Невозможно — может быть

Холодная вспышка — меч стремительно опускается на грубо вырезанную из дерева фигуру демона. Движения точные, выверенные, даже изящные; равных Лю Цингэ в битве найти было сложно. Все в нем, начиная от смоли волос и заканчивая кончиками ногтей, было в его власти и двигалось решительно туда, куда мужчина захочет. Даже черные, словно грозовая туча, одежды несуразной тенью средь бела дня мелькали на поле для тренировок с поразительной точностью, словно их хозяин управлял ветром вокруг себя. Сам Цингэ ни за что бы не ответил, как долго уже не мог оторваться от зациклившейся тренировки. Прыжок, взмах, удар — десятки, сотни раз как неугомонные снежинки опускались его движения на землю и тут же таяли в новом прыжке. Его спина, прямая, как молодой ясень, только-только обретший твердость, начинала предательски ныть, и лишь упрямо волнующееся в груди сердце не давало права отдохнуть. Ком, застрявший глубоко в гортани, никак не хотел рассыпаться, дать вдохнуть полной грудью и вновь стать прежним. Отрешенным лордом пика, помешанным на грубой силе и битвах. И только затекшие руки, только занемевшая шея молили прекратить внезапную экзекуцию; за неумением считать время они только укоризненно роптали. Глубокая складка на лбу Лю Цингэ — привычное дело. Весь хребет Цанцюн знает об этом выражении лица не понаслышке, и не видит в нём ничего, кроме потенциальной опасности. Лишь дрожащие уголки губ выдают горделивого лорда пика Байчжань, когда он останавливается лежачим камнем посреди реки. Взгляд жгучий, необузданный, будто у разгневанного быка, но не более. Только каждая мышца, каждый сантиметр кожи сотрясается в мелкой, почти незримой дрожи, только зубы сжаты так сильно, что вот-вот угрожают треснуть, как тонкий фарфор. Кажется, даже корни волос на его голове ходили ходуном, но вместе с этим внешне он оставался почти привычным Лю Цингэ, которого до молчаливой нервной истерики боялись младшие ученики со всего хребта, как, впрочем, и старшие. Никто бы не осмелился заметить перемену. Она была полутоном, была дырявой тенью кроны крабовой яблони, была тем, что явственно ощущал только он сам. Пульс, стучащий в ушах набатом, отвратная тяжесть в груди, узел меж ребер — что это? Хотелось закричать, что есть мочи, чтобы птицы за несколько ближайших ли встрепенулись и покинули свои ветки. Хотелось крушить все вокруг и чувствовать, как рвется собственная кожа, как сочится из свежих увечий горячая кровь, совсем скоро впитываясь в землю и не смея о себе напоминать. Беззвучная ярость хотела выплеснуться целым безбрежным океаном огня с бушующим в нём штормом, хотела смести все на своем пути и оставить лишь выжженные поля и сухие реки. Но Цингэ стоял, пламенным взглядом буравя многострадальное чучело, и сжимал кулаки. Единственное, что он себе позволил — швырнул безымянный меч так далеко и так сильно, что тот с глухим щелчком раскололся надвое. Но если бы это помогло остудить полыхающую душу... Веки сомкнулись, но могло ли спокойствие воцариться в душе так скоро? Как неспешно опускались на землю персиковые лепестки, так и неясная тревога в душе поднималась все выше. Стремилась к горлу и оседала на языке металлической горечью, протягивая тонкую, но несравненно крепкую нить от самого сердца. Все тело пронзало насквозь; будто деревянная марионетка, ведомая даже самым легким колебанием. Мужчина только приглушенно выругался. Вокруг — молодой бамбук, приветливо покачивающийся на нежном дыхании ветра, сухой песок, таинственно сверкающий в косых лучах жаркого солнца. И тишина. Оглущающая, уродливая тишина, навязчивой девицей следующая по пятам, наступающая на голову тяжёлым обухом. Вдалеке колышется в задумчивой