Давай поженимся

Двадцать три часа. Столько времени у них заняла дорога. Или двадцать три минуты. Или секунды. Или один бесконечно растянутый приступ галлюцинации, где ты успеваешь родиться, влюбиться, обдолбаться и умереть — всё за одно неровное, заблудившееся дыхание. Кристаллы оказались чертовски годными. Слишком годными. Матерый Рик, который в своей жизни перепробовал многое, даже трип на батарейках от пульта, погрузился в мягкие, ласковые видения, как в тёплую воду. Мир перетекал между пальцев, сгибался под горизонтом, пульсировал неоном дешёвых придорожных вывесок, превращая трассу в живую кишку, ведущую прямиком в пасть Вегаса. Неизвестно, что Беннис туда намешал или где он это достал — но Санчез давно не уходил в подобный приход: долгий, добрый, странно спокойный. Без паранойи, без клаустрофобии мысли, без желания выдрать себе глаза. Просто ровное, кайфовое состояние, в котором даже он позволял себе чуть ослабить контроль и дышать так, будто мир не собирался его убивать. Машина мчалась через полстраны, с севера на юг, — через Орегон, Калифорнию, через пустынные марсианские пейзажи, где звёзды казались ближе, чем вывески. Мир рассыпался на пиксели и собирался обратно, как глючное видео в старом VR-шлеме. Асфальт вибрировал под колёсами, превращаясь то в стекло, то в воду. Трасса тянулась в небо — чёрная, блестящая, живая, будто дышала вместе с ними. По обочинам стояли автоматы с «Доктор Пеппером», но если приглядеться, они дышали. Торговали не напитками, а снами и фразами на латыни. Кактусы визжали. Песок пел. А бензоколонки вместо ценников вывешивали диагнозы. Вывески мелькали, словно кошмары на высокой скорости: «ЖИВИ БЫСТРО — СДОХНИ ЯРКО» «ПОТОРГУЕМСЯ ЗА ДУШУ?» «ЗАПРАВКА + ПСИХОТЕРАПИЯ» Рик прыснул смехом, уткнувшись в лобовое. Смех вышел короткий, резкий, будто он сам себе поставил подножку. — Ха, блядь. Это ж реклама моей бывшей. Только адреса не хватает и пометки «вход через задний двор». Морти скосил на него взгляд — не то чтобы осуждающе, просто пытаясь понять: шутка это, угроза или флешбек. — Она, кстати, была коллективным разумом, — продолжил Рик, уже спокойнее, даже лениво. В голосе появилась мягкость, почти усталость. — Не одна женщина, а сразу миллиард. И не только женщин. И все — она. Разные. Согласные. Влюблённые. Некоторые, наверное, даже верили, что меня можно спасти. Он замолк. Секунды растянулись, мир снова завис на паузе. Свет фар плавал в воздухе, превращаясь в густой, как мед, неон. Морти моргнул, переваривая услышанное. — Типа… раздвоение личности? — осторожно спросил он. — Ну, как у тёти Линды, которая на Рождество одна, а на Пасху уже «жри мои драники, я Маргарет»? Рик заржал. Громко, безудержно, с хрипотцой. — Нет, пёс, не раздвоение. Это если ты — две личности и обе на грани. А она — как если в тебе миллион голосов, и каждый орёт, кого трахнуть первым. И ты всех любишь. И они тебя. Пока не передумают. Машина неслась дальше, разрезая пространство, где луна плавала в бензине, а тени от скал дрожали, будто живые. — И ты… любил её? — выдавил Морти, не зная, зачем. Просто хотелось, чтобы Рик говорил. Или чтобы не молчал он сам. Рик пожал плечами. Небрежно — но не легко. — Я тогда был трезвее, чем сейчас, и тупее, чем всегда. Так что да. Видимо, да. — он вытер лицо ладонью, будто стирал не пот, а лишние воспоминания. — Не бойся, — добавил уже тише, почти ласково. — Теперь я в безопасности. У меня только ты. И твои дерьмовые шутки про драники. Морти усмехнулся, неуверенно. В этой фразе было что-то новое, тёплое, опасно-человеческое. — Типа я замена? — Нет, — буркнул Рик, постукивая пальцами по рулю, — ты просто мой способ не отъехать на заправке психотерапии. Морти фыркнул, прижался лбом к стеклу. Свет фонарей тянулся лентой, превращаясь в пульсирующие сполохи. Мир за окном то таял, то плавился, то вдруг разгорался вновь. Его трип накрыл не волной — бетонной плитой. Сначала смешно подкатило тепло в груди, как от слишком сладкой газировки, потом ноги перестали понимать, где заканчиваются, а мысли внезапно разошлись в разные стороны, как испуганные голуби. Это было… много. Слишком много. Даже для него. У него дрожали пальцы — не от страха, скорее от перегруза: каждый стук мотора отдавался в них микровзрывами; воздух в салоне казался густым, как