли не знать, дорогой. Я стал таким, каким ты больше всего на свете боялся меня видеть. На кожу ложатся новые шрамы. Они промываются солёной водой, травят рыб в море, заточенном в берегах и контролируемом краями бешеного Везувия. Сейчас Чан мечтает лишь об одном: чтобы эта несчастная глыба земли с лавой внутри напомнила о своём существовании всему миру и стерла этот город с лица земли — как когда-то легендарные Помпеи. Может, тогда люди наконец-то откажутся от норм, навязанных социумом, и с удивлением посмотрят на красивую гниль окружающей среды. Волосы он покрасил в синий — радикально. Этот цвет напоминает ему о Минхо. О дожде, который шёл в тот день, когда всё между ними закончилось. Когда цепи разорвались, на арене Колизея вновь начали проводить бои, Везувий взорвался, а стены дома окрасились в цвет Неаполитанского залива. Цвет свободы, боли и конца. Но в этом конце — наконец-то начало.