песне знакомый бамбуковый лес пика Цинцзин; интересно, как там сейчас? Тихо ли, как бывало, или непоседливые ученики учинили внезапный раздор? Царит ли там приятная прохлада или летний жар плавит тамошние камни? Ходит ли меж частокола тонких стволов узнаваемая с любого ракурса царственная фигура? Цингэ с силой сжал зубы. Какая ему разница, что творится за пределами его пика? Пусть треклятый Шэнь Цинцю хоть никогда более не вернется в свою обитель, с чего бы ему, извечно беспристрастному наставнику Лю, тревожиться об этом? Но непослушное сердце дрогнуло, а нить, натянутая от него к самой глотке, вдруг ощутимо порезала легкие — каждую мышцу пронзила эфемерная боль. Рука, совсем недавно держащая меч, опасливо сжалась. Боязливо, как ёж перед потенциальным врагом — в ладони все еще жило тепло веера, случайно оброненного нежной рукой. Стоило ли вовсе его подбирать? А подобрав, стоило ли вручать владельцу с таким достоинством, будто его ценность превосходила целые государства? Цингэ закрыл глаза. Немного удивления в изящном разрезе глаз, немного обескураженной благодарности. И почему так сладко разлилось патокой на сердце цветение чувства, название которого, казалось, было вовсе чуждо? Наваждение, возникшее перед носом рассыпалось тысячей осколков, как если бы этот самый веер резко захлопнулся. Заклинатель мог лишь, стоя одиноким ясенем, беззвучно молить о том, чтобы груз его сердца раскололся, ушёл талым снегом по холодной реке; он не хотел любить Шэнь Цинцю.

***

Ноги несли хозяина сами. Собрание на пике Цюндин — обычное дело. Привычная рутина, остро подчеркнувшая опустошение Лю Цингэ. Пустые светские разговоры, споры, предложения: то Ци Цинци, жеманно отряхнув рукава, отпустит колкое замечание, то Шан Цинхуа ошарашит всех присутствующих незаурядной глупостью. И глава школы привычно осадит всех твёрдой рукой и мягкой улыбкой, и только укоризненный ропот застынет в комнате скучающим привидением. Будто чувства, покинувшие главу пика Байчжань, не потревожили гладь моря, остались упавшим в пропасть мотыльком. Рядом маячил первый и единственный личный ученик — такой же, как и всегда. Цингэ даже в сердцах подумал, что Ян Исюань недолюбливает своего учителя, раз так непринужденно стоит рядом и не ощущает подмены. Однако трезво размышляющая часть мозга тут же дала красный свет; все же со стороны ничуть не было видно этих самых душевных метаний. Прямая спина, непреклонный взгляд, словно высеченное из камня красивое лицо, так непохожее на заядлого воителя. Разве мог кто-то, кроме самого Лю Цингэ, сказать о том неясном нечто, что выходило за рамки привычного? Мужчина даже не дернулся — лишь опустил голову и прикрыл глаза, так, как обычно бывало, когда происходящее вовсе его раздражало. Говорили о чем-то рядовом, что бывало уже сотни раз; кажется, фигурировали в основном пики Аньдин и Цяньцао. Му Цинфан монотонно рассказывал о необходимом снабжении и содействии остальных пиков: все же для изготовления лекарств требовались порой кардинально разные растения. Цингэ только неслышно цокнул языком — впрочем, даже если бы он позволил себе эту вольность, она бы утонула в размеренном гомоне зала. И лорд был спокоен, пока не видел, кто именно говорил. Он знал, кожей чувствовал демоническое присутствие — кто, если не Ло Бинхэ, мог сопровождать Шэнь Цинцю? Мимолетная мысль смутно поволновала душу, разлившись где-то чуть ниже горла остывшим чаем с самого дна чайника, но не задела слишком сильно. Пока он не видел, пока не встретился с ясными глазами одного и оскалом другого, он мог тешить себя мыслью, что не все потеряно. Но что, собственно, для него значило это самое "не все потеряно"? Когда пресловутая демоница со знающим