сироп; а собственное дыхание — будто кто-то крутил его на ручке громкости. Морти то тихо хихикал, то моргал слишком долго, пытаясь поймать момент, где заканчивается образ и начинается настоящая дорога. Рот стал сухим, язык казался чужим, а где-то под рёбрами медленно, лениво распускался тёплый страх вперемешку с восторгом — странная химия, которую он не мог ни признать, ни остановить. Главное — не показывать старику, что его так накрыло. Хотя, скорее всего, он уже всё понял. Он чувствовал, как музыка радио просачивается под кожу, синхронизируется с его сердцем. Колени отбивали ритм — и он был уверен, что это барабаны. А дорога — это песня. Или наоборот: песня — это он сам, и Рик просто подпевает. Кассетник ожил сам собой. Старый, хриплый, будто из другого века. Плёнка зашуршала, и посреди тишины заиграла песня — сразу с середины, как будто она и не прекращалась никогда. — Эй, Док, — перекричал гул ветра Морти, — эта музыка — это же ты! Ну, если бы ты был блюзом! — Заткнись, Маркус, — рыкнул Рик, выдирая кассету зубами. — Я если и блюз, то только тот, от которого дохнут целые ёбаные миры! — Мне кажется, я чувствую всех, кто когда-либо сидел здесь… — пробормотал Морти, проводя ладонью по обивке сиденья. Ткань будто дышала под пальцами, пульсировала. — Один из них был священник. Или байкер. Или байкер-священник с фетишем на черепа. Он молился о прощении… и давил на газ, будто ехал прямо в ад… Морти вдруг вздрогнул, глаза распахнулись — слишком широко. Страх вспыхнул в нём мгновенно, как искра в сухой траве, расползаясь горячими мурашками по спине. Кристаллы только подлили масла: каждая тревожная мысль становилась громче, толще, ощутимее, будто кто-то издевательски умножал, каждое его чувство. — О, чёрт! Док, я чувствую, как его призрак гладит меня по коленке! — испуганно завопил Морти. Он дёрнулся, поджал ноги, будто их могли укусить. Взгляд метнулся по салону — быстрый, рваный, испуганно-комичный. Ему всерьёз мерещилось, что сейчас откуда-то вырулит мотоцикл с иконами и дымом из фар, прям из темноты между сиденьями. Рик не ответил сразу — задумчиво жевал что-то. Возможно, брелок. Или старую жвачку, которую нашёл под сидением. Потом протянул руку и хлопнул Морти по бедру. — Расслабься, блядь. Это не призрак. Это я. Морти медленно повернул голову. — Б-байкер-священник? Блииин, — простонал он, обхватывая голову. Рик закурил, глядя сквозь дым. — Серьёзно, Маркус? Я могу быть кем угодно. Но если бы я начал молиться — то только о том, чтобы ты перестал нести такую херню. — А по коленке зачем? — Проверяю, не съехал ли ты с катушек. Ответ — да. Поздравляю, ты официально разговариваешь с креслом. — Оно приятное, — буркнул Морти, поглаживая подлокотник. — Оно меня понимает. — Отлично. Если оно начнёт гладить в ответ — пристрели. Рик зевнул, уставившись в дорогу. — Сосредоточься лучше на трассе, — вдруг бросил он. — Она может заговорить. Не ведись. У неё акцент, как у моей троюродной бабки-латинки. А эта старая ведьма всю жизнь меня наёбывала! — он врезал по рулю кулаком, будто тот имел личную вину. — Господи… мерзкая, лживая, извилистая сука… — прошипел он, вытирая губы. — А ведь я, блядь, только что её выдумал! Морти согнулся пополам от смеха. Смех рвался наружу судорожно, громко, до слёз. Музыка, радио, слова Рика — всё слилось в один бесконечный, пульсирующий шум. Они остановились у заправки, потому что Морти поклялся, что колонка моргнула ему азбукой Морзе: «СПАСИ МЕНЯ». Заправка оказалась настоящей. Девушка в киоске — нет. Она была голограммой из света и мармелада. Морти пытался расплатиться взглядом, а Рик тем временем украл два энергетика, сигареты и канистру бензина — под скрип резинового динозавра, который по мнению Морти, умел моргать и убивать. И они снова поехали — в ночь, в психоделическую воронку, в которую теперь были обручены по праву. Ближе к вечеру, в сопровождении света фар и усталого ветра, они замолчали. Не потому что выдохлись — просто стало лень говорить. Слова казались лишними, как инструкция на презервативе: уже понятно, что делаешь, и слишком поздно останавливаться. Рик вёл, не отрывая взгляда от дороги, пытался вычитать между полосами разметки какое-то объяснение всему дерьму, что вертелось у него в голове. Морти сидел, свесив голову в окно, ловя