Семь минут

      Дорога заканчивается у высоких кованых ворот, около которых специально посажены безупречно подстриженные кипарисы, чтобы скрывать всё, что находится за живой изгородью. Притормозив, опускаю стекло и вдыхаю сухой мадридский воздух, пахнущий нагретым камнем и далёким дымом: где-то за городом точно жгут траву.       Переписка с госпожой Ким велась не один месяц, прежде чем я всё же решился прилететь в Испанию. Пришлось на некоторое время оставить работу в Сеуле, но дело действительно не терпело отлагательств, да и гонорар превышал мой годовой доход, что стало бы отличным бонусом, потому что кредит сам себя не закроет.       — Доктор Мин?       Охранник в тёмных очках скользит взглядом по моей визитке, а потом — по лицу, после чего сверяется с каким-то списком у себя на планшете.       — Верно, — коротко киваю.       Ворота бесшумно открываются, и передо мной вырастает огромный особняк с белоснежными колоннами, но не классический, а в более строгих современных линиях. Вокруг него — идеальный благоухающий сад, в котором преобладают цветущие плетистые розы и оливы.       Про семейство Ким известно гораздо больше, чем они хотели бы. Их финансовая империя существует уже несколько десятилетий. Пережила кризисы и эпохи перемен, но всегда оставалась символом стабильности и влияния. Сегодня под их контролем инвестиционные портфели, банки и фонды по всему миру. Это те самые люди, о которых пишут глянцевые журналы и деловые издания, но которые тщательно оберегают свою личную жизнь от посторонних глаз. Их состояние оценивается в миллиарды долларов, и значительная его часть уходит на благотворительность. Особенно на поддержку научных исследований в области иммунологии.       И на то есть свои причины.       Их единственный сын неизлечимо болен.       Четыре года назад на горнолыжном курорте в Сьерра-Неваде случилась трагедия. Беспощадная и внезапная лавина унесла сразу несколько жизней. Тэхёна тогда всё же удалось спасти, но эта катастрофа оставила на нём неизгладимый след. Стресс, переохлаждение и месяцы борьбы за здоровье активировали в его организме частичную амнезию и спящее генетическое заболевание — СНИТ.       Именно к Киму-младшему меня и пригласили.       Припарковавшись рядом с фонтаном, выхожу из арендованного ещё в аэропорту автомобиля и наблюдаю за лениво плавающими красными карпами в кристально чистой воде.       — Добрый вечер, доктор Мин, буду рада проводить вас, — произносит женщина в кипенно-белой униформе. Она появилась так тихо, что я невольно вздрагиваю от неожиданности.       — Благодарю.       Следую за ней, попутно озираясь и восхищаясь не только архитектурой здания, но и стильным оформлением интерьера.       Здесь действительно очень красиво.       Тот самый случай, когда каждый штрих выполнен с безупречным вкусом. Наличие денег ещё ни о чём не говорит, потому что частенько у богачей бывает перебор со смелыми дизайнерскими решениями, но это явно не про семейство Ким.       В просторном холле первого этажа царит приятная прохлада. Гостиная встречает тёплым светом хрустальной люстры, играющей бликами на паркетном полу цвета тёмного мёда. Аромат свежесваренного кофе смешивается с тонкими нотками древесины и кожи. Если и есть диффузоры, то они достаточно ненавязчивые. На стенах — абстрактные пейзажи в золочёных рамах, которые гармонично вписываются в сдержанный классический интерьер. Диваны с высокой спинкой, обитые бархатом глубокого синего оттенка, выглядят так, будто их только что привезли из парижского ателье. Можно ещё долго ходить и любоваться окружающим пространством, но меня отвлекают.       — Следуйте за мной. — Женщина жестом указывает на коридор, где лежит персидский ковёр, смягчающий наши торопливые шаги.       Мы минуем столовую с массивным дубовым столом, который уже сервирован к ужину фамильным серебром и хрусталём, а в центре стоит объёмный букет полевых цветов. Он ярким пятном выделяется на фоне всей этой идеальности и почему-то заставляет невольно улыбнуться. Через приоткрытую дверь библиотеки мелькают корешки книг в одинаковых кожаных переплётах. Здесь абсолютно всё дышит большими деньгами и безупречным вкусом, но при этом не чувствуется никакой показной роскоши. Скорее сдержанная элегантность.       — Восточное крыло построено позже основного здания, — поясняет моя провожатая, когда мы подходим к стеклянной галерее. — Госпожа Ким решила, что будет уместно, если вы займёте спальню, расположенную там же.       — Логично, — снова киваю, чувствуя себя китайским болванчиком.       — Ваш багаж уже, скорее всего, доставили в комнату. Можете принять душ после долгого перелёта, и я провожу вас в кабинет. — Она делает поклон на корейский манер, но выходит немного неловко.       Я в таком нетерпении перед встречей, что готов уже через пятнадцать минут, и мы снова движемся по коридору в другую сторону, удаляясь от восточного крыла.       Всё моё общение с госпожой Ким происходило либо в переписке, либо по телефону, поэтому полная неожиданность лицезреть обоих супругов, встречающих меня хоть и сдержанно, но при этом достаточно тепло. Будто я не доктор, а их старый знакомый.       То, что она миниатюрная испанка с живыми горящими глазами, для меня не новость. Как и внешность её супруга. Высокий, подтянутый, статный кореец на контрасте с женой смотрится очень колоритно. Его волосы уже почти полностью подёрнуты сединой, но это не портит образ, а наоборот, придаёт ему шарм. Химия между ними невероятная даже спустя столько лет. И теперь, когда я в курсе их непростой ситуации с сыном и единственным наследником, мне становится очень грустно.       При таких деньгах не всё в мире можно купить.       Но эта семья — достойный пример для многих.       Первые минуты всегда самые неловкие. Слышится тиканье часов и сдержанный вздох господина Кима, когда он садится на диван напротив меня. Нам сразу подают фруктовый лимонад со льдом и какие-то лёгкие закуски, которые располагают на низком журнальном столике. Благо я плотно поел ещё по прилёте, пока ждал оформления аренды автомобиля, поэтому сейчас не чувствую голода и с наслаждением делаю глоток прохладительного напитка.       — Доктор Мин, мы очень рады, что вы согласились приехать. И надеемся, что этот визит оправдает все наши ожидания, — с серьёзным лицом начинает хозяин дома.       — Юнги, я безмерно благодарна! Честно! Не думала, что вы так быстро прилетите! — взволнованно говорит госпожа Ким.       Заметно, что она сильно нервничает: комкает в руках цветастый платок, поджимает губы и постоянно поглядывает на мужа, который по темпераменту явно её противоположность. И когда на тебя возлагают такие надежды, ответственность и волнение возрастают во много раз. В целом я осведомлён о ситуации с их сыном, но теперь, когда нахожусь здесь, мы решаем ещё раз обговорить всё детальнее.       — Его депрессии стали более затяжными, что очень сильно нас беспокоит. На первый взгляд вам может показаться, что это не так. Но Тэхён хорошо умеет скрывать эмоции, поэтому всё же понаблюдайте за ним, — произносит женщина.       — Вы уверены, что принятое им решение окончательное? — Эту тему мы уже обсуждали по телефону, но всё же уточняю на всякий случай. Мало ли, что поменялось за эти дни…       — Да, позавчера он пригласил юристов, чтобы уладить все вопросы. Дата ещё не назначена, но сомневаюсь, что Тэхён передумает. Слишком измотан этими приступами, — произносит госпожа Ким, и я вижу, с каким трудом ей даётся обсуждение такой темы.       — Вы хотите, чтобы я попытался его отговорить? — Именно об этом изначально шла речь в нашей переписке с госпожой Ким. — И восстановить память…       — Всё верно, — говорит мужчина. — Согласно медицинским заключениям, у Тэхёна наблюдается психогенная ретроградная амнезия. Его мозг блокировал доступ к воспоминаниям о травмирующих событиях последних лет — вероятно, как защитный механизм в ответ на тяжёлый стресс.       — Честно признаться, у нас нет уверенности, что мы имеем право отговаривать его, но вдруг получится хотя бы потянуть время для поиска подходящего лечения. Да, заболевание крайне редкое, тем более приобретённая форма, и всё же не хочется опускать руки раньше времени… — Её голос срывается.       — Постараюсь сделать всё возможное, — киваю с серьёзным лицом. — Как я понимаю, прямого контакта у нас не будет? — уточняю на всякий случай.       — Да-да, я вам говорила, что для общения с ним у нас есть отдельная зона, разделённая стеклом. Там встроенные динамики, так что вы оба будете прекрасно друг друга слышать, ну и видеть, соответственно, тоже, — торопливо поясняет она.       — Бывают периоды, когда его здоровье балансирует на грани и требует медицинского вмешательства. В такие дни можете посвятить время себе и личным поездкам, — добавляет глава семьи.       — Как часто это происходит? — звучит от меня уточняющий вопрос.       — Последний раз случилось в позапрошлом месяце. Стабилизировали, но с большим трудом, и именно после этого Тэхён сообщил нам о своём решении. Вероятно, нужно вновь скорректировать лечение, но пока ничего нового нам предложить не могут, — с горечью делится госпожа Ким.       Я уже мысленно выстраиваю примерный план действий.       Таких пациентов у меня точно ещë не было.       Но тем и интереснее будет сам процесс.

