Пурпур, сиена, кармин

Никто никогда не говорил Пьеру Кошону, что цвет — это боль. Он полагал способность видеть мир во всей красоте замысла благодатью Божией, Жиль де Ре, отмахиваясь, говорил: ничего от Божественного в этом нет, а если и есть — как же легко, Ваше Преосвященство, тот же эффект достижим несложным алхимическим преобразованием. Разумеется, магистр де Ре был готов поделиться результатами. Разумеется, Его Преосвященство надменно отказывался — раз за разом. Не ему дьяволовыми уловками подменять дар Небес. Но никто не говорил ему, что благодать — терновый венец, впивающийся в виски. Это столь внезапно: раскалённые гвозди, пронизывающие голову от глаз до затылка. Это столь… у него не находится слов, чтобы описать всю гамму цвета, плеснувшую из зрачков наружу, преломлённую тончайшей линзой воссоединённой души, чтобы разделиться на мириады оттенков. Пьер Кошон пытался представить раньше, как видят мир счастливцы, повстречавшие âme soeur, родную душу, но это… Английский маршал легонько придерживает его под локоть, не давая упасть, и улыбается ослепительно — настолько, что Кошон позволяет себе краткий миг сомнения. И всё же — нет, это не может быть никто, кроме Джона Тэлбота. Явившихся с ним англичан Пьер Кошон рассеянно замечает уже после. — Вам дурно, Ваше Преосвященство? — мурлычет Тэлбот и, не отводя взгляда, целует епископский перстень. У него светлые глаза, думает Пьер Кошон. Он ещё не знает названия этого цвета, но — узнает непременно. Джон Тэлбот, не устояв, бросает на перстень короткий взгляд. Камень — глубокий, шелковистый перелив. Пьер Кошон улыбается уголками губ оттого, сколь схоже их любопытство. Это позволяет ему прийти в себя. — Ничуть, мессир, — прохладно отвечает он. — Всего лишь немного устал с дороги. — Тогда позвольте проводить вас к столу, — Тэлбот хищно стискивает в пальцах его ладонь и ведёт за собой, наплевав на этикет, — словно он здесь хозяин. Пьер Кошон благосклонно опирается на его руку. В конце концов, французский двор проглатывает это. Никто не рвётся осадить английского маршала. А Его Преосвященству так нужна опора в странном, переменчивом, непривычно ярком мире. Он ловит себя на желании близоруко сощуриться, приглушая тона. Вероятно, молчаливость Его Преосвященства двор без лишних подсказок списывает на усталость: из Бове до Шинона — не самая близкая дорога. Зато маршал Тэлбот говорит за двоих. Пьер Кошон с задумчивой улыбкой наблюдает за ним из-под ресниц. Как Ты, Господи, в мудрости Своей, соединил наши души? Что увидел Ты в этом человеке? И что в нём увижу я? В душе своей он мысленно возносит благодарение Господу — столь милосердному к ним, слепцам, — и Джон Тэлбот замирает на середине жеста, словно тончайшая струна, дрогнувшая под лёгким касанием. Словно их души в самом деле — суть единое целое. И если отныне ему придётся отмаливать грехи за двоих — это отнюдь не цена за благодать, прорастающую сквозь его плоть и кость.

