Молчи

Отец с ним не говорит, когда делает это. Он вообще молчит. Говорят только его руки — жадные до дрожи, уверенные, не терпящие неподчинения. Питер чувствует, как отец весь дрожит, когда ловит его за запястье и прижимает к себе, запрещая уйти на ночь в свою комнату. В этот момент ему даже жаль взрослого мужчину. «Пап, ты чего, замерз?» — хочется спросить мальчишке по привычке, как в детстве, точнее, еще год назад, и свернуться калачиком у него на коленях, укрывшись на двоих одним пледом, пока отец щелкает пультом, ища для них какой-нибудь фильм из Марвел. Вот только папа больше не мерзнет, когда обнимает его. От отца жар, как от батареи, он тяжелый и дышит шумно, настойчиво гуляя горячими ладонями по телу сына, задирая на нем тонкую футболку, приспуская домашние штаны, чтобы огладить обнажившиеся участки нежной кожи. Питер кусает губы до крови и тоже молчит — закричать как-то не по-пацански, да и глупо — это же его отец! Он не делает с ним ничего опасного… ведь так? Заплакать… он же не девчонка! Питер даже сейчас ему доверяет, хотя и боится — он не знал, что его отец может применять силу. Его отец, который никогда раньше не проверял толком его уроки, к плохим отметкам относился легко, повторяя, что оценки — не главное в жизни, не порол, и вообще, пальцем не трогал его за шалости, ограничиваясь серьезными разговорами. Теперь этот же самый мужчина одними руками, крепкими захватами, рывками, шлепками все за него решает… Эрик никогда не отпускает сына, пока сам того не захочет. Питер подолгу сидит в одежде верхом у него на бедрах, пока отец пропускает между пальцами его шелковистые кудри, гладит по щеке, да с такой нежностью, что Питеру хочется плотнее прижаться к ладони и напроситься еще, но он не решается. Раньше, точнее, еще год назад, было легко льнуть к отцу, тактильность между ними была обыденностью, как глоток воды. Сейчас Питер потерялся, и не знает, что ему можно, что нельзя… вдруг отцовская рука не потерпит этого, отвесит пощечину? Питер боится, что отец его больно ударит. Его никогда раньше не били родители. Дальше шлепков по заднице пока не заходило, но Питер не хочет проверять, а может ли зайти… Эрик оглаживает его, пристально и строго глядя сыну в глаза, словно проверяя реакцию. Питер таращится в ответ, силясь отыскать в глазах этого мужчины своего настоящего отца, пока от пугающей молчаливой игры в гляделки глаза не начинают слезиться. Возбуждаясь все сильнее, Эрик сам стягивает с сына футболку и впивается пальцами в его ягодицы, вынуждая Питера прижаться плотнее к его паху и проезжаться по бедрам. Румянец стыда расползается по щекам мальчишки, когда он чувствует задницей отцовский член, который кажется ему просто огромным. Все настолько неправильно, страшно и непонятно, что у Питера горло сдавливает от подступающих рыданий, лицо капризно кривится. Он же не девчонка, не девчонка… Питер издает задушенный невнятный всхлип, и Эрик тут же замечает намечающуюся истерику — взяв сзади за шею, вынуждает лечь на себя и вплетает пальцы в кудри, собирая их в кулак. — Тихо, — строго произносит отец на выдохе, прижав его голову к своему плечу, и Питер скулит ему в ухо что-то жалобное, — тише, я сказал… не надо, малыш. Обойдемся сегодня без слез, окей? Ты скоро привыкнешь к нему, обещаю. Я обещаю тебе. И они лежат так, пока Питер, уткнувшийся ему в шею, немного не успокаивается от отцовских монотонных поглаживаний. Дыхание отца все такое же глубокое, тяжелое и возбужденное, он выключает ночник и в темноте трогает пухлые искусанные губы Питера, и гладит, сминает их подушечками пальцев. Питер отчетливо понимает, что будет дальше. Губы послушно принимают отцовские пальцы, терпко пахнущие сигаретами, сразу два растягивают мягкий рот, Питер старается не касаться зубами фаланг — за это отец отвешивает ему шлепки по заднице. Скорее, игривые, чем болезненные, но Питеру все равно не хочется лишний раз получить от него. Тело совсем ватное, когда Эрик понукает его спуститься вниз, между его ног, приспускает штаны и выпускает наружу эрегированный член. Питер касается языком соленой горячей головки, Эрик вздрагивает всем телом, и Питер слышит от него крепкое ругательство. Он редко слышал от обычно сдержанного отца такие слова. Эрик грубее, чем следовало бы, держит сына за кудри и прижимает его голову к члену, заставляя взять в рот как можно глубже. Питер изо всех сил старается не царапать головку зубами, зная, что отец отреагирует злее, чем в случае с губами, и шлепки получатся болезненными, одним он точно не ограничится. Эрику хватает несколько раз толкнуться в мягкий безвольный рот, чтобы кончить. Слишком сильно заводит его красивый, почти голый мальчишка, сидящий у него на бедрах и натягивающийся на член пухлыми губами. Потребуется время, чтобы немного остыли первые, самые острые эмоции, чтобы немного научиться сдерживать себя и не спеша наслаждаться этим сладким, нежным телом. Кончив, он с легкостью отпускает сына, чтобы немного прийти в себя в одиночестве. Питер долго стоит в ванной комнате без света, смотрит на себя в темное зеркало, стиснув пальцами раковину и зачем-то грея во рту отцовскую сперму. Наконец, тонкой струйкой сплевывает в раковину. Отцу это не нравится. Он требует, чтобы Питер глотал. Давит на него одной единственной фразой, тем самым строгим тоном, с которым обычно вел с ним серьезные мужские разговоры, и Питер глотает. «Малыш? Ты, что же, меня не любишь?» Больно искусанным и онемевшим от напряжения губам. Горячие слезы обжигают щеки и никак не хотят заканчиваться. Питер не издает ни звука. Отец не любит, когда он плачет.