видом описывала спутника жизни мастера Сюя, он слишком отчетливо угадывал собственный образ в ее не слишком изящных словах. Привычное смущение, океаном затопившее грудь, вылилось в пылкую ярость; так зачем она, эта дрянная женщина, заявила, что говорила все это время не о нем? Теперь яростью двигало нечто иное, совсем отличное от смущения: колкое, шипящее, тяжелое, как жар в болезни и изнурительная работа в здравии. Лю Цингэ не знал, как правильно охарактеризовать свое поведение, но допустил мысль, что это было сродни... разочарованию? Он отмахивался, закатывал глаза, злился — не мог смириться с тем, что какой-то частью искалеченной и почти замерзшей души отчаянно хотел оказаться на месте этого демонического пса. Но можно ли постоянно отрицать действительность? Как бы то ни было, чувства его едва ли изменились. Уже привычные раздражение и негодование жили в сердце колючими розовыми кустами, но теперь были припорошены изморозью неусыпной тоски. Шипы врезались в нежную плоть, а открывшиеся раны тут же замерзали. Алые лепестки надежды вяли с каждым днем — быть может, они вовсе иссохнут, оставят разбитое сердце вперемешку со светлым чувством, обратившимся прахом. Цингэ бы предпочел, чтобы тогда, в пещерах Линси, Шэнь Цинцю не спасал его, оставил на произвол судьбы или вовсе добил. Избавился от своего недружелюбного шиди и никогда не говорил тех обескураживающих слов о возможности наладить отношения. Тогда бы пальцы не дрожали каждый раз, когда сжимали тонкий веер, не тянулись бы чуть дальше в надежде уцепить хотя бы толику тепла белой кожи. Тогда бы неспокойное сердце не трепетало, как раненная птица в золотой клетке, не танцевало под кадыком в мелодии томительного волнения. Но какой резон думать об этом сейчас, когда все хорошее и не слишком уже случилось? Нужно лишь выбросить из головы, одернуть себя, как учили старшие, и продолжить идти по своему исключительному пути самосовершенствования. Но так ли это легко, когда аромат зеленого чая, что приносили в дар с Цинцзин время от времени, настойчиво ударяет в нос? Так ли это выполнимо, когда все тело выворачивает словно в лихорадке при виде этих чистых, глубоких глаз? Собрание закончилось так же стремительно, как и началось. Казалось, что главы пиков и их ученики растворились в воздухе, как запах магнолий ранним утром. Цингэ неспешно поднялся со своего места и обернулся к Ян Инсюаню, но ненароком зацепился за знакомую спину в оденияниях цвета цин. Затылок защекотило желание отвернуться, но тело не повиновалось; лишь когда ученик окликнул его, Цингэ оттаял. — Шиди Лю, как ты? Все в порядке? — громом в ясную весеннюю ночь раздался нежный и участливый голос. Почему именно сейчас, когда он едва нашел в себе силы не зацикливать на нем внимание? Деревянное тело немного неловко повернулось к Шэнь Цинцю. — Да, все замечательно, — бесцветно отозвался лорд Байчжань и метнул быстрый взгляд в стоящего грозной тенью Ло Бинхэ. Тот выглядел почтительно за плечом учителя, но ближе, чем прочие, теснее, чем следовало. Он ответил Лю Цингэ изучающим прищуром, будто видел его насквозь. Он знал. Мужчина понял это по яркому огоньку собственничества, зарей вспыхнувшему в надменном взгляде, и странной ревностной ауре, распространяемой им вокруг Шэнь Цинцю плотным туманом, — а ты как? Случилось ли что-то новое? Цинцю принялся рассказывать что-то своим вкрадчивым, чистым голосом. Цингэ не мог заставить себя вслушиваться в его историю, полностью завороженный его мягким тоном и степенными движениями лепестков губ. Он выглядел как нимфа, спустившаяся к нему в руки благословением, при этом будучи слишком прозрачной, чтобы схватить ее и оставить у себя. Знакомый веер медленно трепетал