Отражение

Первый раз Инхо увидел его спустя неделю, как сгорел проклятый остров и всё, что он хотел там оставить. В основном, свои непонятные, необъяснимые, ломкие, звонкие чувства. Он видел его в отражении высокого зеркала в своей огромной и пустой квартире на самом верху богатой высотки, где жильё может себе позволить лишь один несчастный процент населения Кореи. Зеркало будто было не просто плоской поверхностью, а отдельным, дальним миром, куда он мог упасть, как Алиса в Зазеркалье, и убежать за кроликом с кровавой нашивкой 456 на груди. Инхо чувствовал, как леденело его сердце, когда он прикасался к тому месту, где чёткое отражение из его кошмаров не отвечало. Кихун лишь смотрел на него — пустым взглядом, не выражая эмоции, лишь наблюдал, наслаждаясь тем, как Хван всё никак не мог до него дотянуться, пока его отражение длинными пальцами трогало его шею, и Инхо мог заверить самого себя, что он ощущал липкий холод прикосновений к выступающей жилке, но никого рядом, когда он отходил от блестящего, зазывающего его зеркала, не было. Он прислонял ладонь раз за разом к тому месту, где была бледная, незримая ладонь Кихуна, хотел переплести с ним пальцы, но ощущал только мерзкий, сковывающий его изнутри, режущий ножами холод. Ему казалось, что порой отражение Кихуна ухмылялось, издеваясь над ним, насмехаясь, как будто говоря: «Ты проиграл». Инхо знал это. Он действительно проиграл уже в тот момент, когда понял, что Кихун не будет использовать кинжал, который он собственноручно вложил в его уже тогда бледные-бледные ладони с пальцами, которые сейчас в зеркале смыкаются вокруг шеи Инхо. Когда-то так то во снах невесомой бабочкой, порхающей в его сознании, то в кошмарах, истекающей кровью, с пустыми глазами и тоже с выражением насмешки к нему так приходила жена. Она молчала, стояла поодаль, подходила к нему, когда он глядел в зеркало на свои чёрные мешки под глазами от бессонницы, тоже трогала его у шеи, и Инхо чувствовал, как задыхается. Призрак жены исчез на какое-то время, заменившись отражением мужчины, менявшим свои образы каждый день. Инхо видел его с длинными волосами в его кепке до игр, видел его улыбающимся в свой первый день игр, видел его с кровью на руках его друга, видел его красноволосым и в костюме, спешащим на самолёт, но возвращающимся обратно после разговора с ним, видел его с короткой стрижкой, тоже с бессонницей и стреляющим ему в висок, видел его опять в костюме игрока, держащим его за руку и так смотрящим ему в глаза, как будто в какой-то момент Инхо был самым дорогим для него на свете. И Инхо, забыв, кто он есть на самом деле, хотел спрыгнуть в пучину этих глаз, которые верили ему когда-то, глаз, которые не знали ничего о нём, как об Хване Инхо. Инхо видел его, оберегающего ребёнка, как зеницу ока, видел его в тот момент, когда он кинулся вниз, видел распластавшегося на земле, в луже собственной крови. Все эти образы калейдоскопом смешивались, рябили перед его глазами, застилали взгляд так, что глаза чесались, будто туда постоянно что-то попадало. Бессонница и кошмары не были для него чем-то новым, они были с ним всегда, как он вернулся со своих первых игр, но он научился их контролировать, заглушать таблетками, работой и полным безразличием к жизни. Сейчас Инхо даже не стал ничего делать - таблетки он не пил, рекомендации врача он тоже не соблюдал. Он пытался убедить себя, что ему просто уже на это все наплевать, но больное воображение только твердило одно, и бывший ведущий понимал, что эта единственная истина — он просто сам хотел, жаждал, желал видеть его хотя бы так, хотя бы только один призрачный образ, но этот образ был рядом, пытался его душить так, что Инхо просыпался в поту, с мигренью, его трясло, тело теряло контроль, но и он сам отпустил весь контроль, которого он придерживался столько лет подряд на ежедневной