Послушание

Маленький Россия старался быть во всем правильным, слушаться отца и стремился обрести статус "хорошего мальчика". А для этого требовалось беспрекословное подчинение. И кому? Бездушному тирану, убившему собственного отца и до ужаса фанатичного в своих идеях, а особенно на идеологии, в которой вместо равенства, была боль, жестокость и дискриминация всех "не таких" СССР пользовался наивностью старшего сына, это даже было по-своему мило. Такой характер наследника лишь убеждал и успокаивал коммуниста, что тот не решит устроить какое-то восстание и не пойдёт против отца, как сделал когда-то сам Союз. - Ну что, РСФСР? Как у тебя прошел сегодня день? Может что-то новенькое? - такое дружелюбие со стороны мужчины было лишь видимостью доброты. На самом деле он преследовал совершенно иные цели. - Зайди ко мне, пожалуйста, поговорим. - Хорошо, отец, - РСФСР всегда был готов его слушаться, любая просьба, даже не приказ, ребенок был готов сделать все. Когда-нибудь ему аукнется такое легкомыслие и наивность.

В комнате СССР

Союз сидел на продавленном диване у стены, погружённый в полумрак комнаты. Единственная свеча на низком столике трещала, бросая неуверенные блики на его усталое лицо. В руке — сигарета, дым которой лениво поднимался к закопченному потолку, смешиваясь с застоявшейся духотой и терпким запахом табака. За окном осенний ветер с силой бил в рамы, и каждый порыв приносил в комнату резкий, сырой сквозняк, от которого по спине пробегал холодок. В дверь робко постучались, со скрипом приоткрывая ее. - Я пришел, - кратко и послушно сказал РСФСР. - Молодец, входи, - Союз потушил сигарету и ждал, когда сын наконец зайдет. Увидев похлопывания по кровати, подросток понял, что от него хотят, и сел рядом со своим отцом. Пружины противно заскрипели под весом гостя. - Как ты у меня уже вырос, прям парень глаз не оторвать, - похлопывая по плечу, хвалил того Союз, а РСФСР лишь засмущался от такого внезапного внимания и любви в свою сторону. И все же. Это было лишь притворство, простая показуха, чтобы выглядеть "заботливым". Россия знал, зачем он здесь и что ему нужно делать. Откинувшись на спинку дивана, Союз тяжело вздохнул. - Твой папа так сегодня вымотался на работе, ты не представляешь, - артистичности было не занимать, возможно, доля правды и была в словах СССР, но не настолько трагично, как преподносил это мужчина. - Ты же хороший у меня маленький? Любишь своего папочку? - начал клонить в свою сторону коммунист, в душе уже ехидно похихикивая от своих планов. Ветер противно выл за окном, а ветки продолжали выстукивать какую-то свою мелодию. - Конечно! Что случилось? Как тебе помочь? - еще одной своеобразной чертой России была суетливость. Хотя еще и безропотная забота о близких, но особенно проявлялась такая вот суета в поведении, а Союза это лишь забавляло. Если, конечно, он не приходил в плохом настроении, там все было гораздо хуже. - Тише-тише, я бы хотел только попросить помочь мне. Я уверен, что тебе это точно под силу, - все актеры аплодируют стоя, такую качественную драматургию еще попробуй найти, но СССР мог. - Я думаю, ты уже понимаешь, что от тебя требуется. Раздевайся, а дальше папочка все сделает сам. В комнате повисла вязкая апатия и ощущение безысходности — будто время застыло вместе с Россией, и всё вокруг пропитано тягучим ожиданием и отвращением к собственной беспомощности. Только треск свечи и приглушённый вой ветра за окном нарушали эту гнетущую тишину. Россия никогда не мог смириться с такими походами к своему отцу, и, к сожалению, они были довольно частыми. Это всегда так смущало, но он толком даже объяснить себе не мог причину таких чувств и эмоций. Оставалось только слушаться. Подросток начал медленно снимать с себя одежду, избавляясь постепенно от низа с верхом, а вместе с ними и пионерского галстука. - Пап... - опустив голову, подросток встал перед своим отцом, пытаясь как-то его отговорить. Было слишком сложно, мальчик даже не смог себя заставить до конца раздеться. СССР, видя