крылом бабочки возле утонченного лица. Он ведь мог оказаться подарком в руках Цингэ, но принять его значило принять и надежду, неумолимо таящую на поверхности сердца. Мужчина даже улыбнулся уголком губ — почему же тот, кто украл его любовь, по иронии судьбы оказался мало того, что мужчиной, так еще и занятым мужчиной? Почему это была не нежная дева, орудующая тонким мечом? В глубине души готов был ответ: Лю Цингэ бы ни за что не потерпел рядом с собой человека слабее, чем он сам. Пусть Цинцю проигрывал ему в битве, но никогда не позволял себе пасть в войне; Цингэ признавал его силу так же честно, как свою собственную. Легче от этого не становилось. — Учитель, — Бинхэ вдруг коснулся плеча Шэнь Цинцю. Не мимолетно и легко, как мог бы это сделать любой другой ученик, а с каким-то глубоким чувством, задерживая тонкие пальцы неприлично долго, касаясь почти интимно близко к шее. Цингэ почти задохнулся — от ярости или ревности? Он не хотел об этом думать, но отчаянно желал, чтобы лорд Цинцзин стоял пред ним как прежде, гордый и одинокий. Но вместо этого он накрыл руку Бинхэ своей и обернулся к нему с загадочной полуулыбкой, пусть и легонько шлепнул по темной макушке веером. Губы Бинхэ моментально надулись, как у обиженного ребенка, и Шэнь Цинцю добродушно закатил глаза. — Увы, шиди Лю, нам действительно пора. Нужно приготовиться к отбытию и раздать ученикам поручения, — Шэнь Цинцю улыбался в лицо Цингэ, но не так, как секунду назад проклятому оборванцу; разница будто мимолетная, как персиковый лепесток в волосах, но столь ощутимая, что мужчину покоробило. Это совершенно обыкновенное "нам" приобрело странный оттенок, какой бывает, когда люди говорят о себе как о паре. — Как скажешь, — Цингэ сдержанно кивнул, но губы непроизвольно поджались, — тогда встретимся в другой раз? Лю Цингэ успешно посыпался всей своей душой. Будто все его "я" обратилось песком под ногами, когда его ненавязчивый вопрос окрасился оттенком надежды. Чертовой надежды, которая, казалось, давно обернулась засохшими цветами, вдруг расцвела в неосторожных словах. И, судя по слабой улыбке, изогнувшей губы Ло Бинхэ, это было очевидно, слишком обнаженно для комнаты, где находились четверо. Ян Исюань никогда не отличался проницательностью, поэтому пропустил все мимо ушей, а Шэнь Цинцю, даже не помышляющий, что является жизнью и погибелью сразу двоих, только с неизменной улыбкой кивнул. И этого было бы с лихвой достаточно, это осталось бы в мыслях Лю Цингэ нежным цветком лотоса, но этот мужчина... он вдруг взял его руки в собственные, сжал так, будто держал драгоценность. — Не забывай забирать у шиди Му лекарственные мази. Шрамов будет куда меньше. Ло Бинхэ мог вспылить, мог потащить своего учителя к выходу, но лишь задумчиво взглянул на сцепленные руки и удивительно тактично проглотил все, о чем думал. Конечно, учитель касается Лю Цингэ совсем иначе, конечно, учитель заботится о нем как о младшем и никогда не вкладывает в свои порывы тот подтекст, который неизменно существует в сторону Бинхэ. Это было настолько ясно, настолько кристально чисто, что даже привычная жгучая ревность не поднималась в нем раскаленной лавой. Но как же странно было смотреть на потерянные глаза всегда безучастного и подчеркнуто безупречного Лю Цингэ, видеть его непривычно уязвимым, почти слабым. Даже Ло Бинхэ ощутил инородный привкус сочувствия, который тут же растаял, когда они с Цинцю спешно покинули Зал совета. Какое ему дело до чужих чувств, когда наконец можно было думать о собственных? Он беспечно простил себе этот эгоизм, обнимая Шэнь Цинцю за талию. — Невозможно. Просто невозможно, — фыркнул Цингэ себе под нос, уверенно шагая в сторону выхода. Он чувствовал