лицом холод и пустоту. Ночь липла к коже. Он вдыхал её, будто можно было напиться тишиной и жизнь станет легче. — Это всё реально? — хрипло спросил он, не глядя. Рик не ответил сразу. Только чуть сильнее надавил на газ. Фары выхватили из темноты пыльный дорожный щит: «Вегас — 190 миль». — Нет, — сказал он наконец. — Но ты будешь вспоминать это как лучшее, что с тобой случалось. И Морти — почему-то — поверил. Не головой. Не сердцем. Где-то глубже, в той части, где обычно живёт страх. Вегас не возник — он проступил. Сначала как лёгкое свечение на горизонте, мутное и жёлтое, как след от фонаря в пыли. Потом стал чётче, наглее. Лента огней сгущалась, пока не превратилась в стену света, мельтешащую рекламой, стеклом и похмельным глянцем. Появились пальмы. Потом здания: яркие, безвкусные, словно игрушечные декорации, собранные по заказу сумасшедшего с безлимитной картой. Неон вспыхивал по обе стороны. Лавки с сувенирами, открытые круглосуточно. Вывески обещали счастье, секс и шанс на миллион. Окна казино подсвечивались изнутри, как аквариумы: хищники и те, кто ещё не понял, что их глотают. Толпы туристов шныряли по тротуарам — кто в шлёпанцах, кто в костюмах, кто с блёстками в волосах. Один мужик тащил на поводке ламу. Другой продавал ледяную воду из тележки, обклеенной флагами всех стран одновременно. — Мы… приехали? — Морти приподнялся, уставившись на этот хаос с видом человека, который не до конца уверен, что ещё бодрствует. — Ну да, — Рик хлопнул по рулю. — Добро пожаловать в ад. Они проехали мимо уличной свадьбы у фонтана. Жених был в пижаме. Невеста — в бикини и фате. Кто-то играл на гитаре «Can’t Help Falling in Love» и делал это искренне. На перекрёстке стоял человек в костюме Элвиса — и он далеко не последний за ночь. Морти катился со смеху. Рик — нет. Он просто затормозил у вывески: «24/7 WEDDINGS. Свадьба под Элвиса. Без документов — без проблем.» — Выходи, жених. Хотел романтики — получи. Живи. Блюй. Женись. Погнали, распишемся, пока меня не отпустило. А потом набубенимся по самые бубенцы, малыш! — Рик говорил будто мантру, и в этой мантре была его наглая нежность. Внутри пахло освежителем «Клубничный шторм» и чьими-то слезами. Кондиционер гудел, как старый холодильник. В углу дребезжал автомат с газировкой надписью: «Pepsi или пиздец — выбирай сам». Ковёр был с узором из роз и окурков — роз было меньше. На стенах — потускневшие снимки счастливых пар: клоун и русалка, двое в противогазах, мужчина в костюме хот-дога и женщина, явно в бегах. Все улыбались. Никто не был трезв. Гарнитура у Элвиса держалась на честном слове, как собственно, и он сам. Потёкший грим плавился в складках. Белый костюм отдавал желтизной и потерял большую часть золотистых пайеток. На шее болталось на последней тоненькой нитке потрепанное гавайское ожерелье. Под искусственной челкой мелькнула татуировка «Jessica 4ever». Он сидел за пластиковым алтарём, пьяный и величественный, как бог поломанного сна. Рик держал Морти за плечи, как будто это не свадьба, а сделка с дьяволом. Или наоборот — наконец-то что-то, что стоило закрепить двумя руками. — Как тебя записать? — хрипло спросил он. — Сахарный Принц. А тебя? — Морти улыбнулся, голос дрожал, но в нём уже было больше решимости, чем раньше. — Доктор Разрушитель, — ответил Рик. — Звучим как латиноамериканская пара киллеров. — Нет. Звучим как проклятье на двух ногах. — Я тебя проклинаю, Док. — Я тебя обожаю, Сахарный. Элвис протянул два пластиковых кольца, точно вручал медали за выносливость в психиатрической экспедиции. — Повторите за мной, — сипло сказал он, расправляя пиджак с блёстками: — «Я обещаю уничтожать твою жизнь с любовью и страстью». — Обещаю, — сказал Рик. В его глазах — войны, ошибки и тысячи потерянных вселенных. И чёткое «плевать» на всех, кроме того, кто перед ним. — Обещаю, — выдохнул Морти. В голосе прозвучало не просьба и не страх, а выбор. Кольца — на пальцах. Одному размер в размер. Второму — на ту же фалангу, что кольцо от баночной пепси. Поцелуй — короткий, но сильный. Щелчок камеры — глухой, как выстрел. Снимок тут же выехал из автомата, пахнув химией и чем-то знакомым — может, началом. В книге, размазанным почерком и сердечком вместо точки над «i»: «Сахарный Принц — Доктор Разрушитель. Брак заключён. 04:20 ночи.»