своего полунагого сына, что так послушно встал перед ним, опустив удрученно голову, только сильнее возбудился. Но он не хотел делать из процесса какое-то насилие, парень должен был сам решиться, так сказать добровольно-принудительно. - Ну что же ты так? Все же хорошо, осталась только рубашка с нижним бельем, - начал уговаривать Союз своего сына, - Хочешь, я помогу тебе? - решил вдруг предложить свою помощь коммунист. Все эмоции парня были видны на лице. Его можно было читать как открытую книгу - он смущается и наверняка сейчас предложит самостоятельно избавиться от остатков одежды. Ожидания оправдались и РСФСР продолжил снимать с себя советскую форму. По завершению, Союз подозвал сына к себе, приглашая сесть на свои колени. Садиться на грязные потертые брюки не хотелось, особенно, если понимать, как будет натирать оголенным участкам тела. Но делать было нечего, и подойдя ближе к коммунисту, Россия аккуратно сел тому на указанное место. - Какой ты у меня молодец, - улыбнулся мужчина - Ты все знаешь, продолжай, - после чего СССР погладил голое тело своего сына, очертив уже виднеющиеся мышцы на грудной клетке и животе. - Да, - покорно ответил РСФСР, потянувшись к брюкам своего отца. Аккуратно расстегнув ширинку, парень достал член, что уже во всю был твердым, с явно проступающими венами. Россия сглотнул, было слишком нервозно, а эти противоречивые чувства, в которых преобладало пренебрежение, путали его еще больше. - Ну чего ты медлишь? - нервы и терпение Союза уже начинали сдавать, поэтому он торопил приступать к активным действиям. Парень аккуратно обхватил обеими руками половой орган, постепенно двигая вверх-вниз. Решив все же помочь сыну, СССР обхватил их члены большой рукой, также продолжая надрачивать, но уже обоим. Из-за бушевавших гормонов в подростковом теле, Россия сразу же отреагировал на действия коммуниста протяжным мычанием. Все таки парню было слишком неловко от того, что происходило в его теле, и он старался сдерживать хотя бы стоны. Союзу же такое умышленное сокрытие не понравилось, что он прямо и заявил парню. - Не сдерживать себя, я же вижу, что тебе тоже нравится, - обхватив свободной рукой лицо РСФСР, коммунист посмотрел тому в глаза, затем мягко чмокнул его в губы. Союз чувствовал, как под его ладонью, словно тисками сжимающей их возбужденные члены, пульсирует чужой жар. Движение его руки было методичным, властным – не удовольствие, а демонстрация контроля. Хотя и удовольствие тоже. Трение было влажным, грубым, ритм задавал он один. Россия, сидевший на его коленях больше как манекен, застывший в ожидании приказа, лишь напряженно дышал. Его тело было послушным, но скованным, лишенным отклика, кроме физиологического. Запах пота, возбуждения и напряжения витал в воздухе. - Не двигайся, – приказал коммунист холодно, прямо ему на ухо. Больше можно было не ожидать мягкости и снисходительности к нему, но Россия старался принять, пережить этот кошмар, а потом забыть все, что творится в этом ужасающем доме. Да и можно ли его назвать домом? – Правильно, терпи, - его свободная рука, лежавшая на бедре России как гиря, резко скользнула вниз, к внутренней поверхности бедра. Пальцы впились в чувствительную кожу, не лаская, а проверяя границы послушания, оставляя красные полосы. Парень вздрогнул, но не отстранился, лишь стиснул зубы. Союз не тратил времени на прелюдии. Его пальцы, грубые и требовательные, прошлись по внутренней стороне бедер России, мимо яичек, прямо к сжимающемуся отверстию. Он инстинктивно попытался сжаться, но коммунист тут же вцепился ему в бедро, ногти впились в кожу. - Я сказал: не двигайся, – голос Союза был ледяным, как сталь. – Расслабь. противно прекрати хватит перестань Он почувствовал, как мышцы под его пальцами дрожат от усилия подчиниться. Расслабления не было – было вынужденное принятие. Мужчина не стал ждать. Его смазанный в слюне палец с силой надавил на тугой вход. РСФСР вскрикнул – коротко, сдавленно, от боли и шока. Он никогда не привыкнет к такому, а если