основе. То, что он испытывал к жене в течение всего времени их отношений, её болезни и смерти, было объяснимым для Инхо, он мог облечь эти чувства в слова, понятные для общества. То, что заставлял его чувствовать Кихун с того момента, когда он его приметил, стало для него нечто новым, пробудившим его от затяжного сна, в котором он жил после смерти жены. Кихун словно был лакмусовой бумажкой, которая меняла его монохромный мир на что-то, имеющее краски, цвета, блеск. То, что он испытывал к Кихуну, становилось для него понятным постепенно, он мог себе в этом даже признаться, но Инхо хотелось оставить эту тайну, которую ему было даже некому говорить, внутри себя все равно. Наверное, поэтому Кихун, чье отражение, чей призрачный образ преследовал его по дому, на улице и в любом месте, где он находился, становился всё отчётливее, ощутимее, зримее. Таким, что Инхо мнилось, что он чувствовал его посиневшую кожу под своими пальцами, когда пытался к нему отчаянно прикоснуться. Инхо чётко осознавал, что медленно, но верно скатывается вниз в своё безумие, отчаяние, в объятия своих низменных человеческих чувств, которые он отрицал, считал мусором, вредоносным сорняком, опухолью на его выточенном мрамором образе ведущего. Всё то, что он решил изничтожить, вырезать в ту ночь, когда Иль Нам вложил ему в руки кинжал, как он это предложил это Кихуну, как будто вернулось с удвоенной силой, накатилось, начало бешено произрастать в нём. Ничем лучше всех тех игроков, чьим линчевателем, вершителем судеб служил, он не был. Кихун это сказал ему, но не словами, а всеми своими действиями и их последствиями. Ведь он такая же пешка, только на уровень выше, тоже лишь винтик в этой вечной системе, которая перезагружается после каждого сбоя, как обновление ПО на компьютере. И сам он стал тем самым устаревшим ПО, негодным, сломанным, без возможности починки. В какой-то момент, когда он, будто выйдя из транса, нашёл себя напротив зеркала в ванной, губами касающегося отражения впереди, исчезающего сразу же, как только он решает отвернуться. Инхо своими влажными от прерывистого дыхания губами искал чужие губы рядом, пытался их взять в свои, но только холодная плоскость давила ему на губы. Кихун из зазеркалья как будто бы даже ему хотел податься навстречу, поцеловать его в ответ, но он растворялся каплями по стеклу, стоило Инхо моргнуть. Он мелко дрожал, ранее непоколебимый, машина, а не человек; робот, а не живое существо, - сейчас он сгорбился над ванной, потому что его тошнило и трясло, он спиной, позвоночником ощущал, что Кихун был рядом. — Ён Иль, — повторял бесцветный, безэмоциональный голос, как мантру, как молитву, изводя Инхо до изнеможения. Ведь Кихун даже и не узнал его настоящего имени - он запомнил его Ён Илем, с которым успел подружиться за пару дней, на которого он смотрел своим тёплым и добрым взглядом, даря Инхо свои самые честные и искренние улыбки, запомнил его тем, кто его предал, запомнил тем, кто хотел его подтолкнуть к пропасти и сломать его до конца. Но это была другая пропасть - не та, с которой Сон спрыгнул, а пропасть того бесконечного кошмара, в который Инхо себя затянул, когда той ночью вырезал толпу людей. — Ён Иль, — звал Кихун с каждым днём всё настойчивее, ощутимее, издеваясь над ним. В голове Инхо это фальшивое имя, сказанное Кихуном, отзывалось набатом, било ему по вискам, стреляло так, что голова раскалывалась напополам. Инхо решил переехать из шумного Сеула в свой загородный пентхаус, огороженный непроходимым лесом и длинным озером. Там ему дышалось легче. По крайней мере, так было раньше, когда он только начал сюда ездить. Временами он приглашал сюда прислугу, но чаще всего он оставался во всём этом огромном доме один. Тут пахло хвоей и морозной свежестью, словно тут всегда была промозглая зима, в которой он мог спрятаться после