себя так, будто ему вынули все внутренние органы, пока жизнь еще теплилась в теле, что желудок резко опустел, а голова налилась свинцом. Невозможно, чтобы Цинцю и правда любил этого напыщенного избалованного демона, которому единственная дорога — в Водную тюрьму дворца Хуаньхуа, где ни единый лучик света не поможет разгореться алым глазам. Невозможно, чтобы ясень когда-то полюбил иву — столь гордый и тонкий, он не мог питать нежные чувства к вечно плачущей унылой одиночке, которой даже не нужна была весомая причина для слез. Разве это мыслимо, разве это имеет хоть какой-то, даже самый банальный, смысл? Ни за что Цингэ не поверит, что они вместе из взаимной любви — никогда! Жалость смягчила сердце ранее непреклонного учителя, помутила его сознание. Кто знает, что мог бы сотворить необузданный демон, отвергнутый своим объектом обожания? Нет, невозможно, чтобы эти чувства были именно любовью — откуда ей взяться? Бинхэ заставлял своего учителя лишь страдать и приносить себя в жертву. Разве есть в их отношениях место чему-то, кроме одержимости вышедшего из-под контроля ученика? И, самый главный вопрос, сидящий в голове Лю Цингэ: что есть в этом безродном отребье, чего нет в нем, уважаемом лорде пика Байчжань? Ответов не последовало ни на один из вопросов. Ясность создания вернулась к мужчине лишь тогда, когда он обнаружил себя среди бамбуковой рощи. Он совершенно неосознанно пришел на пик Цинцзин; то ли за ответами, то ли за собственной кончиной. Он знал, что стоит ему увидеть нечто, определенно пресекающее всякую его мысль, шипы роз пронзят его насквозь, а замерзшие лепестки опадут и рассыпятся на дне сознания осенним мусором. Одновременно боялся и страстно этого желал — как же быть? Развернуться, убраться восвояси, трусливо поджав хвост, или растоптать себя по своей воле, но сохранить гордость? И Цингэ еще никогда не позволял себе быть трусом. Он был сломлен и раньше — иначе, под другим углом, другим оружием, но шрамы, испещряющие его с ног до головы — видимые и иллюзорные — сочились ядом по сей день. Именно поэтому он продолжил идти вглубь рощи, пока меж стволов не показалась бамбуковая хижина. Помнится, когда-то он сидел в ней и с недоверием смотрел на предложенный чай, а сейчас не смел появиться даже на пороге. Но этого и не требовалось: шеренга учеников, выслушивая нагоняи и поощрения, стояла во дворе. Бинхэ все так же неотступно следовал за своим учителем, иногда позволяя себе едко усмехаться, — верх неприличия! — пока Шэнь Цинцю уже перешёл к части поручений. Все как всегда; лишь широкая рука на тонкой спине, лишь заметная разница в росте, ведь стояли ближе некуда. Лишь это резало глаз. — Наставник, что мы... — начал Ян Исюань, но оказался прерван одним лишь движением руки. Следующим жестом Цингэ направил ученика прочь, и тот не смел ослушаться: тенью исчез, как мышь в подполье. Сердце Лю Цингэ билось тяжело, как если бы он был неизлечимо болен. Невозможно, чтобы сейчас он разбился фарфоровой чашей, как та, что всегда обожал Цинцю. Невозможно, чтобы... Но ученики разошлись, а те двое, что не подозревали — или предпочитали не обращать внимания — о наблюдении, остались наедине во дворе, теперь кажущимся ужасно огромным и пустынным. И было отчетливо видно, как Бинхэ опустил подбородок на точеное плечо, было видно, как в его руке откуда ни возьмись оказались причудливые цветы — Цингэ никогда таких не видел. Быть может, они из мира демонов? Он не хотел об этом размышлять, только затаил дыхание. И случилось непоправимое, заставившее хребет рассыпаться, как песочное печенье: Шэнь Цинцю принял скромный букет и снова улыбнулся. Улыбнулся тепло, ярко. Нежно? Он никогда не удостаивал Лю Цингэ таким