***

Маршал приходит вечером — нашкодившим котом проскальзывает в приоткрытую дверь покоев и останавливается, словно ждёт, не прогонят ли его. А не дождавшись, мгновенно наглеет и садится рядом. Пьер Кошон сидит за шахматным столом, но смотрит не на фигуры — на собственные руки. Кожа темнее у самых лунок ногтей, а выше по ладони и особенно ярко у запястья проступают синеватые прожилки вен, раньше всего лишь призрачные тени под кожей. Джон Тэлбот берёт его руку в свою, кожа теплеет. Они с интересом следят за тем, как синева вен бледнеет, но так и не сходит на нет. Тэлбот припечатывает тонкое запястье поцелуем. У него сухие губы. Пьер Кошон отводит взгляд. — Подумал, Ваше Преосвященство, что вам захочется поговорить с кем-нибудь, кто тоже только сегодня по-настоящему понял, что такое епископский пурпур, — ухмыляется Тэлбот и фиглярским жестом достаёт толстую книгу в тиснёной обложке. Пьер Кошон узнаёт её сразу. Выдержки из трактата о цвете — не редкость среди знати, хотя мало кто читал или хотя бы видел оригинал. Вещь, практически незаменимая для любого, кто только обрёл настоящее зрение. Незаменимая — и недостижимая для епископа, не желающего раскрывать свою тайну. При мысли, что Джон Тэлбот, вероятно, был более откровенен со своим окружением, Кошон чувствует укол зависти. Маршал, впрочем, удостаивается благодарного взгляда. И ещё Пьер, поразмыслив, передумывает отбирать у него руку. Они сдвигаются ближе, склонившись над книгой. Пьер машинально отмечает дороговизну копии, ещё не коснувшись плотной бумаги. На неё не пожалели красок. Он видел варианты дешевле — в них переписчикам пришлось изгаляться, подбирая сравнения, чтобы объяснить разницу оттенков. Но здесь каждый сопровождается иллюстрацией. Интересно, у кого Джон Тэлбот её добыл. Он негромко фыркает под нос, привлекая внимание. — Что такое, Ваше Преосвященство? — Тэлбот почти касается дыханием уха. — Шахматы, — задумчиво говорит Кошон и улыбается уголками губ с неожиданным лукавством. — Поля и фигуры называются чёрными и белыми, верно? Джон Тэлбот угадывает его мысль и смеётся. Столик и фигуры выточены из разных пород дерева, но ни одну из них не выйдет назвать чёрной или белой по-настоящему, они отличны лишь в сравнении друг с другом. — Это условность, — продолжает Кошон. — И придумывай названия я, что помешало бы мне назвать их любыми другими цветами? Что бы вы думали, маршал, если бы знали, что перед вами, скажем, изумруд и янтарь? — Он поднимает две фигуры свободной рукой и покачивает их в пальцах. — Что с вашим зрением всё же что-то не так? — А вы жестоки, Ваше Преосвященство, — посмеивается Тэлбот. А потом вдруг с преувеличенным вниманием смотрит на Кошона сбоку. Его шершавые пальцы без предупреждения касаются уха, вызывая дрожь. — Что вы делаете, маршал? — шипит Пьер, отшатываясь от него. Тэлбот отдёргивает руку. — Простите, Ваше Преосвященство. — Он цокает языком и покаянно качает головой. — Я привык понимать, что люди краснеют, при прикосновении, но… — И снова выразительно обводит ухо Кошона пальцами. Не смея, впрочем, дотронуться. Пьер гневно фыркает и щупает злосчастное ухо самостоятельно, прежде чем тряхнуть головой. — Это оттого, что вы дышите на меня, — ворчит он. — Я бы и не посмел заподозрить вас в ином, Ваше Преосвященство, — ухмыляется маршал. Что-то в его взгляде — голодное, ищущее — не даёт Пьеру Кошону покоя. Тэлбот не позволяет ему разглядеть — наклоняется ближе и хрипловато шепчет: — К слову об этом, Ваше Преосвященство. Я слышал, что ещё большую… яркость ощущений можно почувствовать при поцелуе с родственной душой. Пьер Кошон хмурится и раздумывает несколько секунд. Кончики чужих пальцев, легонько задевающие его колено, намекают, что речь идёт не только о поцелуях. — Это глупость, — решает он. — Где вы это услышали, мессир? Эмпирическое познание духовно, мы знаем это, потому что возможность различать цвета напрямую связана с состоянием души. Но при чём здесь телесное? Как может физический контакт оказать влияние на душу, а посредством её — на ощущение реальности? Тэлбот поднимает ладони, демонстрируя, что сдаётся перед таким напором. — Вы правы, Ваше Преосвященство, — неожиданно серьёзно говорит он. — Я бы предпочёл разделять телесное и духовное. И, подтверждением своих слов, невесомо касается губами епископского перстня, прежде чем надеть его на руку святейшему Кошону.