***

Первая сессия

      Мне дают возможность отдохнуть и отоспаться после перелёта. Но сон приходит далеко не сразу. Долго сижу на балконе, вдыхая ночной мадридский воздух, и делаю записи для предстоящей встречи. Волнение, честно сказать, зашкаливает. Психотерапия в моём понимании — это не просто лечение и избавление от проблем, а прежде всего освобождение. Но об этом сложно говорить, когда человек вот уже несколько лет находится в вакууме и шансы на выздоровление близятся к нулю.       Безумно интересно узнать, какой он, этот Ким Тэхён.       Мне кажется, что достаточно замкнутый и немного странный. Сам того не ведая, я уже нарисовал его портрет, а теперь мысленно уговариваю себя не разочаровываться. В конце концов, это моя работа — нужно отнестись к этому профессионально и постараться не пропускать через себя, что чертовски сложно, если учитывать обстоятельства моего пациента.       Утро врывается в спальню яркими лучами солнца, и это вынуждает меня зарыться под одеяло и простонать что-то неразборчивое. Разница во времени, безусловно, играет против меня, но я уверен, что примерно через неделю перестроюсь и всё наладится.       В Сеуле меня считают одним из новаторов в сфере психотерапии, и это связано с моей авторской методикой: я совмещаю музыку с техниками лёгкого гипноза и управляемой визуализации. Музыка в моих сессиях становится проводником к подсознанию и инструментом для обхода барьеров, которые человек выстраивает вокруг своей боли. Это нельзя делать рандомно, поэтому коллеги часто терпели неудачи. А я с детства на чём только ни играл, да и образование получил соответствующее, и это потом неожиданно пригодилось.       Гипноз в моём подходе помогает мягко погрузиться в особое состояние, когда сознание чуть отступает, давая место тем чувствам и воспоминаниям, которые обычно скрыты. Всегда любил экспериментировать, а когда у тебя диссертация на носу — сам бог велел. Влияние симбиоза музыки и гипноза в психотерапии действительно недооценено, и, кажется, мне удалось нащупать ту самую нить, где пациент и доктор начинают играть в одни ворота.       Госпожа Ким наткнулась на мои статьи совершенно случайно. Сначала прочитала о моих успехах, а потом углубилась в изучение самой методики. Я много рассказываю об этом в социальных сетях, надеясь, что это поможет тем, у кого нет возможности оплатить дорогое лечение и индивидуальные сеансы. Судя по всему, женщина сильно прониклась моим способом общения с пациентами, потому что сразу же написала мне.       Не сразу выяснилось, что они живут в далёкой Испании и их сын неизлечимо болен. Сначала показалось, что помощь нужна ей самой, но потом стали всплывать подробности о Ким Тэхёне. То, что парень прожил с таким диагнозом целых четыре года, — настоящее чудо и, безусловно, заслуга его родителей, которые приглашали лучших специалистов со всего мира и постарались создать для него максимально комфортные условия. Индивидуальная схема лечения, включавшая генную терапию для замедления прогрессирующего заболевания и ежедневные инъекции моноклональных антител, помогающих бороться с инфекциями, действительно облегчила Тэхёну жизнь настолько, насколько это вообще было возможно. И всё же находиться в полнейшей изоляции на протяжении стольких лет чертовски сложно. И отчасти я его понимаю, но родители всё ещё не теряют надежды, что вот-вот изобретут лекарство и всё наладится.       Смириться с мыслью, что их сын устал и готов уйти, они просто не в силах.       Длинный коридор заканчивается массивной дверью с биометрическим замком. Та самая женщина, что встречала меня вчера, прикладывает ладонь к сканеру, и металлическое полотно беззвучно отъезжает вправо.       Передо мной открывается вовсе не больничная палата, как я ожидал изначально. Пространство разделено прозрачной перегородкой от пола до потолка. С моей стороны — удобное кресло и стол с сенсорной панелью управления. Со стороны Тэхёна — уютный и грамотно зонированный мир: спальня с широкой кроватью, застеленной пёстрым покрывалом, гостиная с диваном и огромной плазмой. Но больше всего удивляет оранжерея под мозаичным куполом, где в стеклянных подвесных колбах цветут орхидеи.       Без преувеличения, это самое красивое карантинное помещение, какое я только мог себе представить.       Воздух здесь ничем не пахнет — от слова совсем. Абсолютная нейтральность. Где-то едва слышно гудят вентиляторы, поддерживающие положительное давление, чтобы ни одна частица извне не просочилась внутрь.       — Он знает, что вы придёте. Можете начать, когда будете готовы. — Женщина указывает на кнопку вызова и объясняет, как пользоваться сенсорной панелью.       Делаю шаг к стеклу, внимательно разглядывая каждую деталь, и вдруг замечаю движение в глубине помещения. Из-за стеллажа появляется Тэхён, и я с интересом наблюдаю, как он неторопливо приближается.       Слухи о том, что сын Кимов невероятно красив, действительно не преувеличены. Он довольно высокий и аристократично изящный, с тёмными, чуть вьющимися волосами, бледной кожей и большими живыми глазами, которые жадно разглядывают меня через стекло. Белая рубашка и льняные брюки сидят на нём излишне свободно, но ему идёт этот образ.       Тэхён медленно опускается в кресло по ту сторону перегородки, кладёт руки на подлокотники и смотрит прямо на меня, а потом неожиданно широко улыбается и кивает в знак приветствия. Я отвечаю тем же и проверяю микрофон.       — Доброе утро, Тэхён. Я доктор Мин, но можешь обращаться ко мне без лишних формальностей. — По своему опыту знаю, что это сразу располагает пациента к общению, поэтому и говорю без колебаний. — Просто Юнги.       — Доброе, — раздаётся его голос из динамика, удивляя своей глубиной и бархатистостью. — Рад знакомству, Юнги. — Он снова улыбается и наклоняет голову, выжидающе постукивая длинными пальцами по подлокотнику. — Жаль, руки вам подать не могу. Напоминает свидание в тюрьме, правда? — И слышится тихий ироничный смех.       — Всё нормально, давай представим, что это просто онлайн-встреча, — тепло подмигиваю ему, и Тэхён понимающе кивает. — Тебе уже сказали, какова цель моего приезда? — начинаю с самого банального вопроса, хотя изначально планировал совершенно иное.       — Предполагаю, но всё же хотелось бы услышать вашу версию, — отвечает он и закидывает ногу на ногу.       Босая ступня слегка покачивается, пока я задумчиво на неё пялюсь.       Если бы я не знал, что у него такой диагноз, то и не поверил бы ни за что в его проблемы со здоровьем. Да, излишняя бледность и блеск в глазах могут навести на определённые мысли, но всё же, перед тем как лететь сюда, у меня было время изучить истории других людей со СНИТ. И могу с уверенностью сказать, что проделана колоссальная работа и созданы идеальные условия для существования.       — Хорошо. Тогда начну с того, что я психотерапевт, но практикую не совсем в традиционной парадигме. Моей специализацией является использование музыки в качестве терапевтического инструмента. И это не просто фон или дополнение к сессии, а самостоятельный метод, который помогает работать с чувствами, воспоминаниями и внутренними конфликтами. Я также применяю элементы лёгкого гипноза, направленного не на подавление воли, а на то, чтобы мягко погрузить человека в состояние, где ему проще прикоснуться к тому, что скрыто глубоко внутри, — спокойно поясняю я, наблюдая, как его лицо едва заметно оживляется при этих словах.       — Вот как? Это действительно занимательно. — Тэхён кивает и всем видом демонстрирует готовность к сотрудничеству, что не может не радовать.       Хотя не стоит обманываться первой благополучной динамикой. На практике я не раз сталкивался с ситуациями, когда начальный контакт складывался обнадёживающе, а затем пациент замыкался в себе, отказывался от общения, и каждый последующий шаг приходилось выстраивать с нуля. Психотерапия — это всегда процесс, требующий тонкой настройки, внимания к малейшим изменениям в состоянии человека и большого запаса терпения. Здесь важно не спешить и не строить иллюзий: то, что сегодня открывает дверь, завтра может стать барьером.       — Расскажи, как твоё самочувствие. И чем ты обычно занимаешься в свободное время? — И запоздало осекаюсь, когда понимаю, как абсурдно это прозвучало, но Тэхён лишь усмехается и мотает головой, показывая, что всё в порядке и извиняться не стоит.       — Моё здоровье крайне нестабильное, но сейчас период затишья или, как говорят в медицине, ремиссия, — произносит он, обводя задумчивым взглядом пространство вокруг себя. — Я много читаю, смотрю кино и тоже очень люблю музыку.       — Правда? — удивлённо дёргаю бровями и подаюсь вперёд. — Только слушаешь или играешь на чём-то?       Тэхён чуть заметно улыбается, и в этом жесте отражается тёплая искренность.       — И то и другое, — отвечает он, задумчиво гуляя пальцами по подлокотнику кресла. — У меня есть интерактивное фортепиано. Это что-то вроде цифрового инструмента, но с особым покрытием, которое легко дезинфицировать. Его встроенные датчики реагируют без необходимости механического нажатия клавиш. Так безопаснее. Ну и звук у него чистый, почти как у настоящего.       — Это удивительно. Что ты любишь играть? Или слушать?       Тэхён мечтательно смотрит в потолок и принимается загибать пальцы, перечисляя:       — Из того, что часто слушаю: Ludovico Einaudi, его Nuvole Bianche или Una Mattina. Иногда — Hans Zimmer, если хочется чего-то масштабного, вроде Time. А когда настроение совсем грустное — Ryuichi Sakamoto. Его Merry Christmas, Mr. Lawrence могу гонять на репите часами. — Он делает короткую паузу, устремив взгляд куда-то в пространство за моим плечом. — А из того, что исполняю… Да в основном то же самое. Люблю спокойную музыку, когда можно в ней раствориться и на время забыть про это застеколье и бесконечные проблемы со здоровьем.       — У тебя безупречный вкус. Это действительно очень красивые композиции. А если я принесу свои ноты, ты попробуешь мне сыграть? — И стараюсь ободряюще ему улыбнуться.       — Если не будет слишком сложно, — тихо смеётся он. — Но в целом я не против. Музыка однозначно делает мой мир шире.       — Честно говоря, твоё пространство меня сильно впечатлило. Для изоляции почти идеально, не находишь? — Я снова бросаю взгляд на оранжерею, где в стерильном воздухе застыло хрупкое совершенство. — Твои родители большие молодцы. Они сделали всё возможное, чтобы тебе было легче.       — Согласен. И не устаю благодарить их. — Тэхён опускает взгляд. — Но чувство вины за то, что весь их мир крутится вокруг меня, не отпускает. Иногда даже ночью просыпаюсь от этого, и воздуха не хватает…       — Ты их единственный сын. Так они проявляют любовь и заботу. Это же абсолютно естественно, — стараюсь говорить мягко, понимая, как хрупка эта тема.       — Знаю… — И вздыхает так, будто пытается скинуть с себя накопившуюся тяжесть, но она только сильнее вдавливает его в кресло. — Но страшно даже представить, сколько всё это стоит. Каждая минута моей жизни слишком дорого им обходится. Терапия, фильтрация воздуха, стерилизация буквально всего, к чему я прикасаюсь… — Он горько усмехается. — Иногда мне кажется, что я уже сам стал каким-то дорогим артефактом, за сохранность которого они держатся из последних сил.       — Но если бы у тебя был ребёнок с таким диагнозом и возможность ему помочь и облегчить страдания, разве ты не сделал бы то же самое?       Тэхён долго молчит. Его взгляд медленно тускнеет, будто свет угасает в комнате, и в этой затянувшейся тишине становится очевидно, что он уходит в себя и замкнутый круг тревог. Боль проступает буквально в каждом движении: в том, как он сжимает подлокотники кресла, чтобы скрыть дрожь пальцев, и в напряжённой линии губ. Тёмные глаза цепляются за пустоту, и Тэхён, кажется, уже больше не видит ни меня, ни окружающего пространства. В этой тишине он остаётся наедине с тем, что сильнее любой болезни, — с собственным страхом быть бременем, с тоской по тому миру, который теперь для него недоступен, и с отчаянной усталостью от постоянной борьбы. Этот беззвучный крик души он так старательно прячет под маской напускного спокойствия и фальшивой улыбкой.       И я боюсь нарушить эту хрупкую паузу, потому что сейчас Тэхён ближе всего к тому, чтобы быть по-настоящему откровенным.       — Честно говоря, мне сложно ответить на этот вопрос, потому что я всё равно мыслю не как родитель, а как этот самый ребёнок. Человек абсолютно ко всему привыкает. И вероятно, если бы я не знал иной жизни, было бы проще. — Он обводит взглядом своё стеклянное королевство и печально улыбается. — Мама иногда меняет интерьер, чтобы мне не надоедало. Но в такие дни приходится переезжать в другое крыло. А там всего лишь одна комната, и я её ненавижу.       — Почему? Расскажешь? — спрашиваю почти шёпотом.       — Сам не знаю. — Он устало прикрывает глаза. — Там мне всегда становится хуже, организм будто сдаёт. Пару раз я был на волосок от смерти, но меня всё равно вытащили. Всегда одно и то же. — Его пальцы сжимаются. — Это чертовски выматывает… Когда думаешь, что конец близок и скоро всё закончится, тебя возвращают.       — Ты бы хотел, чтобы было иначе? — осторожно спрашиваю я.       Тэхён открывает глаза. В них такая тоска, что утонул бы даже океан, но ещё присутствует странное спокойствие, отчасти похожее на смирение.       — Было бы хорошо, если бы всё закончилось естественным путём. Например, во сне. Звучит неплохо, правда? — Тэхён едва заметно усмехается. — Но почему-то каждый раз мой организм продолжает цепляться за жизнь. Не понимаю, как это работает.       Я вдруг осознаю, как безмерно одинок этот человек в своём хрустальном заточении и как отчаянно ждёт, чтобы его услышали.       Решаю, что вот так сразу касаться темы эвтаназии будет преждевременно. Слишком тонкая грань между открытостью и уязвимостью, на которой сейчас балансирует Тэхён. Если поспешить в таком разговоре, есть риск потерять доверие. Гораздо важнее создать для него пространство, в котором он сможет чувствовать себя в безопасности.       Я делаю глубокий вдох, стараясь сбросить с себя только что навалившееся напряжение. Пальцы скользят по сенсорной панели уверенными движениями, которые возвращают мне ощущение контроля.       — Знаешь, у меня есть для тебя кое-что особенное, — говорю я, пытаясь сделать голос мягким, как после долгой паузы. — Это Олафур Арнальдс, Near Light. Слушал её когда-нибудь?       Тэхён приподнимает брови и задумчиво покачивает головой.       — Название кажется знакомым, но не уверен…       — Тогда давай сделаем это сейчас.       Пока мелодия льётся потоком и наполняет собой пространство между нами, я говорю почти шёпотом, как делаю всегда, когда использую элементы лёгкого гипноза:       — Представь, что каждый звук мягко тебя обнимает, как тёплый морской бриз или лучи рассветного солнца. Никуда не торопись, не ищи образы — они сами придут в нужный момент. Просто дыши и слушай…       Тэхён медленно откидывает голову и зажмуривается. Его плечи расслабляются, а дыхание становится ровнее. Вижу, как его губы приоткрываются, и пальцы на подлокотниках едва заметно подрагивают, будто он растворяется в этих звуках и позволяет памяти подниматься с самого тёмного дна.       — Нравится? — осторожно спрашиваю я.       — Очень красиво, — тихо делится он, когда мелодия переходит в финальную часть. — Чем-то похожа на мою оранжерею. Такая же живая и хрупкая, но при этом воздушная и недосягаемая.       — Какие-то образы ещё приходили тебе во время прослушивания? — продолжаю интересоваться, когда наступает тишина, и делаю кое-какие заметки в блокноте.       — Это похоже на дождь… Капли, которые просто катятся по стеклу. Только вот смотрю я на них с другой стороны окна. Ветер слегка колышет мне волосы.       — Ощущение свободы? — подсказываю, но очень ненавязчиво.       — Не знаю… — Он растерянно улыбается. — Просто первое, что пришло мне на ум.       — А страха не было? — Это важное уточнение, про которое я не могу не спросить.       — Нет. Я бы всё отдал за один день обычной жизни и постарался бы взять по максимуму от него.       — Можешь пофантазировать? Как бы ты его провёл? — Откладываю блокнот с ручкой в сторону.       Безусловно, каждая сессия дублируется в аудиозаписи, но я привык делать пометки во время беседы, чтобы не потерять мысль.       Тэхён кивает и включается в процесс. В очередной раз отмечаю про себя, что он просто идеальный пациент, который моментально идёт на контакт и жаждет общения. Очень хочется, чтобы у нас получилось добиться положительной динамики.       — Всё бы началось ещё на рассвете, когда солнце только-только поднимается из-за горизонта, а прохладный воздух через распахнутое окно пахнет выпечкой и свежескошенной травой, — мечтательно произносит он.       — Отлично… Во что бы ты оделся? — Я усаживаюсь поудобнее и улыбаюсь ему через стекло.       — Кеды, джинсы, наверное, и простая футболка. Без лишнего шика, но чтобы было максимально комфортно. И самое главное — никакой защиты, стерильной формы, масок и перчаток. Как обычный человек… — В каждом его слове слышится нескрываемая жажда жизни. — Это вроде бы такая мелочь, но как же круто иметь возможность просто гулять по улицам и улавливать самые разные запахи — от сладковатого парфюма проходящей мимо девушки до пиццерии… — Он ненадолго застывает, рисуя в воображении свой мир, такой близкий и в то же время недоступный. — Например, на Калле-де-Толедо, — продолжает Тэхён, — знаете, там всегда шумно, и витает аромат свежей выпечки и жареных каштанов. А чуть дальше как раз находится та самая пиццерия, от которой за версту веет расплавленным сыром и душистыми томатами вперемешку с тёплым хлебным духом. Я бы остановился на светофоре и просто стоял, впитывая звуки города: звонкий смех, лай собак, гудки машин. Даже раздражённые голоса воспринимались бы мной как настоящая музыка… — Тэхён делает глубокий вдох, пытаясь наполнить грудь воображаемым мадридским воздухом. — А потом мы с Чонгуком непременно бы зашли туда. — Его губы трогает счастливая улыбка. — Он всегда так шутит: самая вкусная пицца — это та, что ешь руками, пока сок течёт по подбородку, а иногда даже капает на одежду. — Его монолог прозвучал буквально на одном дыхании.       Я ошарашенно смотрю на него и сразу делаю пометку, записав незнакомое мне имя. Кто этот Чонгук — мне ещё предстоит выяснить. Возможно, всего лишь плод воображения, но всё же сомневаюсь. Уж слишком буднично вплёлся образ постороннего в его единственный день свободы.       — Ты упомянул своего друга? Расскажешь о нём чуть больше? — Мне приходится осторожничать, потому что в любой момент может произойти откат.       На меня смотрят с нарастающим подозрением. Это чувствуется даже через стекло, поэтому я считаю нужным добавить:       — Я здесь, чтобы помочь тебе, а не судить. Всё, что ты расскажешь во время наших сессий, останется между нами. Полная конфиденциальность — это часть терапевтической этики. Ничто из сказанного не покинет эти стены без твоего согласия.       — Ох, я не уверен, что он такое одобрит, — растерянно начинает Тэхён, поглядывая в сторону окна. — Чонгук — единственный, кто может здесь находиться, и мы много времени проводим вместе.       — Правда? А сейчас он тоже рядом? — Я напряжённо всматриваюсь в красивое лицо Тэхёна, замечая, как он начинает нервничать.       — Нет! Вы что же, меня за идиота держите?! — Внезапная вспышка агрессии тоже удивляет. — Через стекло же всё видно, не так ли? — Он весь съёживается и усаживается так, чтобы подтянуть колени к груди, и бросает на меня встревоженный взгляд.       — Здесь же есть и другие помещения, да? Уборная, например… — говорю с ним мягко и вкрадчиво, чтобы гнев улёгся и можно было продолжить беседу. — Ничего такого не имел в виду.       — Он всегда со мной, а если и отлучается, то ненадолго, — бормочет Тэхён не очень дружелюбно. — Но сейчас его здесь нет.       — А как Чонгук сюда попадает? Разве присутствие постороннего в твоей стерильной зоне не навредит тебе? — Смотрю ему в глаза и вижу в них полное замешательство.       — Я… — Он принимается кусать губы. — Я не знаю. Чонгук просто есть — и всё. К чему такие дурацкие вопросы?       — Всё в порядке: это всего лишь общение. — Я дарю ему максимально тёплую улыбку и откидываюсь на спинку кресла. — Хочешь ещё что-нибудь послушать?       — В другой раз… — Тэхён поднимается и подходит к стеклу почти вплотную, глядя прямо на меня. — Я не должен был рассказывать о нём. Мы же можем сохранить это в тайне?       — Если нет никакой опасности, то конечно.       — Чонгук никогда бы меня не обидел, — говорит он, разворачивается и уходит в глубь помещения, скрывшись за книжным стеллажом.       Первый сеанс окончен.       Но теперь у меня вопросов гораздо больше, чем ответов.