выражением лица. Разница оказалась не просто колоссальной, а поистине грандиозной. Это было... Было как распустившийся в январских морозах лотос, как первый теплый луч солнца весной, как пение соловья на рассвете. И принадлежало оно одному лишь Ло Бинхэ... Но сил уйти не оказалось. Ватные ноги оказались неспособны двинуться даже на жалкие чи, а глаза предательски отказывались закрываться. Он видел, как Цинцю привычно шлепнул ученика веером, но теперь тот не пытался обидеться — игриво улыбнулся и, достав из букета цветок, не глядя заправил его за ухо наставника. И все бы ничего, если бы и сам Шэнь Цинцю не решил развернуться к Бинхэ лицом, аналогично вплетая следующий цветок в непослушные волосы. И при этом они выглядели настолько гармонично, настолько правильно, что создавалось впечатление, что были созданы друг для друга. И Ло Бинхэ теперь был не показательно-выразительной плаксой, а взрослым и вполне сформированным мужчиной, — один лишь Лю Цингэ грозно хмурился, все еще не в силах поверить в искренность представшей сцены. Не в силах поверить до тех пор, пока Цинцю первым не потянулся, чтобы поцеловать ученика — но хватит притворства. Он целовал возлюбленного. — Может быть... — неслышно двинулись иссушенные губы. Из последних сил он рванул прочь, подальше от места, где робкие цветы наконец встретили свою неминуемую смерть. Может быть, и глупо в принципе было взращивать их, тайно лелеять вдали от чужих глаз; но это единственное, что Цингэ мог. Частью сознания он отдавал себе отчет в том, что не сможет, как бывало, подойти и выложить все напрямую, не сможет, подобно Ло Бинхэ, прижать его к себе и без зазрения совести увести туда, где мир сойдется на двоих. Знал, но тешил себя эфемерной надеждой, глупой мечтой — но что такое люди, если им не по силам даже мечтать? Горькая усмешка сочилась ядом, когда Цингэ думал о том, насколько все же глупо и слепо человеческое существо. Но именно это делает его живым. И стоя в самом центре тренировочного поля, покинутого этим утром, мужчина в тупом онемении смотрел на расколовшийся меч. Именно так, стремительно и без возможности переплавить, разбилось наконец едкое "невозможно". Теперь на его месте скромно, блекло и серо значилось "может быть", так часто таящее в себе больше, чем следовало. Но остальному миру было все равно: летний зной продолжал беспощадно жечь кожу, цветущие деревья в понятной лишь им меланхолии качались из стороны в сторону, осыпая все вокруг нежными лепестками. И когда вечер опустился на мир заклинателей, цикады безучастно тянули свою песню. Цингэ чувствовал себя не в пример беспомощным пред безразличием всего живого, но четко осознавал: теперь это лишь его проблема. Хотя, пожалуй, так было всегда, думалось ему, пока ладонь раскрылась, ловя нежно-розовый лепесток. Слива? Яблоня? Абрикос? Лорд Байчжань лишь растер его шелк меж пальцев и взглянул в темнеющее небо. Может быть... Может быть, и он однажды будет счастлив, не задумываясь о чувствах иных. Может быть, и он достоен быть любимым. Может быть... Ладно выстраивающуюся цепочку своевольно прервала легкая рука, опустившаяся на плечо. Тонкий аромат духов заставил Лю Цингэ хмыкнуть и развернуться. Сестра стояла, такая нежная и утонченная, всем своим существом излучая странное понимание. Лю Минъянь впервые на памяти Цингэ смотрела в его глаза так долго, так проникновенно и так по-взрослому. — Идем, брат. Я тебя накормлю, — бросила она, разворачиваясь. Может быть, он все еще нелюбим тем, кем хотел. Может быть, он еще не достиг той вершины, о которой грезил с самого детства. Может быть, ему предстоит пройти еще отвратительно долгий путь, полный сожалений и разочарований... Но он точно не был одинок.