***

Идея, как это бывает, кажется прекрасной до той поры, когда получает реальное воплощение. Пьер Кошон с неясным неудовольствием следит за тем, как английский маршал заигрывает напропалую с застенчиво смеющимися придворными дамами, и на душе у него неспокойно. Он не знает, чувствует ли это Джон Тэлбот, но то и дело ловит на себе его взгляды. Они проводят вместе вечера, и Пьер, равнодушный к придворным сплетням, искренне смеётся над историями маршала. И, может быть, только самую малость сожалеет, что тот более не пытается его поцеловать. Накопившееся раздражение он срывает, измываясь над Жилем де Ре. — У вас новый шаперон, шевалье? — невинно уточняет он. Шевалье замирает с недонесённым до рта кубком и мученически вскидывает брови. — Патта тоньше, — непререкаемо заявляет Кошон, вздёргивая нос. Де Ре бросает умоляющий взгляд на Дюнуа, но тот только пожимает плечами. — И ткань иначе блестит, — ядовито добавляет Кошон. Остаток обеда де Ре посвящает пристальному изучению шаперона, что не так-то просто, благо последний надет на его голову. Королева поглядывает так, словно происходящее заставляет её всерьёз озаботиться душевным здоровьем маршала Франции. Пьер Кошон прячет улыбку за краем кубка. Новый шаперон ничем не отличается от старого — за исключением цвета. Джон Тэлбот понимающе скалится через стол. После они с маршалом — Джоном — засиживаются допоздна, как будто старая, богато изукрашенная книга интереснее живого тварного мира, не описуемого ни в каких терминах. Или может быть, интересна им обоим вовсе не она. Но Пьер Кошон прилежно заучивает названия: алый и выцветающий кадмий — цвета англичан, жжёная сиена — отблеск волос в лучах заходящего солнца, вердигри, лазурь, стальной синий, короткие мазки драгоценного ультрамарина… Он вглядывается, пока глаза не начинает щипать, а терновый венец головной боли не опускается на виски и затылок, но так и не находит названия для цвета глаз маршала Тэлбота. Маршал Тэлбот прикрывает ладонью его глаза, мир погружается в благословенную, понятную тьму. — Я поначалу стал путать своих, — весело признаётся Джон Тэлбот. — Начал различать цвета и перестал — черты лица. Слишком много информации, сложно воспринять… сразу всё. Как будто пришлось выучивать их всех по новой: цвета волос, глаз… С ума можно сойти, у них даже кожа разных оттенков! Я бы никогда не подумал. Пьер задумчиво мычит. — Я и одежду свою в первый раз не узнал, — посмеивается Тэлбот. Пьеру Кошону мнится — он чувствует взгляд, скользящий по его собственной коже. Безмолвным ответом маршал касается тыльной стороны его ладони, где неудачно капнувший воск оставил бледно-красный ожог. Тэлбот поглаживает его невесомо и продолжает: — Проснулся утром и не сразу понял, где что. — Была вероятность перепутать? — ехидно интересуется Кошон. Его ресницы, он знает, щекочут руку маршала. Тот смеётся, поняв намёк: — Нет, Ваше Преосвященство, я спал один. Он смещается, осторожно подставляя плечо, чтобы святейший епископ мог опереться. Сейчас он поцелует меня, с замирающим сердцем думает Пьер Кошон и не знает, страшит его это или… Джон Тэлбот не целует его, только склоняется почти к самому лицу и медленно отнимает ладонь от глаз. Пьер Кошон смотрит на него из-под ресниц. Они молчат. Дыхание их — антрацит и кармин. — У вас, маршал, веснушки, — произносит Пьер Кошон с задумчивой улыбкой. Маршал отстраняется и скашивает глаза, словно и правда пытается разглядеть свой нос: — Где? — Не трудитесь, не увидите, — смеётся Кошон. — Сейчас. Остаток вечера они благостно тратят на совершенно невинные попытки найти достаточно отполированное зеркало.