***

      Конфиденциальность является основой любой терапии. Но если человек задумывается о смерти, суициде или угрожает себе, врач обязан вмешаться. И это не предательство, а скорее профессиональная ответственность. Маловероятно, что я смогу помочь Тэхёну, если останусь наблюдателем. Тем более у нас с его родителями особая договорённость и случай весьма неоднозначный.       Два долгих, мучительно тревожных дня я провожу в ожидании супругов Ким, которые, как назло, уехали по каким-то своим делам и оставили меня наедине со своими мыслями. По телефону и в переписке не хочется задавать вопросы, требующие живого разговора: слишком хрупкая тема, чтобы обсуждать её таким способом.       Находясь в глубоких раздумьях, всё же позволяю себе немного отдыха, чтобы хоть как-то отвлечься.       Отмечаю плюсы арендованной машины, которая даёт возможность изучить местные достопримечательности. Мадрид встречает меня ярким солнцем, теплом камня под подошвами и запахами города, живущего своей суетливой жизнью — слишком обычной на фоне того мира, из которого я временно выбрался.       Брожу по Лавапьесу — там уличные музыканты сливаются с пёстрыми стенами граффити, а воздух пахнет специями и кофе. Заслушиваюсь, как мальчишка с севшим голосом поёт старую песню Хоакина Сабины. У него получается весьма грустно, но с такой надрывной надеждой, что я невольно задерживаюсь и бросаю монету в чехол от гитары.       Забредаю в парк Ретиро и долго сижу на лавке, глядя, как случайные прохожие выгуливают собак, а дети пускают мыльные пузыри, переливающиеся всеми цветами радуги на солнце. Ловлю себя на мысли, что завидую их беззаботности, и невольно представляю рядом с собой Тэхёна, который не может себе этого позволить. Вероятно, я рассуждаю не как профессионал, но этот парень разбередил во мне что-то личное.       Больше всего хочется попасть на ту самую улицу — Калле-де-Толедо, что я и делаю. Отыскав пиццерию, откуда тянет томатами, сыром и ароматным тестом, располагаюсь за маленьким столиком на открытой веранде и разглядываю мозаичную тарелку и горячий ломоть с хрустящей корочкой. Когда первый сок от помидоров начинает течь по подбородку, я тихо и удивлённо смеюсь.       Всё именно так, как он описывал.       Тэхён действительно бывал здесь когда-то.       И я всё гадаю: откуда такая точность в его воспоминаниях? Или это всё же фантазия, выстроенная с особой тщательностью, ставшей настолько реальной?       На следующий день отправляюсь бродить по Гран-Виа. Смотрю на витрины, в которых отражается этот бесконечно чужой и в то же время такой живой город. Заглядываю в маленький музыкальный магазинчик в центре и покупаю несколько старых пластинок для работы с Тэхёном. Мысленно пытаюсь спланировать сценарий следующей сессии, но будто хожу по кругу. Всё кажется пустым и ненужным, пока я не знаю правды, поэтому с нетерпением жду встречи с Кимами, надеясь на их откровенность. Получается, Тэхён так отчаянно одинок в своём стеклянном мире, что его сознание невольно выстроило иллюзию близости и заполнило пустоту образом мифического Чонгука?       Тревога гложет меня сильнее с каждой минутой.       А настолько ли он выдуманный персонаж, каким мне кажется?       Что, если родители Тэхёна умолчали о чём-то действительно важном? Или сами чего-то не знают?       И вот наконец чета Ким возвращается в особняк. Спешно прошу их о разговоре, и мы встречаемся через несколько часов за ужином. Столовая так же безупречна, как и весь дом. Просторная, с большими окнами, за которыми виднеется вечерний сад. Огромный дубовый стол с гладкой полированной поверхностью легко мог бы разместить с десяток человек, но сегодня за ним всего трое. Интерьер напоминает ненавязчивый микс классики и модерна: массивные шкафы из ореха, хрустальная люстра и абстрактные картины на стенах, разбавляющие строгость обстановки. Всё это создаёт ощущение уюта, но без напускной вычурности.       Аппетитно пахнет корейской кухней. Они, очевидно, хотели сделать мне приятно, потому что на столе появляются кимчи, самгёпсаль, пибимпап с идеально обжаренным яйцом и ароматный бульон с говядиной и зелёным луком. Я отмечаю про себя этот жест, но сейчас мне, честно говоря, вообще не до еды.       Делаю глоток чая, складываю руки на коленях и начинаю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и профессионально, но достаточно твёрдо:       — Прежде всего хочу поблагодарить вас за доверие. Ваш сын поразил меня с первой минуты. Искренний, тонко чувствующий и удивительно открытый, несмотря на обстоятельства. Тэхён безумно красив не только внешне, но и внутренне. И к тому же невероятно одарённый. Я видел, как он слушал музыку и буквально жил в ней. Это редкий случай, когда пациент с первого сеанса не закрывается, а наоборот, тянется к диалогу как к новому опыту. — Делаю паузу, давая им время прочувствовать мои слова. — Мы говорили о многом, а потом он поделился мечтой об одном дне свободы. И это было так живо и трогательно. Но знаете, что насторожило меня больше всего? — Поднимаю взгляд и смотрю им прямо в глаза. — В какой-то момент в его рассказе появился некий Чонгук. Это имя вам о чём-нибудь говорит?       Вижу, как их спокойные и усталые после дороги лица резко напрягаются, а дыхание замирает. Супруги тревожно переглядываются, и я понимаю, что мой вопрос явно застал их врасплох.       Госпожа Ким медленно берёт бокал с красным вином, пытаясь справиться с нарастающим волнением. Её пальцы дрожат так сильно, что скрыть это просто невозможно. Она делает короткий, почти судорожный глоток и вновь смотрит на мужа в такой растерянности, что мне становится неловко от заданного вопроса. Будто я разбередил что-то очень болезненное и глубоко запрятанное. Господин Ким осторожно накрывает её ладонь своей, даруя безмолвную поддержку, которая так ей необходима.       Мать Тэхёна всё же нарушает молчание дрожащим голосом:       — Что… что конкретно он о нём говорил? Это очень важно!       — Сказал, что Чонгук — друг и почти всегда с ним рядом. Но когда я осторожно спросил, как именно он попадает к нему в стерильное помещение, Тэхён растерялся, замялся, а потом вовсе замкнулся и отказался продолжать разговор.       Госпожа Ким отставляет бокал и качает головой, прикрыв рот ладонью, чтобы сдержать рвущийся наружу всхлип.       — Неужели память восстанавливается? — Её голос ломается, а в глазах блестят слёзы, готовые вот-вот сорваться и покатиться по щекам. — До этого он вообще никого из друзей не вспоминал.       — Не знаю, милая… — Господин Ким растерянно поворачивается в мою сторону. — Он действительно его видит? Расскажите подробнее.       — Тэхён просил никому об этом не говорить. Я бы не стал, но засомневался в том, что это всего лишь плод его воображения. Слишком многое в его словах и поведении выдало природу того, что мы в психотерапии называем синдромом утраты с формированием компенсаторного фантазийного объекта. По сути, это разновидность псевдогаллюцинаторного переживания, возникающего как ответ на невыносимое горе. И мне необходимо понять, так ли это, — поясняю я. — Иначе работать с ним дальше не получится.       Госпожа Ким виновато смотрит на меня и кладёт сцепленные в замок руки прямо перед собой. Судя по всему, даже ей сложно говорить об этом, но рассказать всё же придётся. Других вариантов просто нет, и я ясно дал это понять.       — Четыре года назад всё было иначе, доктор Мин… — начинает она, уставившись в одну точку на столе. — Тэхён был обычным парнем, занимался спортом, музыкой, да и вообще был душой любой компании. И дело даже не в его красоте, а в том, что наш сын всегда был живым и солнечным и транслировал миру исключительно свет и добро. Мы с мужем строили планы, как он окончит университет и вольётся в наш семейный бизнес, но, как вы понимаете, этому не суждено было сбыться. — Она делает паузу и с усилием глотает подступивший к горлу ком. Господин Ким не отводит от неё взгляда, разделяя общую боль от воспоминаний. — Чонгук действительно не вымысел. Мальчики учились на одном курсе и очень подружились. Буквально всё свободное время проводили вместе. Они с Тэхёном были так похожи, что многие даже их путали… — Женщина утирает слёзы предложенной мужем салфеткой.       — Выпей воды, дорогая. — Господин Ким заботливо протягивает ей стакан, но она мотает головой и давится рыданием.       — В тот злополучный день они отдыхали с друзьями в Сьерра-Неваде, — продолжает госпожа Ким. — Снежная лавина обрушилась так внезапно, что никто толком и среагировать не успел. Как выяснилось позднее, мальчики в это время как раз были на спуске вместе с инструктором. Спасатели выехали, как только смогли пробиться через метель и обрушенные склоны, но им удалось достать лишь Тэхёна — обессиленного и обмороженного. Он балансировал на грани жизни и смерти. Остальных нашли спустя неделю.       Обстановка в помещении излишне напряжённая. И даже прислуга куда-то попряталась, стараясь не мешать этим откровениям.       Госпожа Ким закрывает лицо ладонями, не в силах продолжать рассказ, поэтому подключается её супруг:       — Когда Тэхён очнулся, первым его вопросом был: «Где Чонгук?» Мы тянули как могли, чтобы он хоть немного восстановился, а когда всё же сообщили… Честно говоря, это до сих пор страшно вспоминать. — Глаза мужчины тоже увлажняются. — Первый приступ случился именно в тот момент. Как сказали врачи, «шок и сильнейшее переохлаждение сломали его организм».       — Как же он кричал от горя, мальчик мой… — тихо добавляет госпожа Ким. — После первого приступа мозг Тэхёна полностью стёр все события, связанные с трагедией, и много жизненных эпизодов, происходивших с ним ещё до поездки в Сьерра-Неваду. Врачи объяснили нам, что это диссоциативная амнезия и организм таким образом защищается. Стресс оказался для него слишком сильным — вынести такое он просто не мог. — Женщина всхлипывает и крепче сжимает руку мужа. — Состояние сына было очень тяжёлым долгое время. Мы были как на американских горках и не могли понять, что с ним, пока врачи не огорошили этим диагнозом, с которым, в общем-то, не живут. Но нам покоя не давала мысль, что это всё же приобретённая форма заболевания, а не врождённая, поэтому мы наняли лучших специалистов и организовали для него максимально комфортные условия, пока ищем способ лечения.       — Насколько я знаю, его не существует, — говорю я совсем тихо.       — Но всё может поменяться в любой момент, разве нет? Как делаются открытия? Раз — и нашлась волшебная формула! — Госпожа Ким грустно улыбается. — Звучит абсурдно, но тем не менее у нас нет других вариантов.       Мы ещё долго разговариваем, и чем дольше беседуем, тем больше я понимаю, что психотерапевт тут нужен не одному Тэхёну…