очередных игр. Да, смерти игроков были лишь бельмом на глазу, которое он стирал, зайдя в душ и тут же забыв. Но всё же игры истощали его, поэтому он не был удивлён тому, как быстро сгорел болевший Иль Нам. Наверное, он тоже хотел так сгореть - мгновенно, как подожжённая спичка, как тело Кихуна на острове, которое он даже не забрал. Хван не мог смотреть на этого ребёнка от игрока 222, которого Кихун стремился уберечь, позабыв даже о собственной дочери в Америке. Он смотрел на эту беззащитную девочку и почему-то видел в её глазах тоже отражение Кихуна, осуждающего его взглядом, словно он запрещал ему как-либо прикасаться к ребёнку. Инхо нашёл людей, которые могли о нём позаботиться. Нет, он бы не убил его, помня о жертве Кихуна, но он не был уверен, что однажды бы его руки случайно не потянулись к тонкой шейке младенца. Если такая была последняя воля Кихуна, он её исполнит. Почему? Должен ли он? Нет. Но что-то держало его стальным стержнем, возможно, призрачный образ Кихуна, следующий за ним по пятам, хватающий его за руки, целующий его липким воздухом в щёку. Он смог только заставить себя съездить в Америку, чтобы отдать вещи Кихуна его дочери. Он не помнил, как он себя собрал, как улетел, он лишь глядел на эту коробку в своих руках, заглядывал внутрь и пробегался пальцами по костюму, будто даже чувствуя кожей тепло Кихуна, словно тот только что снял этот костюм с нашивкой 456. Он помнил, как в тумане, как стоял перед дверью и чувствовал спиной рядом Кихуна, тоже ожидавшего увидеть дочь. Глаза Каён были его глазами настолько, что Инхо ощутил, как в нём надломилась его последняя капля рассудка, которая разлилась в нём, как бушующее море, и он уже стал видеть Кихуна рядом с ней. Он быстро, как мог, отдал ей вещи и исчез, не вынося отягощающего сходства отца и дочери. Он спал всё меньше и очень непонятно: по 2, по 5, по 12 часов в день. Он был достаточно далеко от тех, кто мог ему предъявить за то, какими игры под его руководством стали неуспешными, что випы были расстроены внезапной эвакуацией, что их не устроил ход Кихуна. В общем-то, ему было уже всё равно, если кто-то захочет его прикончить, скорее всего, Инхо даже поблагодарит этого человека. Дни перестали для него существовать, слившись в один единый поток времени - тягучий, нервный, тяжёлый, гнетущий, давящий на его плечи, как огромная ноша, которая не давала ему дышать. Он уже перестал думать о том, что призрак Кихуна уйдёт, нет, он страстно жаждал, собрав всю свою оставшуюся волю, чтобы он не уходил. Исступленно, болезненно, красными глазами без капли сна он любовался тем, как призрак Кихуна ложился рядом с ним в кровать, гладил по щеке и собирал подушечками пальцев его холодные слёзы, которые он даже не замечал. Стоило Инхо протянуть руку вперёд, чтобы потрогать его в ответ, как эта эфемерная материя резко исчезала, как лопнувший пузырь, оставляя Инхо таким — жалким, ненасытным, с бурлящей кровью в висках, которая колоколом отдавалась в голове. Если в кошмарах Инхо пытался его спасти и остановить игру в тот момент, когда Кихун собирался сброситься, пытался нажать на кнопку, чтобы его победа засчиталась, пытался перестрелять випов — и всё это одним тягучим маревом колыхалось перед его глазами, застилая взгляд, то днём Кихун стал мерещиться ему всё более счастливым. Как будто он не знал предательства Инхо, как будто бы он не пошёл на вторые игры, как будто бы он ещё не растерял свой тёплый огонёк и детскую наивность в душе. — Ён Иль, как жаль, что мы не выпили соджу вместе, — вкрадчиво прошелестел Кихун у самого его уха, обнимая его со спины в отражении. — Мы можем, — отвечал затравленным голосом Инхо, и уголки его губ поднимались в неестественной, страшной улыбке. — Разве можем, Ён Иль? — Кихун настойчиво отказывался называть его реальным именем, сколько бы Инхо не просил, не