***

— Вы, Ваше Преосвященство, читали полную версию трактата? — интересуется Джон Тэлбот. Его голова покоится на коленях Пьера Кошона. Толстую книгу святейший епископ держит на руках. — Видел, — уточняет он. — Тяжело читать о том, что не можешь осмыслить даже как концепцию. Но вам бы не понравилось, маршал. Тэлбот вопросительно хмыкает и на ощупь тянется за кубком с вином. Жидкость в сосуде — глубокий, неразбавленный червлёный багрянец. — Это теологический трактат, — рассеянно поясняет Кошон, передавая кубок маршалу и стараясь держать его на расстоянии от драгоценной книги. Всем этим он жонглирует в опасной близости от маршальского носа — со всеми его веснушками. — Рассуждение о том, почему именно таков дар Божий родственным душам, что вообще представляет собой душа, исходя из знания о том, что она связана со зрительным восприятием, и рассуждение довольно сухое, хоть местами и остроумное. Признаться, я полагаю, автор был бы разочарован, знай он, что наибольшую известность получила прикладная часть трактата. Сам он вряд ли находил её хоть немного интересной. Но кто теперь припомнит хоть один из его силлогизмов? Тэлбот глубоко вздыхает и слегка поворачивает книгу в руках святейшего епископа, чтобы поймать его взгляд. — Утешение для отчаявшихся, — говорит он, — что даже у такого человека нашлась родственная душа. — Несомненно, — лукаво щурится Кошон. Раньше он грезил славой знаменитых теологов, но теперь, заполучив обильную пищу для размышлений, он полагает, что не стал бы писать трактат даже ради полемики. Он бы рассказал Джону Тэлботу, и только ему, что цвета имеют плотность, и фактуру, и звучание. Что до того самого дня он был не только наполовину слеп, но словно бы нем и глух. Что дар Господень — не столько само познание, сколько возможность разделить его с тем, кто услышит, ибо знание в пустоте утрачивает смысл и обращается ядом. Что он ошибался, полагая, что духовную привязанность можно отделить от физического влечения, очистить, словно в перегонном кубе магистра де Ре. Тэлбот мягко забирает у него книгу и подносит к губам полупустой кубок. Пьер Кошон покорно пьёт, непривычно терпкое, неразбавленное вино горчит на языке. Упущенная при неловком повороте капля стекает от уголка губ. Джон Тэлбот стирает её костяшкой пальца. Они меняются местами — Пьер Кошон лежит на спине, и маршал склоняется над ним. По покрывалу расплывается тёмное, насыщенное пятно, пахнет перебродившими ягодами. — Ваше Преосвященство? — голос у Тэлбота хрипловатый — киноварь, жжёная умбра. — Но ведь вы сами говорили, маршал, — почти мечтательно шепчет Пьер Кошон, — что предпочитаете разделять физическое и духовное. — Язык мой — враг мой, — сетует Джон Тэлбот и отстраняется с мученическим вздохом. Не понять, шутит он или серьёзен. Во всяком случае, он ложится рядом, плечо у самого виска Пьера Кошона. Святейший епископ утомлённо вздыхает и поворачивается, прижимаясь лбом. Пальцы маршала вплетаются в его волосы, мерно поглаживая затылок, губы торопливо и жадно касаются пальцев, согревая. Рыжий отсвет свечи — тонкое кинжальное остриё, разделяющее их. Пьер Кошон смежает веки. Он позволяет себе эту маленькую ложь.