***

Третья сессия

      — Пальцы невесомо касаются кожи лица вместе с лучами восходящего солнца. Проводят подушечками по чуть подрагивающим ресницам, а потом скользят по скуле и далее следуют к губам. Дотрагиваются так трепетно и нежно, что мурашки по коже буквально каждый раз, когда это происходит. Мне так хорошо, что не передать словами… — Тэхён распахивает глаза и смотрит на меня с лёгкой улыбкой.       Это третья наша сессия.       Вторая прошла не сказать чтобы плохо, но не очень результативно, поэтому сейчас я максимально сосредоточен. Хочется разобраться во всём и хоть как-то помочь.       — Это было сегодня утром? — спокойно уточняю я.       — Да… — отвечает с лёгким вызовом в голосе.       — Значит, Чонгук находился с тобой всю ночь? — Я стараюсь говорить о нём так, будто он действительно существует.       — Конечно. Вы просили рассказывать обо всём происходящем, что я и делаю. — Тэхён пожимает плечами.       — Какой он? Можешь описать? Пока его здесь нет… — приходится реалистично подыгрывать.       — Самый лучший! Если бы не Чонгук, я бы точно сошёл с ума в этом заточении.       — Значит, вы не просто друзья, верно? — аккуратно ввожу следующий вопрос.       — Осуждаете? — Тэхён хмурится и смотрит на меня с большим подозрением.       — Вовсе нет. Каждый вправе сам выбирать, с кем ему быть счастливым, — отвечаю абсолютно искренне.       — Согласен. Но родители до сих пор не в курсе моих предпочтений… — с грустью признаётся он.       — Они очень тебя любят, поэтому не думаю, что с этим могли бы возникнуть проблемы.       — Полагаю, сейчас мои откровения уже не имеют никакого значения, когда я постоянно торчу здесь. И если Чонгуку удаётся оставаться незаметным, то всё замечательно.       — Какой он?       — Мы с ним чем-то похожи… — задумчиво начинает он. — Особенно здесь, в Мадриде, где азиатская внешность не сказать чтобы редкость, но всё же не так часто встречается. Для многих мы на одно лицо. Правда, глаза у него больше моих, но такие чистые и искренние, что дух захватывает. А ещё его смех с лёгкой хрипотцой, шелковистые тёмные волосы, пирсинг, татуировки… Чонгук спокойный, в отличие от меня. Мы хорошо друг друга дополняем.       — Так вы пара? — Замечаю, как вздрагивает на этом вопросе Тэхён.       — Это слишком абстрактное понятие для двух людей, считающих себя единым целым.       — Если любовь, то именно такая?       — Однозначно…       — И всё же давай вернёмся к тому, что Чонгук тебя поддерживает и всегда с тобой. Чем вы занимаетесь в свободное время?       — Тем же, что я делаю и в одиночестве… — Тэхён пожимает плечами.       — А покидать помещение незаметно получается? Ну если у него есть возможность проникнуть сюда, вдруг вы тайно выбираетесь? — Задав такой вопрос, безусловно, я рискую закончить сессию раньше времени, но всё же важно выяснить, что он об этом думает.       — Нет. К сожалению, это сразу же меня убьёт. Чонгук это прекрасно знает. — Тэхён на удивление спокоен и отвечает так, будто всё это очевидные для него вещи.       — Помнишь, мы говорили о дне свободы? И каким бы он был. Давай вернёмся к нему.       — Хорошо…       — Пиццерия на Калле-де-Толедо. Вы бы отправились туда с Чонгуком, верно? Кстати, пицца там действительно вкусная, я съездил и проверил.       — Правда? — оживляется Тэхён.       — Да-да. Очень сочная! — с улыбкой киваю я.       — Классно! Вам нужно ещё побывать в одном местечке! Это чуть дальше по той же улице, и там подают самый вкусный кофе на свете… — с энтузиазмом советует Тэхён.       — Оу-у! Спасибо за рекомендацию, я обязательно съезжу, — подхватываю я и осторожно добавляю: — Ты бывал там раньше?       Сегодня Тэхён появился передо мной в просторной клетчатой пижаме, а сейчас сидит в кресле и кутается в плед, хотя в его помещении стабильно поддерживается комфортная температура. Очевидный, но неосознанный поиск защиты.       — Это любимое кафе Чонгука. Мы частенько там бывали… — медленно произносит он, блуждая растерянным взглядом по противоположной стене.       Подмечаю в очередной раз смену настроения, особенно когда в нём закрадывается тень сомнения в реальности происходящего.       — А когда это было, не напомнишь? — Я поправляю очки и делаю пометку в блокноте.       — Я… — Тэхён хмурит брови и озадаченно прикусывает нижнюю губу, находясь в полнейшем замешательстве. — Как-то забылось всё, не знаю даже. Мама говорила, что это от лекарств.       — Ничего страшного, просто уточни в следующий раз у Чонгука, ладно? А если он захочет, пусть приходит вместе с тобой, я бы с удовольствием познакомился с ним, — стараюсь, чтобы моё предложение прозвучало максимально дружелюбно.       — Это маловероятно. Чонгук понимает, что если хоть кто-то узнает о нём, то сразу выгонит, и тогда мы больше никогда не увидимся.       — Но ты уже про него мне рассказал. Я держу всё в тайне, не волнуйся! — заверяю его я. — Вместе музыку послушаем.       — Хорошо, я спрошу у него, но ничего не обещаю. — Тэхён снова уходит за перегородку, показав, что больше беседовать сегодня не намерен.

