Я имею право

      Руслан всегда казался Коле смесью чего-то бесстрашного, безумного и нахального, причем что до, что после начала их отношений. Енисейский никогда не боялся высказать свое мнение или показать пренебрежение. Он совершенно не стеснялся своих реакций и мыслей и открыто их выражал, переходя иногда черту. Новосибирск помнил, как Красноярск пытался вывести его на спонтанные желания и мимолетные влечения, пытался заставить Колю отключить наконец-таки свой разум и, как ы банально это не звучало, «слушать сердце». В голове столицы Сибири бережно хранилось каждое воспоминание, как Руслан упорно требовал от него одно из нескольких слов: хочу или не хочу. «Хочешь — пошли,» — говорил он, — «не хочешь — похуй». Вот так просто, без объяснения причины и всяких научных терминов, что так любил Сибиряков. Николай был ему за это искренне благодарен. Именно по вине Красноярска у него появились предпочтения — в еде, досуге, да даже в цвете зубной щетки, неважно. Новосибирск смог ответить для самого себя на вопросы о том, какой же у него любимый цвет (красный, прям как волосы Енисейского), что он хочет на завтрак (не с точки зрения того, что нужно его организму) и еще много подобных вопросов, элементарных для простого человека. Маленький шажок для мира, огромная победа для двух городов. Как бы не тяжело было признавать Томску, что все же переживал за своего некогда подопечного, но с Русланам Коля стал улыбаться намного чаще и… искренне. У него поднимались уголки губ, чуть открывая верхний ряд белоснежных зубов, у век появлялись милые морщинки, слегка вздергивался кончик носа, а из глаз так и сыпались искры бесконечного счастья. Новосибирск больше не существовал, он жил. По-настоящему чувствовал, радовался хорошей погоде, злился на водителей, что окатили его водой из лужи, восхищался редкими закатами, что успевал увидеть в обнимку с любимым человеком и просто ленился в выходные, сбивая свой режим.       И это все сделал Енисейский с ним за несколько месяцев отношений.       Только вот в самом Руслане Коля стал чувствовать подвох. Вроде бы он открыто выражает свои эмоции, но все какое-то… наигранное что-ли? Николай не эксперт в человеческих чувствах, но если речь идет не о Красноярске. Он словно носил маску круглого наглого эгоиста, плюющегося ядом во все стороны. Руслан не токсичен, но умело играл на нервах других людей, выводя их из себя, но сам…       Вот оно.       Сам он никогда не показывал и не говорил Сибиряков что чувствует. Даже редко, даже когда они одни.       Это что же получается, он и Красноярск не такие уж и разные? Они оба как две стороны одной медали. Коля потому что просто неумел ими управлять и выражать, а Руслан… Руслан такое чувство, что прячется за маской, что когда-то давно нацепил для… безопасности. Чтобы никто не тронул, узнав, что у Енисейского на душе на самом деле. Маска глубоко прорастала, буквально въедаясь в кожу и проникая в плоть города, словно сливаясь с ним, но оставаясь лишь маской. Судя по всему он сделал это давно, раз другие города не помнят Красноярск другим, только вот почему Енисейский это сделал? Из-за чего? Или кого?..       Этот вопрос стал волновать Колю сейчас так, как никогда раньше, ведь Руслан как-то внезапно отдалился от него. Руслан больше не записывает Новосибирску получасовые голосовые и сотни кружочков с рассказами о том, что прошло за день, едко комментируя каждую историю и вставляя различные шутки. Он перестал на каждое Колино слово отвечать либо нелепым каламбуром, либо еще более худшим подкатом. Енисейский был тем, кто писал Сибирякову в три ночи, чтобы скинуть смешной мем (а потом обижаться, что тот посмотрел его только утром, а не ежесекундно), а если напивался в зюзю, то признания в любви. Стихами. Сука, стихами! Столица Сибири скорее сможет доказать, что вписанный угол равен дуге, на которую он опирается, чем поверит в то, что Красноярск пишет стихи. Причем не про муху и варение, а действительно то, что Коля не постеснялся бы при Санкт-Петербурге назвать поэзией. Однако на утро такого рода сообщения всегда удалялись Енисейским, проснувшимся с бодуна и уже изучившего свои пьяные признания. Но Сибиряков принял это, а потому всегда сохранял такие тексты до того, как тот от них избавиться и сделает вид, что этого не было. Потом он, как правило, писал что-то его оправдывающее по типу «Хуйня в голову залетела, не обращай внимания» или «Сори, что отвлекаю в такое время всякой ебаниной». И если раньше Николай на это внимания не обращал, то сейчас забивал тревогу: чтобы Красноярск извинялся, еще и чувствуя себя виновным при этом? Ну нет, тут явно что-то не порядке.       