***

— Изумруд или янтарь? — любезно спрашивает Кошон, привычно покачивая в ладони тяжёлые фигурки. — Пусть будет изумруд, — скалится маршал и, получив чёрного короля, ставит его на место. В жестокое, дикое время они живут, но каждый новый век страшнее предыдущего. Маршал уезжает, чтобы сойтись в очередной битве с французским войском, а после возвращается в Шинон — и пьёт с теми, кого пытался убить, за одним столом. Новый шаперон де Ре — его подарок, но не столько французскому маршалу, сколько Пьеру Кошону, ибо тот при первой же возможности начинает нуднейшим образом рассуждать об оттенках серого. Де Ре, впрочем, втягивается в игру и меняет головные уборы по несколько раз на дню. И если он и догадывается о чём-то, то не выдаёт этого ни словом. Правая рука маршала Тэлбота, раненная в бою, покоится на перевязи, и в кругу придворных это очередной повод для зубоскальства, но теперь они наедине, и Пьеру Кошону отнюдь не смешно. Джон Тэлбот ловит его взгляд. — Кровь, — говорит он, — такого красного цвета. Не представишь, пока и вправду не увидишь, Ваше Преосвященство. Но на красном же рукаве её, должно быть, почти не видно. Зато на нём видна пурпурная лента, повязанная у предплечья. Джон Тэлбот со смехом испросил её у Его Преосвященства, прослышав о любви юного дофина к турнирам. Ему, англичанину, не пристало выбирать своей дамой француженку — к тому же сам этот выбор запятнает любую. А его королева слишком далеко. Почему бы ему не выбрать ту, что одинаково почитают на острове и на континенте, — саму Церковь? — Как вы собираетесь драться одной рукой? — спрашивает Пьер Кошон, делая первый ход. Тэлбот демонстративно поднимает пешку левой: — Предложу капитану Дюнуа привязать правую руку за спину. — Только ему? — насмешливо уточняет Кошон. — Только ему, — вкрадчиво заверяет Тэлбот. Пьер Кошон фыркает, но осекается, когда английский маршал делано небрежным жестом касается ленты. Пальцы проскальзывают, бросая длинную чёткую тень. Так ласкают возлюбленных, а не лишённые души предметы. Джону Тэлботу это прекрасно известно. Он гладит снова — жестом, от которого сладко заходится сердце. Пьер Кошон с нечитаемым выражением лица забирает его пешку и неторопливо обводит её пальцами, прежде чем опустить на стол. В эти игры могут играть двое. А он так не хочет рассказывать маршалу о том, что отлично выучил и цвет крови, и её удушающий запах. Они снились ему каждую ночь, как вместе с ними — запах и цвет жирной сырой земли, под шагами сотен ног превратившейся в непроходимую хлябь. Как цвет и густой меловой запах никогда не виденных им белых скал, и звук волн, всё бьющихся о хрупкий панцирь земли. Он не хочет говорить об этом, ибо чувствует фальшь. Его не было там, никогда не было. — Ваше Преосвященство, — негромко окликает его Джон Тэлбот. А стоит Пьеру Кошону перевести на него взгляд, целует кончик пурпурной ленты. Святейший епископ цепенеет, стиснув подлокотник. Он переставляет фигуры не глядя. Воздух между ними исходит сияющими искрами, невидимыми глазу, но ощутимыми кожей. Джон Тэлбот довольно скалится, словно сытый зверь. — Шах, — говорит он. Пьер Кошон с любопытством смотрит на доску. Спроси его — он не назовёт десятка предыдущих ходов. Короля ещё можно увести из-под удара, но… — И мат, — одними губами произносит он, лёгким прикосновением роняя фигуру набок. В свете масляной лампы она в самом деле кажется выточенной из янтаря. Пьер Кошон прикрывает глаза. Чужая тень стремительно накрывает его ощущением тепла, сладкой золотой дрожью у солнечного сплетения. Повинуясь движению руки, он запрокидывает голову. Джон Тэлбот целует его. Тьма под веками — пурпур, сиена, кармин.