***

Четвёртая, пятая и шестая сессии

      Четвёртая и пятая сессии проходят вполне себе спокойно. Мы много говорим именно о музыке и чувствах. И я намеренно не затрагиваю тему Чонгука, давая Тэхёну возможность всё осмыслить и довериться мне ещё больше. Он должен сам захотеть выйти на новый виток откровений. Безусловно, есть множество методик, которые могут в этом помочь, но госпожа Ким очень просила быть с ним как можно мягче и обходить острые углы.       Тот факт, что Тэхён вдруг начал упоминать Чонгука, стал для всех потрясением. Ранее ничего не намекало на его существование, а казалось, будто этого человека и вовсе никогда не было. Поэтому неожиданное имя, вырвавшееся из его рта, прозвучало как трещина в броне, которую он годами выстраивал вокруг себя.       Лечащий врач, наблюдавший за ним с самого начала, настоятельно рекомендовал не поднимать эту тему напрямую. По его словам, преждевременные разговоры могли лишь усугубить и без того нестабильное психическое состояние Тэхёна.       Друзья, сначала переполненные энтузиазмом и желанием поддержать, стали появляться всё реже. Некоторые визиты заканчивались приступами тревоги, резкой замкнутостью или полной отстранённостью со стороны Тэхёна. Он будто не узнавал их, смотрел мимо, а иногда вовсе отказывался выходить и оставался лежать на кровати в немом протесте.       Такие встречи постепенно сошли на нет, потому что стали слишком болезненными для всех.       Именно поэтому родители умолчали о том, как всё случилось на самом деле. И совершенно не ожидали, что Тэхён сам про него расскажет, да ещё и в качестве воображаемого друга.       На шестой сессии я уже с первой минуты понимаю, что мне не рады. От улыбчивого Тэхёна не осталось и следа. Напряжённое молчание и колкий взгляд не самое негативное, что меня сегодня ждёт.       Он не подходит к стеклу и не садится в кресло, как было ранее, а остаётся на противоположной стороне. Нас разделяет примерно метров десять, а динамики достаточно мощные, чтобы разговаривать даже на таком отдалении друг от друга, но я не спешу нарушать затянувшуюся тишину приветствиями. Тэхён сидит на подоконнике как нахохлившийся птенец и смотрит в окно, наблюдая за медленно плывущими по небу облаками. Он всем своим видом демонстрирует, что не настроен сегодня на беседу. Если по-хорошему, я должен сказать что-то нейтральное и уйти, оставив его на какое-то время, но не могу. Пытливо всматриваюсь в худые плечи и острые коленки, а потом задерживаю взгляд на красивом профиле, который продолжает быть неподвижным, будто высеченный из камня.       Я принёс с собой небольшой проигрыватель в переносном чемоданчике. Ставлю пластинку, купленную на Гран-Виа, и подсоединяюсь к колонке. Комната наполняется первыми аккордами. Не знаю почему, но именно сейчас мне показалось, что Elvis Presley с его Can’t Help Falling in Love может сдвинуть сегодняшний сеанс с мёртвой точки.       Тэхён всё ещё не шевелится, но прикрывает глаза, вслушиваясь в предложенную мной композицию. К такой песне мало кто может остаться равнодушным. Голос Элвиса льётся мягко, как тёплое прикосновение, и с каждым звуком воздух в комнате будто густеет, наполняясь чужими эмоциями.       Смотрю на Тэхёна и замечаю, как его ресницы слегка дрожат, а уголки губ приподнимаются, но потом снова замирают. Кажется, в этой песне он слышит что-то действительно личное. Не мешаю ему, а позволяю побыть немного с этими чувствами наедине.       — Ты сегодня не в настроении? Продолжим завтра или хочешь поговорить? — аккуратно интересуюсь я, когда наступает тишина.       — Не знаю…       — Ты в порядке? Как самочувствие?       — Нормально. Только спал хреново.       — Кошмары?       — Я всегда страдаю бессонницей, когда его нет рядом, — коротко вздыхает Тэхён.       — Ты о Чонгуке? Он куда-то отлучился? — настороженно интересуюсь я.       — Да, я попросил его поприсутствовать на сессии, но мне сказали «нет», представляете? Да он же никогда и ни в чём мне не отказывал, а тут мы даже поругались! Уму непостижимо! — возмущённо фыркает Тэхён.       — Правда? А какая причина? Чонгук переживает, что раскроется ваш секрет?       Тэхён долго не отвечает, но потом всё же сползает с подоконника и направляется к стеклу. Смотрит так пристально, что мне становится не по себе. Оставаться в сидячем положении перед ним как-то неудобно, поэтому я тоже поднимаюсь и подхожу к перегородке. Та настолько прозрачная, что создаётся ощущение, будто её и нет вовсе.       — Чем больше я о нём говорю, тем больше он от меня ускользает. Раньше такого не было…       — Но я с ним даже не знаком, ты же это понимаешь? — добавляю я на всякий случай.       — Вы тогда спросили про ту кофейню, и я задумался. Это такое странное чувство, будто до нашего разговора у меня в голове всё было выстроено определённым образом. Пусть и хаотично, но абсолютно для меня понятно, а сейчас я никак не могу вспомнить, когда же мы там были. — Тэхён кладёт ладонь на стекло и наклоняется ещё ближе. — Юнги, я же не сумасшедший? Чонгук точно был там со мной! Как и во многих других местах… Но как это возможно? Если мы… — Он отстраняется и оглядывается. — Если мы никуда не выходим.       — Давай присядем. — Я киваю на кресло, когда замечаю, как сильно он взволнован. — Какие ещё воспоминания, связанные с ним, у тебя есть?       — На самом деле их довольно много, но они какие-то разрозненные. До вашего появления это воспринималось мной как нечто естественное. А сейчас я пытаюсь вычленить те моменты, когда мы с ним где-то бывали, и понимаю, что это как будто не со мной было… — в полной растерянности шепчет Тэхён.       — Почему ты так думаешь?       — Там мы с ним совершенно другие. Вроде бы тот же Чонгук, но не совсем.       — Начни с самого яркого воспоминания.       Получается далеко не сразу, и я плавно подключаю музыку и свой голос, чтобы помочь ему погрузиться в прошлое.

***

      Тот день начался с дождя. Не с романтичного и слегка моросящего, а с холодного, настырного ливня, что барабанил по крышам университетского городка в унисон моему скверному настроению. Каждая капля, как укор за вчерашнюю бессонницу, за мысли, что крутились в голове до самого рассвета, и за нелепую ошибку утром, когда я впопыхах схватил чей-то чехол от скрипки вместо зонта.       В аудиторию я ввалился, когда презентация уже началась. Мокрая куртка тяжело повисла на плечах, капли с волос стекали за воротник, а рюкзак соскользнул на пол с предательски громким шлепком.       Преподаватель только разочарованно вздохнул, кивнул в сторону окна и бросил вполголоса:       — Там ещё есть места.       Бывают такие встречи, которые предопределены. Это как раз одна из них…       Чонгук был как диссонанс в унылой мелодии этого дерьмового утра.       Слишком яркий и очень уверенный в себе. Вместо идеальной стрижки я увидел растрёпанные, небрежно зачёсанные назад тёмные пряди, которые то и дело сексуально падали ему на лоб. Рукава рубашки были закатаны и демонстрировали множество татуировок. Волей-неволей их хотелось разглядывать, что я украдкой и делал, вместо того чтобы сесть наконец и вникнуть в чужую презентацию.       Но больше всего зацепил его взгляд — наглый, вызывающий, с хищным блеском. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь все мои попытки казаться безразличным, и это его забавляло.       — Здесь свободно? — процедил я, указывая на стул рядом.       Чонгук развалился ещё шире, демонстративно положив ногу на соседнее сиденье.       — А если нет? — Его голос звучал хрипло и с лёгкой издёвкой.       Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от внезапного возбуждения охотника, учуявшего достойную добычу.       — Тогда подвинься, принц недоделанный! — бросил я, намеренно оскалившись.       Он замер на секунду, а затем негромко рассмеялся. Но ногу со стула всё-таки убрал…       — За принца в следующий раз ответишь. Уж лучше зови меня просто Q.       — Что ещё за дебилизм? «Кью»? У тебя полное имя не помещается в голове вместе с собственным эго? — Я плюхнулся на освободившееся место, намеренно задев его плечом.       В ответ он резко повернулся ко мне и дыхнул в лицо запахом табака.       — А ты, похоже, помещаешься. Имя-то какое слащавенькое — Тэ-хё-он. — Он нарочно растянул слоги, будто пробуя на вкус. — Как у котёнка.       Я стиснул зубы, но не смог сдержать ответную ухмылку. В кармане его жилета что-то зашуршало — он достал смятый пакетик с конфетами и швырнул одну мне в лицо.       — На, Кисонька, пососи, чтобы не кусаться!       Леденец, отрикошетив от щеки, упал мне на колени. В аудитории кто-то ахнул от изумления, предполагая, что назревает конфликт. Меня это дико взбесило, но показывать эмоции я не планировал. Вместо этого медленно поднял конфету, не сводя с него взгляда, потом развернул обёртку зубами, выплюнул карамельку ему в лицо и охренел оттого, как он поймал её ртом налету.       Дерзить перехотелось, особенно когда услышал фразу:       — После пары верну.       И вернул же, засранец…       Уж не знаю, та ли это была конфета, но Кью выловил меня в безлюдном коридоре и присосался намертво.       Я даже не намекал о своей ориентации. Неужели всё настолько очевидно? Или как это вообще понимать? Хотелось взбрыкнуть просто дико, но разве ему можно сопротивляться?       Я растёкся безвольной жижей, приняв условия забавной игры с чёртовыми карамельками. Мы гоняли их изо рта в рот ещё несколько недель, прежде чем оказались в номере отеля, из которого не выходили целых двое суток.

***

Восьмая сессия

      В очередной раз захожу в помещение с новым плейлистом, стараясь не только подобрать музыку, но и поймать состояние Тэхёна — ту едва уловимую грань между его хрупкой отстранённостью и потребностью в живом, трепещущем соприкосновении с прошлым.       Сегодня начинаю с River Flows in You — мягкая, прозрачная мелодия Ярумы заполняет комнату, переливаясь лёгким серебром. Она звучит как воспоминание, ещё не ставшее болью, но уже щемящее своей нежностью.       Тэхён замирает, когда слышит первые ноты. Его тело напрягается почти незаметно — лишь лёгкая дрожь в скулах выдаёт внутреннюю бурю. Внезапно его рука сжимается, ногти впиваются в ладонь, но через мгновение пальцы расслабляются, будто подчиняясь какой-то давней мышечной памяти.       Губы Тэхёна шевелятся беззвучно, повторяя какой-то ритм.       Счёт?       Время?       — Четыре четверти… аллегро… — вдруг вырывается у него шёпотом, и он резко замолкает, будто поймал себя на чем-то запретном.       В уголках его глаз появляется странное, почти незнакомое выражение — не боль, не печаль, а что-то вроде яростного узнавания. Как если бы он внезапно вспомнил, что ненавидит эту мелодию. Или, наоборот, когда-то любил её слишком сильно.       — Знакомо? — спрашиваю негромко, когда последние ноты затихают, оставив после себя тонкую вибрацию в воздухе.       Он не отвечает. Скользит взглядом в пустой угол комнаты — туда, где, вероятно, часто видит Чонгука. И это молчание громче, чем любые произнесённые вслух слова. Будто случилось какое-то внутреннее осознание и переломный момент.       Несколько секунд Тэхён сидит неподвижно, а затем будто внезапно просыпается. Медленно встаёт, подходит к интерактивному фортепиано и опускает пальцы над клавишами. Сначала зависает, будто вспоминая, как это делается, но уже через мгновение слышатся робкие первые ноты, перерастающие в нечто более оформленное.       Я не узнаю эту композицию.       Но не двигаюсь.       Ничего не говорю.       Только внимательно слушаю.       Музыка вырывается наружу не стройной мелодией, а эмоцией, которую слишком долго держали взаперти. Она дрожит в воздухе и не укладывается в привычную гармонию — рвётся, сбивается и замирает, будто боится быть услышанной.       Я сказал бы, это напоминает некую импровизацию, похожую на вздох между всхлипами, как если бы кто-то плакал, но не вслух, а изнутри и с таким надрывом, что боль вибрирует прямо под кожей.       Она течёт не по нотной строке, а по обрывкам воспоминаний, которые ещё даже не стали словами, но уже не хотят молчать.       Есть в ней что-то сломанное, но оттого невероятно живое.       Эта мелодия вовсе не из прошлого.       Она из боли его настоящего.       Из тех дней, когда Тэхён ещё помнил, как пахнет мандаринная корка на ладонях, как щекочет губы пар от глинтвейна и как горячая рука держит его за запястье, чтобы не потерять в толпе.       Он закрывает глаза и шепчет почти беззвучно, точно повторяя слова некой рождественской песни или детской считалки, что застряла в подсознании.       — Праздничный стол… свечи…       Тэхён вновь проваливается в очередное воспоминание.