уговаривал этот призрачный образ хотя бы раз его назвать не Ён Илем. Это была его пытка и наказание. Его вещий сон. — Можем, дорогой Кихун, — Инхо смотрел на своё исхудавшее тело, потерявшее все мышцы, на впадины, на очертания костей, на яркие вены, проглядывающие горящими линиями на белой коже. Инхо удушающим морозом ощущал, как прозрачные пальцы Кихуна давят на его кости, как они проходят сквозь его тело, сдавливают лёгкие, давят на затравленно бьющееся сердце, которое он хотел вырвать из него, вырезать, как это делали солдаты в розовых костюмах с полуживыми игроками, продавая их потом на органы. — Как же мы можем это сделать, Ён Иль? — липкие губы Кихуна целовали Инхо так, как он этого всегда хотел, когда смотрел на него на вторых играх. Когда украдкой за ним наблюдал, когда стоял рядом, когда ловил его улыбку, это было единственным, что он не мог удержать в себе, в своём стойком образе двуличного ведущего. Инхо не хотел оборачиваться, он бы вечно сидел у зеркала и наблюдал за тем, как его обнимает Кихун в отражении. — Я решу это, мой дорогой Кихун, — благоговейно и даже с нежностью прошептал Инхо, гладя призрачные руки, которые обвились вокруг него удушающей его лозой. Инхо любил стоять подолгу на балконе, выкуривая чуть ли не пачку сигарет за раз. У него не было зависимости, у него не было желания курить, но порой ему как будто это нужно было. Хван терял счёт времени. Сколько прошло с того момента, как он заглянул в его мёртвые глаза в последний раз? Месяц? Два? Полгода? В этом уединённом от цивилизации месте дни и жизнь текли совершенно по-другому, и его устраивал этот его укромный безумный мир, где он привык общаться только с призраком, которого придумало его болезненное сознание. Кихун был рядом — леденящим ветром, запахом ели, закатными лучами - он обвивал Инхо, и тот чувствовал его присутствие всё чётче, все зримее, он мог поклясться, что слышал его биение сердца. Глухое, медленное, но даже вроде бы живое. Он не помнил, когда в последний раз нормально спал, потому что днём ему хотелось видеть Кихуна больше, так он хотя бы не умирал раз за разом, как в его кошмаре. Кихун взял его за руку и потянул на крышу — в коттедже была винтовая лестница на облагороженную крышу с небольшой аллеей. Инхо смиренно шёл за ним, он моргал и понимал, что он никого не держал на самом деле, что он сам протянул руку вперёд и поднимался всё выше. Поэтому он старался как можно меньше моргать, чтобы не терять связь со своей параллельной реальностью. Вид с крыши открывался завораживающий — бесконечный зелёный лес, кроваво-красный закат с розовыми прожилками, как та сама лужа крови под лежащим Кихуном из его кошмаров. Он не верил этому, но Кихун словно бы одним мгновением избавился от кровавого следа на своей рубашке, он выглядел чистым, как будто он только что проснулся — отдохнувший, выспавшийся и счастливый. Инхо был рад сходить с ума именно так, когда руки Кихуна стали все более ощутимыми, они держали его крепко и вели всё ближе к краю крыши. — Давай вместе выпьем соджу, Инхо, — Сон улыбнулся, и в его глазах плескалось даже какое-то подобие отзывчивости к Инхо. Это был первый раз, когда его воображаемый Кихун из кошмаров, из его сердца, его последний остаток того прежнего игрока 456, его единственный победитель назвал его по имени. «Хотя бы так», — думал Инхо. Инхо ощущал, как его обдувал ветер. В этот раз он был на удивление тёплым. До края был один шаг. — Конечно, мой дорогой Сон Кихун. Инхо чувствовал горячие пальцы Кихуна в своих. Игрок 456 потянул его за собой в свою последнюю игру. Он шагнул за ним за предел крыши, и последний раз подумал, почувствует ли он сейчас то, что ощутил Кихун, когда падал с обрыва. Свободу? Инхо не любил игры, но та игра, в которую он играл с Кихуном, была действительно его любимой. Та игра, где он ему всегда проигрывал.