Новосибирск в который раз перечитывал план собрания округа, бегая глазами по строчкам, зачеркиваниям и исправлениям, оставленным всеми видами пишущих предметов, но ничего не понимая в буквах. Знаки совершенно не хотели складываться в слова и предложения в голове Коли. В конце концов он зло отложил бумаги на стол. Листы тихонько хлопнули о столешницу, чуть проехались по мебели, да и остались в таком неряшливом положении. Мысли Сибиряков вновь занимали не отчеты-эксперименты-наблюдения-наука-округ, а один-единственный город. Енисейский уже перешел все границы дозволенного и недозволенного: он сухо отвечал на сообщения, пытаясь исправить ситуацию не свойственными ему смайликами, перестал писать первым, перестал каламбурить и шутить, и это, на минуточку, длиться уже около месяца. Новосибирск пытался поговорить с Красноярском, намекал, шутил на эту тему, но никакого результата это не давало. Тут либо Колины методы нихера не работают, либо Руслан пиздец какой тупой, но остается шанс, что он специально делает вид, что ни черта не понимает. Сибиряков думал вывести его на прямой разговор, но… боялся. Вдруг у Енисейского все в порядке, просто чувства к Коле остыли? Как там в песне, «Брошу позже»?       Нет.       Только не это, все что угодно, но не расставание. Новосибирск слишком привязался, он просто не сможет Красноярск отпустить… По крайней мере не сейчас… И не так быстро.       Пусть это будет лишь глупая Колина тревожность, ну пожалуйста.       Так бы наверно и продолжалось, если бы Руслан в конец не обнаглел: перестал с Сибиряковым видеться. Енисейский больше не заявлялся к Коле в середине рабочей недели, нахально улыбаясь и вытаскивая его на улицу из научных центров и лабораторий с кабинетами. Больше не сажал на свой мотоцикл, заставляя Николая крепко-крепко прижиматься к его спине и надевать шлем, который Руслан приобрел сразу же после старта их отношений. Оба понимали, что Енисейский переживает за партнера и заботиться о нем, но пока в этом признаваться не хочется. Судя по всей этой картине у Красноярска просто куча комплексов и психологических триггеров, которые что-то слишком обострились в последний месяц, а последние две недели он словно из них и состоит.       Ну все, достало. Надо поговорить, высказать ему все накипевшее и попросить взамен высказаться Руслана. Всегда нужно надеется на лучшее. Психология это ведь наука? А Коля кто, ученый или не ученый?       В дверь звонко постучали ровно три раза, вмиг отвлекая Новосибирск от своих мыслей. Странно, до собрания еще минут пятнадцать, кому он понадобился? — Войдите, — Сибиряков постарался придать голосу максимально непринужденный тон, плечи расправились, и Николай слегка встрепенулся, готовясь выслушать посетителя.       Бесшумно открыв дверь в кабинет вошел Иркутск. Выглядел как и полагается выглядеть перед собранием: в костюмчике, поглаженный, ничем не примечательный. Волосы собраны в небольшой хвостик на затылке. Дугар поприветствовал начальство легким кивком головы и сел на ближайший к Коле стул, решая не затягивать.       — Что-то случилось? — спросил Новосибирск, забыв про элементарное приветствие.       Иркутск его насторожил, парень выглядел как-то уж через чур мрачно, прикусывал нижнюю губу, и сцепив пальцы в замок, прикрывал глаза, как бы решаясь начать.       — Это по поводу Руслана, — выдавил он из себя, и Новосибирск замер, уставившись глазами лишь на Ангарского, чувствуя, как потихоньку спирает дыхание. — С ним… в общем, так как я в курсе ваших отношений и… мне показалось, что Руслан ведет себя очень странно и отстраненно, — Дугар непривычно перешел на бормотание на последних словах. — Я волнуюсь. Он перестал мне звонить и писать, а как не увижу его — всегда мрачный, синяки под глазами появились… Я не знаю что с ним происходит и надеюсь, что это не по твоей вине, — Иркутск из подлобья взглянул на Колю, его глаза нехорошо заблестели. По нему видно, что он хотел было продолжить после глубокого выдоха, но Коля, неожиданно для себя самого, опередил его и перебив.       — Я тоже заметил, — кивнул Новосибирск. — Я уже подумал, что у меня воображение разыгралось или что Руслан… — ученый решительно выдохнул и продолжил уже куда более ровным тоном. — Надо с ним поговорить, теперь я в этом еще больше уверен. ***       Собрание прошло тихо, спокойно и без ругани, а все потому что Руслан вновь вел себя странно. Явился в кабинет помятый, лохматый, даже не улыбнувшись Коле он сел на свое место, молча оглядывая присутствующих. Он не отпускал едких комментариев, не сыпал подколами, лишь внимательно Новосибирск и остальных слушал, но скорее делал вид, что слушал. Красноярск просто уставился в одну точку и сверлил стену взглядом практически все собрание. Под конец Енисейский положил голову на руки, сложенные на столе, и, кажется, задремал. Для Руслана это вполне нормальное поведение, но вместе с предыдущими факторами — нет.       — Ну что ж, собрание окончено, всем спасибо! — дружелюбно произнес Новосибирск, вставая с кресла и собирая бумаги в одну стопку.       — А как же Крас… — начал было Томск, намекая на то, что Руслан за все собрание так не проронил ни слова и не отчитался о своем крае и городе, но Коля остановил его жестом руки и не по-доброму посмотрел, жестко произнося: — доклад Руслана Андреевича я хотел бы услышать лично, с глазу на глаз.       Города потянулись к выходу, уже не обращая внимания на других. Матвей подозрительно, но с ноткой волнения посмотрел на Новосибирск, а потом на Красноярск, медленно кивнул Коле, и развернувшись, направился к выходу под неодобрительное фырканье Омска, следующего за ним. Коля облегченно выдохнул и столкнулся глазами с Иркутском, который быстро стрельнул взглядом на продолжавшего спать Руслана, как бы в немой просьбе позаботиться о его самом близком друге. Получив утвердительный наклон головы, Дугар тоже поспешил к выходу, закрывая дверь и оставляя пару наедине.       Коля сразу же растерял весь свой напыщенный вид и подсел на ближайшее к Енисейскому кресло, начиная поглаживать парня одной рукой по голове.       — Русла-ан, — тихонько позвал Новосибирск. — Руслан, посмотри на меня, нам надо поговорить.       Красноярск медленно поднял голову, уставившись на Сибирякова еще не совсем соображающими глазами.       — Я… Я заснул? Коль прости, просто столько навалилось… Ай, ладно, забей. Я отчет за месяц сбросил, можешь не переживать…       Коля же уже не слышал его слов, он внимательно рассматривал лицо перед собой. Опухшие, чуть покрасневшие глаза, фиолетовые синяки под ними, болезненно белая кожа, впалые щеки и обкусанные обветренные губы. Красноярск устал, судя по всему страдает от недосыпа, вызванного, возможно, кошмарами. Вариант того, что Красноярск вдруг решил перегнать Михаила Юрьевича по работоспособности Новосибирск сразу же отбросил, не в его характере. Судя по всему еще и питается через раз и явно тем, что под рукой окажется, если и питается вообще, очень уж нездоровый у Енисейского вид. Можно, конечно, все свалить на НМУ, но таковых в последнее время не наблюдалось       — Руслан, что происходит? — прямо спросил Коля, вынуждая Красноярск замолчать. Удивительно, что в таком состоянии Енисейский, не изменяя себе, болтал без умолку.       — А что происходит? — задал встречный вопрос Красноярск. — Все в…       — Я убью тебя, если скажешь, что все в порядке, — хмуро предупредил Новосибирск. Но продолжил уже мягче: — Руслан, ну я же вижу… Ты устал, бледный весь, осунулся, похудел… Ты не звонишь, ты не пишешь, мы не видимся уже черт знает сколько дней, это ненормально для тебя! Что-то же явно случилось, ты и сам это знаешь, но почему-то категорически отрицаешь, зачем?       