***

      Рождество в нашей семье всегда было важным событием.       За месяц до праздника в особняке начиналась настоящая предновогодняя лихорадка: дизайнеры приезжали с коробами стеклянных украшений, хрустальные гирлянды свисали с потолков, а мраморные лестницы обвивали живые еловые ветви с золотыми лентами. Шеф-повар неделями оттачивал меню, выискивая трюфели нужной зрелости и пробуя вариации на тему маринованного лосося. Мама лично проверяла столовое серебро, каждый бант на спинках стульев и, конечно же, список гостей.       Я был приучен к этому с детства — к идеальной сервировке, безупречно выглаженным скатертям и тому, как отец за час до начала торжества вызывал сомелье, чтобы выбрать подходящее вино для праздника.       Но в тот год всё было иначе.       Было чертовски сложно смириться с тем, что Чонгук будет вдали от меня, в другом городе, отмечать Рождество с семьёй.       — Приезжай к нам, — неожиданно предложил я, когда мы сидели вдвоём в его комнате в общежитии. — Родители будут рады с тобой познакомиться, — добавил совсем тихо.       Он приподнял бровь, но губы дрогнули в той самой небрежной улыбке, от которой всё моё упрямство каждый раз рассыпалось прахом.       — Уверен, что мы не спалимся перед ними?       — Придётся держать дистанцию и притвориться друзьями. Я знаю, что при необходимости ты умеешь быть пай-мальчиком!       А на следующее утро получил от него заветное сообщение:       «Кисонька, какой дресс-код для твоего бального зала?»       Честно говоря, сначала я бесился от этого прозвища, но после тех карамельных игрищ оно прилипло ко мне намертво. И если Чонгук называл меня по имени, а не вот так по-кошачьи ласково, то я дико напрягался и гадал, где же опять облажался. Его «Кью» тоже претерпело трансформацию и превратилось в обволакивающее, почти гипнотическое «Кьюти». Одного шёпота этого слова ему было достаточно, чтобы оказаться полностью в моей власти.       И всё-таки он приехал…       Чонгук стоял в холле нашего особняка и напоминал героя старой новогодней мелодрамы — весь такой из себя элегантный, немного дерзкий, но совершенно неотразимый в своём очаровании. Тёмно-синий костюм сидел на нём идеально, волосы уложены чуть аккуратнее, чем обычно, но всё равно оставались слегка взъерошенными, что очень ему шло. В руках он держал небольшую коробочку, перевязанную золотой лентой.       — Это для тебя, Кись, — сказал Чонгук, протягивая её.       — Мы же договорились, что никаких подарков!       Чувствуя неловкость от нарушенного обещания, я всё же снял крышку и ошарашенно уставился на содержимое.       На зелёном бархате лежали часы. Довольно строгие, без лишней роскоши и с простым кожаным ремешком. Никаких кричащих логотипов и дорогущих камней, а на обороте изящная гравировка: «Q ♥ U».       Это было его первое признание. Когда я уже раз триста рассыпался в словах любви, Чонгук просил его не торопить, объяснив, что хочет сделать это как-то по-особенному. Ждал подходящего момента…       Удивил и так растрогал, что пришлось срочно успокаивать: он утащил меня на веранду, пока никто не видел.       — Ну чего ты у меня такой размазня, а? — стиснув в объятиях, прошептал он. — Говорил же, нас сразу спалят!       — А нечего меня тут на слёзы выводить! — буркнул я, украдкой продолжая любоваться красивым циферблатом. — И вообще, часы дарить — это к расставанию! Вот я и расстроился!       — Ну-ну, конечно! Кись, я тебя насквозь вижу! Дашь монетку и отблагодаришь ночью моим любимым способом — большего мне и не надо!       — Уж поверь, я так расстараюсь, что ты точно спалишься со своими стонами! — пригрозил ему я.       Пока Чонгук рассказывал, как лично заработал на них репетиторством и как их делали на заказ, в дверях появилась мама.       — Вот вы где! Мы вас обыскались! — запричитала она. — О, ты, должно быть, тот самый Чонгук? Много о тебе наслышаны! — Внимание сразу переключилось на него. — Какие изящные часы. Очень элегантный выбор и отличный подарок.       Чонгук ответил ей своей самой вежливой и невинной улыбкой:       — Спасибо, госпожа Ким. У меня для вас тоже кое-что есть!       Он спохватился и вернулся в холл, после чего вручил несколько пакетов лично ей в руки.       Сказать, что мама была им очарована, — это ничего не сказать. Да иначе и быть не могло. Но так сильно хотелось поведать ей всю правду. Что вот он — мой человек, которого я безумно люблю, и неважно, какого пола!       За ужином отец задавал ему вопросы о музыке, образовании и планах. Мама слушала, то и дело одобрительно кивая, а я почти не слышал их. Наслаждался присутствием Чонгука и постоянно разглядывал его подарок на своём запястье, счастливо улыбаясь. Он был прав, когда говорил, что мы оба спалимся.       Когда любишь настолько сильно, это невозможно долго скрывать.       Несмотря на все запреты и опасения, мы оба уже тогда понимали, что значимы друг для друга куда больше, чем позволяет окружающий нас мир. Цеплялись за каждую минуту, проведённую вместе, с той наивной, но такой искренней верой, что настоящая близость способна преодолеть любые преграды.

***

Девятая сессия

      На следующую сессию приношу Hoppípolla группы Sigur Rós. В этой композиции всегда было что-то болезненно-светлое и неуловимо родственное той тоске, что носят в себе те, кто помнит слишком много. Когда вступают струнные, Тэхён сразу замирает. Он не шевелится и даже не моргает, будто каждый звук проникает в него напрямую через кожу. Лицо остаётся спокойным, почти бесстрастным, но я всё же замечаю, как взгляд становится влажным и слегка расфокусированным. А потом кончик его пальца задумчиво чертит невидимый знак бесконечности на собственной коленке.       — Мы слушали это, — выдыхает он с усилием, будто каждое слово царапает горло изнутри. — Когда катались по ночному… — Фраза обрывается, растворяясь в невыносимо хрупком молчании.       Я не задаю вопросов. Лишь мягко меняю композицию, поставив Postcards from Far Away группы Coldplay — короткую и почти невесомую пьесу, звучащую как последнее письмо, которое никогда не было отправлено, навсегда оторванное от адресата.       Тэхён резко поднимается с кресла. Двигается отрывисто и немного неловко, приближаясь к стеклу. На несколько секунд зависает на своём отражении, которое слабо дрожит в отполированной до блеска поверхности прозрачной перегородки. И ощущение, что видит там не себя, а его…       — Чонгук… — Голос звучит хрипло и надломленно. — Он всегда меня подкалывал, когда я играл это. Говорил, что у меня пальцы деревянные… — горько усмехается.       В этих словах нет обиды. Скорее светлая, отрезвляющая боль потери, слишком личная, чтобы ею делиться, но всё же довольно большая, чтобы удержать в себе.       Чем дольше Тэхён говорит о нём не в настоящем, а в прошедшем времени, тем сильнее осознаёт эту грань, где явь и вымысел переплелись в водовороте тотального одиночества.

***

Десятая сессия

      Сегодня я пришёл не с одной музыкой. Пока между нами звучат The Night We Met и Skinny Love — меланхоличные, ранимые и будто дышащие шёпотом, — я почти незаметно кладу на стол фотографию. На снимке изображена панорама горного курорта в Сьерра-Неваде. Лёгкий налёт солнца на снежных склонах, деревянные домики, выглядывающие из сугробов, и крошечные силуэты людей у самого подножия — всё это будто застыло в моменте, лишённом какого-либо времени.       Такое можно на любой рекламной брошюре увидеть.       Я никак это не комментирую, а просто слежу за его взглядом, который, безусловно, меняется с безразличного на растерянный и даже испуганный.       Всё же якорь был выбран верный.