и сделает это, то предаст самого себя. - Тише, – отрезал Союз, продолжая давить. – Дыши и терпи. Круговых движений не было. Было прямое, грубое давление. Палец, преодолевая сильное сопротивление, втискивался внутрь. Парень кряхтел, его тело выгибалось дугой, руки вцепились в плечи Союза не для близости, а чтобы удержаться от борьбы. Коммунист чувствовал, как тело трясется, слышал его прерывистое, почти рыдающее дыхание. Ему было все равно. Его палец, а затем и второй, входили с трудом, растягивая, причиняя боль. Он двигал ими внутри не для какого-то удовольствия для своего сына, а чтобы подготовить путь для себя, ощущая плотность и жар, игнорируя любое напряжение. Когда сопротивление ослабло ровно настолько, чтобы его устроило, Союз выдернул пальцы. Россия ахнул от неожиданности и облегчения, которое длилось лишь мгновение. Мужчина одной рукой грубо развел ягодицы РСФСР, другой направил свой твердый, как камень, член к растянутому, покрасневшему входу. Предупреждения не было. Как и всегда. Он вогнал себя одним мощным, резким толчком. Парень взвыл – дикий, раздирающий звук боли. Его тело сжалось в спазме, ногти впились Союзу в спину. Коммунист замер внутри, чувствуя, как невероятно тугая, дрожащая плоть обхватывает его. Не удовольствие от соединения, а удовлетворение от преодоленного сопротивления, от абсолютного подчинения. И все же, что ему также нравилось в своем наследнике, так это то, что сколько бы он его не втрахивал в этот скрипучий диван, Россия оставался девственно узким, будто его тело всегда возвращалась в исходную позицию. И это безумно возбуждало. Затем он начал двигаться. Толчки были глубокими, резкими, без ритма, кроме его собственной потребности. Союз не собирался жалеть его, потому что знал, все он выдержит, это ведь сын самого СССР. Каждое вхождение заставляло Россию стонать, каждый толчок вырывал всхлип. Мужчина держал его за бедра, пальцы впивались в плоть, контролируя каждое движение, не давая отстраниться ни на миллиметр. Ему нужно было довести до конца, завершить этот акт подчинения. Ощущения для Союза были больше физическими, так он любил справляться со стрессом. Но не было в этом никакой эмоциональной связи, только власть и разрядка. РСФСР под ним был объектом, игрушкой, которую нужно было всегда держать в узде. Его стоны, его боль, его вымученное возбуждение – все это было лишь доказательством полного контроля и власти коммуниста. Союз почувствовал приближение пика. Он ускорил толчки, став еще жестче, глубже, мужчина буквально вдалбливал его. Россия, доведенный до предела болью и насильственной стимуляцией, кончил первым – судорожно, беззвучно, его семя брызнуло на живот мужчины. Это не было удовольствием; это был физиологический срыв. Вид этого, ощущение судорожного сжатия внутри, подтолкнули Союза. Сдавленным рыком он вогнал себя в Россию в последнем, максимально глубоком толчке, выплескиваясь внутрь. Чувство обладания, заполнения стало кульминацией. Он замер на секунду, тяжело дыша, ощущая последние пульсации внутри и дрожь тела под собой. Затем, без промедления, он выскользнул. Сперма медленно начала стекать с бедер России. Он рухнул вперед, едва удержавшись на коленях Союза, его спина вздрагивала от сдержанных рыданий. Это снова с ним произошло. Опять. Коммунист отстранился. Он встал, его член, уже мягкий, был влажным и липким. Мужчина равнодушно посмотрел на своего старшего сына, согнувшегося, дрожащего, с красными отметинами от пальцев на бедрах и спине. Никакого желания обнять, успокоить, приласкать. Подчинение достигнуто. - Одевайся, – сказал Союз без интонации, отворачиваясь и направляясь к стулу чтобы натянуть штаны. – И выйди. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием парня. В комнате пахло разве что пылью и разряженным напряжением. Не было тепла, не было близости. Было только послевкусие власти и унизительного подчинения. Союз одевался, не глядя на использованное тело, которое медленно, с видимым усилием, начало выполнять волю своего отца. противно