***

      Мы так долго мечтали об этом отдыхе. Сьерра-Невада встретила нас ослепительной белизной. Солнце, отражаясь от снежных склонов, било в глаза, заставляя щуриться даже за тёмными стёклами очков. Воздух был настолько чист, что каждый вдох обжигал лёгкие, наполняя их какой-то невероятной свежестью.       Но всё началось ещё ночью.       Само собой, нам было не до сна.       В номере, где тени от пламени камина танцевали по стенам, всё внезапно замедлилось и закружило нас в вихре сумасшедших чувств. Пространство сократилось до минимума, и остались только дыхание, приглушённый смех, тёплые ладони, скользящие по спине, и едва слышные ласковые голоса.       Мы говорили негромко, потому что неосознанно боялись спугнуть хрупкость момента.       Губы Чонгука находили мои снова и снова, неторопливо, с той бережной страстью, какая бывает только у тех, кто давно знал друг друга наизусть. Всё было медленным, глубоким и наполненным особенным смыслом. Буквально каждое движение сквозило обещанием, что эти счастливые мгновения будут длиться вечно.       Шёпот признаний растворялся в темноте — несмело, откровенно, но невероятно искренне.       Чонгук лениво перебирал мои волосы, пока я лежал у него на груди, чувствуя, как ритм его сердца всецело совпадает с моим. Мы заснули только под утро, укутанные вовсе не в одеяло. Это было тепло наших тел, которые даже во сне инстинктивно прижимались друг к другу. А когда открыли глаза уже после полудня, не было ни усталости, ни тяжести — только лёгкость, предвкушение и ощущение, что впереди у нас целая жизнь.       — Ну что, Кисонька? — Его голос прозвучал излишне звонко в этой горной тишине. Чонгук повернулся ко мне, и я увидел в его улыбке всё: и детский восторг, и озорство, и ту особенную нежность, которую он так тщательно скрывал от других, даруя только мне одному. — Готов к самому безумному спуску в своей жизни?       Я, как обычно, хотел ответить что-то колкое, но в этот момент он неожиданно снял перчатку и провёл тёплыми пальцами по моей щеке. Такой простой, но ласковый жест сразу меня успокоил — страх высоты куда-то улетучился. С Чонгуком можно было ничего не бояться, потому что он буквально излучал силу и уверенность.       Спуск начался просто сказочно.       Лыжи мягко скользили по идеальному снегу, оставляя за собой ровные параллельные линии. Чонгук мчался впереди, и его восторженный смех разносился по всему склону, смешиваясь со свистом ветра.       А потом мир внезапно перевернулся.       Сначала я почувствовал низкий гул, исходящий откуда-то с вершины горы. Он буквально проникал в кости и заставлял вибрировать всё тело. Когда задрал голову, увидел, как весь склон над нами пришёл в движение. Это не было похоже на те лавины, что встречаются в фильмах. На нас стремительно неслось нечто живое, дышащее и разъярённое.       — Ки-и-ис! — Крик Чонгука пробился сквозь нарастающий рёв. Он стоял метрах в пятнадцати от меня и старался не показывать собственного страха, излучая полную решимость и собранность. — Скорее к скале! Держи руки перед лицом!       Я рванул к каменному выступу и заметил небольшое углубление. Вероятно, именно оно и спасло мне жизнь. Снег беспощадно накрывал всё вокруг. Мелкие кристаллики очень быстро сменились плотными комьями, а затем появилась сплошная белая стена.       Последнее, что помню, — его протянутую руку и осипший голос, с трудом перекрывающий грохот стихии:       — Q… love you!       Потом наступила тьма.       Не просто темнота, а ужасающий вакуум, где было полное отсутствие каких-либо звуков и света. Лёгкие сжимались в отчаянной попытке вдохнуть хоть что-то, но с каждой минутой сделать это было всё сложнее. Тело сковало паникой, грудь будто в тисках оказалась, а руки вообще не слушались и постепенно теряли чувствительность. Я пытался пошевелиться, но снег не давал сдвинуться ни на сантиметр. Лишь сердце продолжало бешено биться, как раненая, загнанная в тесную клетку птица. Этот глухой звук был такой отчаянный. Он пульсировал в ушах и являлся единственным доказательством того, что я всё ещё жив.       Лучше бы я тогда умер…       Потому что самое страшное ждало впереди, когда спасателям удалось меня откопать.       Очнулся уже в больничной палате и первым делом спросил о Чонгуке. Мне ничего не говорили, но я видел это бегающее виноватое молчание, потому что каждый знал правду, но не решался её произнести.       Лучше бы я ушёл вместе с ним.       Нет таких слов, чтобы описать ту раздирающую изнутри боль, которая меня тогда поглотила. Перед глазами вновь и вновь проносились последние секунды, а сознание подкидывало новые сценарии. А если бы я успел протянуть руку и дёрнуть его на себя? А если бы рванул не к углублению в скале, а к Чонгуку?       А если бы… если бы… если бы…       Господи, зачем дарить человеку такое счастье и любовь, чтобы потом настолько беспощадно похоронить их вместе с ним в ледяном плену?       Я просил вколоть мне что-то, чтобы заснуть и больше не просыпаться. Умолял сказать мне, что всё это неправда. Я бы принял его любым, даже полностью искалеченным. Только бы ещё хоть раз услышать его голос, коснуться тёплой кожи и поцеловать.       Эти глаза, полные любви, до сих пор со мной.       Мой Кьюти…       Почему ты меня оставил?

***

      Несмотря на весь мой профессионализм, я всё ещё остаюсь живым человеком, который продолжает чувствовать даже там, где необходимо отключить эмоции. Когда я соглашался на эту поездку, то был уверен, что справлюсь.       Но по итогу всё вышло совершенно непредсказуемым образом.       Тэхён сохраняет подозрительное спокойствие после десятой сессии, но просит персонал принести его ноутбук, от которого он вспомнил пароль, и те часы, что подарил ему Чонгук. Само собой, их предварительно обрабатывают и доставляют ему ближе к вечеру. Я сильно обеспокоен его реакцией, поэтому остаюсь молчаливым наблюдателем за прозрачной перегородкой.       — Вы брали музыку из моего плейлиста? — с грустной усмешкой интересуется он. — Какая находчивость!       — Госпожа Ким дала мне доступ к твоему Spotify. Мне показалось, что эти композиции могут послужить связующими ниточками с прошлым, которое заблокировал твой мозг.       — У меня есть папка с нашими общими фотографиями, но я боюсь её открывать. — Он зависает перед ноутбуком в полной нерешительности.       — Чонгук всё ещё приходит к тебе? Или после этих воспоминаний что-то изменилось?       — Приходит, но теперь я воспринимаю это по-другому…       — Как именно?       — Не через призму реальности. Нет смысла задавать ему вопросы, на которые я не получу ответа. Правда, сегодня всё было иначе. Я его чувствовал почти по-настоящему, как он накрыл меня своим телом и целовал… целовал… целовал. — По его щекам непроизвольно катятся слёзы. — Даже щетина слегка кололась. Так же не бывает? Либо я совсем сумасшедший. А потом мы были близки, как в ту самую ночь перед трагедией. Если я и балансировал на грани сна и яви, то это было настолько потрясающе, что мне хотелось остаться там навсегда. Но так же не может продолжаться бесконечно, верно?       — Ты не отменишь решение об эвтаназии? — обречённо констатирую то, что не стоило и произносить вслух.       Всё и так предельно ясно…       — Когда мне впервые пришла в голову эта мысль, я правда сильно сомневался. Теперь осознаю почему. Эти провалы в памяти делали меня таким опустошённым и одиноким. Когда нет ощущения, что ты был кому-то нужен и вообще кого-то любил. А сейчас всё иначе.       — Понимаю… Родители не знают про твои чувства к Чонгуку, — звучит не вопрос, а утверждение.       — Я рассказал им ещё вчера. Забавная штука — наша жизнь. В определённых обстоятельствах ты волнуешься о реакции близких на свою ориентацию, а потом всё резко меняется, и это уже не имеет никакого значения. Но мне показалось правильным и честным по отношению к ним открыться, перед тем как… — Тэхён осекается, не желая произносить это вслух.       — Ты молодец. Всё верно. Они действительно заслужили эти минуты откровений.       — Знаете, что сказал мне Чонгук в нашу последнюю ночь в Сьерра-Неваде? — Тэхён всё же откладывает ноутбук, поднимает на меня покрасневшие от слёз глаза и, чуть понизив голос, произносит: — Существует теория… Когда человек умирает, мозг продолжает функционировать ещё целых семь минут, транслируя самые светлые и яркие моменты жизни. Когда тебе есть что вспомнить — уходить не так страшно, правда? Ну чего плачешь, Кисонька? Ты уж точно заполнишь мои семь минут, можешь не сомневаться!

***

      На следующий день после прорыва, казавшегося таким значимым, всё резко обрушилось.       Приступ случился совершенно внезапно. У Тэхёна началась тяжёлая дыхательная недостаточность, нарастающая гипоксия и судороги. Всё произошло настолько быстро, что персонал, дежуривший круглосуточно в особняке, едва успел зафиксировать время. Его организм, казавшийся таким стабильным в последние дни, вдруг предательски дал сбой, будто внутренняя пружина, держащая его в этом мире, сдалась.       Группа медиков, состоявшая из специалистов в области интенсивной терапии, иммунологии и паллиативной медицины, действовала строго по утверждённому протоколу, согласованному с лечащим врачом, родителями пациента и оформленному в рамках испанского законодательства, разрешающего эвтаназию в исключительных случаях.       В ситуации с Ким Тэхёном всё было зафиксировано официально — письменно и в присутствии юридического представителя, врачей и родителей.       Всё было оформлено заранее.       Несмотря на отчаянную борьбу отца и матери, в конечном счёте они вынуждены были смириться и принять его непростой выбор.       Когда очередной приступ перешёл в терминальную фазу, врачи не стали, как прежде, запускать экстренные реанимационные мероприятия, не подключали дефибриллятор и не вводили адреналин в вену. Вместо этого был запущен протокол контролируемого ухода. Тэхёну была введена глубокая седация — медикаментозная кома, которая позволяет избежать боли и паники в последние часы жизни. Препараты подействовали довольно быстро: дыхание выровнялось, мышцы расслабились, а на лице появился почти полный покой.       Через установленное время под контролем комиссии и при личном присутствии лечащих врачей Ким Тэхён был отключён от аппаратов жизнеобеспечения — кислородной поддержки, питательной инфузии и мониторинга сердечной активности.       Смерть официально зафиксировали в 00:07.       И я точно знаю, кто заполнил его последние семь минут.

________________________________

      Эта история выложена только на Ficbook.net. Я не запрещаю скачивать файл для личной коллекции, но категорически против распространения где-либо. Если вы прочитали фанфик на другой площадке, значит, его украли и нарушили моё авторское право.       Жду вас именно на Ficbook.net.       Работу можно найти либо по названию «Семь минут», либо по имени автора — Adanais Vaterloy       Заранее благодарю. ❤