Коля взял паузу, выдохнул и посмотрел на парня, что поджал губы.       — Если я тебе надоел и ты… хочешь расстаться, — тон Сибирякова стал более грустным, и она замолк, не в силах продолжить.       — Что? Нет, пупс, конечно нет, — сразу же запротестовал Енисейский.       — Тогда что за херня, Руслан?!              Енисейский ответил не сразу. Он прикусил губу и даже чуть отвернулся от Николая.       -Коль, я… Я не хочу об этом говорить, — пробубнил Красноярск, сжав зубы и закрыв глаза, видно, что признание дается ему с трудом.       Новосибирск глубоко вздохнул. Это будет труднее, чем он думал, хотя чего, собственно, Сибиряков ожидал?       — Хорошо, говорить или нет это твое право, — Николай положил свою руку поверх чужой, успокаивающе поглаживая пальцами тыльную сторону ладони Красноярска. — Но я же ведь могу как-то помочь, просто расскажи что мне делать.       Енисейский упрямо молчал, не отвечая на ласку Новосибирска, но и не выцепляя свою руку.       — Рус… — снова попытался парень. — Ты мне не доверяешь или что?       — Я… я… — Руслан зажмурился, на миг Коле показалось, что у того заблестели уголки глаз. Когда губы Красноярска чуть приоткрылись, готовясь заговорить, у Сибирякова окончательно сперло дыхание. вот оно, вот сейчас. — Мне пора, в общем, — рука Енисейского выскользнула из Колиной, он резко встал со стула и стремительно направился к двери.       Тут Новосибирск не выдержал.       — И это все? Это все, что ты мне скажешь? «Сори, мне пора»? Руслан, ну я же ведь не чужой человек, но ты продолжаешь и продолжаешь от меня закрываться, почему? Чего ты боишься? Что я убегу, узнав что ты прячешь так глубоко в душе? Что я испугаюсь, или что ты мне не понравишься изнутри и я уйду? Рус, я уже люблю каждую частичку тебя, я готов принять всех твоих внутренних демонов и ужиться со всеми твоими тараканами, только скажи, просто скажи мне, сука, из-за чего ты так себя ведешь? Что ты боишься мне рассказать? Что тебя что-то тревожит? Тебе кто-то сделал больно? — Колю вдруг осенило. Не детская ли это травма или триггер? А потому он тихо пробубнил, как бы продолжая свои мысли: — Тогда, давно, не сейчас, сейчас ты сам кому угодно больно сделаешь, в том числе и мне. — Но затем повысил голос, — Ты мне прямо сейчас делаешь больно, Руслан, своим чертовым молчанием, которое не мне ни тебе не нужно…       — Что ты от меня хочешь? — вымученно произнес Красноярск, облокотившись рукой о косяк двери, но так и не разворачиваясь к Новосибирску.       — Да я кажется тебе уже сто раз повторил чего я хочу! Только ты, блядь, не слушаешь и не слышишь! Ты даже воспринимать не пытаешься других людей! Откуда такая ненависть ко всему миру, а?       — Да ты заебал меня уже! — Красноярск резко развернулся, молниеносно оказался возле Николая, посмотрел ему в глаза ненавистным злым взглядом, для этого ему пришлось вскинуть голову, и ткнуть пальцем Новосибирску в грудь. — Сказал, что не хочу об этом говорить, значит не хочу! Че ты прицепился? Не нужна мне ваша забота и доверие, — Енисейский произнес последние слова так, словно сам в это не верил, как будто был в стации отрицания правды.       — Может и я тебе не нужен? Со своей заботой и доверием, а? Тебе же так охренительно живется!       — А может и не нужен! Что ты, что Дугар — два сапога пара!       — Тогда можешь валить отсюда, тебя тут никто не держит, дверь рядом!       — Ну так и свалю! — Енисейский направился к двери.       — Ну так и вали!!!       Руслан оглушительно хлопнул дверью, успев показать Коле на прощанье средний палец. Новосибирск еще с минуту тупо зло пялился на дверь, за которой только что скрылся Красноярск, не переставая тяжело дышать. В кабинете повисла тишина, даже тиканья часов Сибиряков больше не слышал. Коля почувствовал, как в животе у него что-то оторвалось и потом заныло где-то в груди. Когда осознание, наконец, дошло до разума, Коля сломя голову помчался за Русланом, понимаешь что натворил. Ступеньки одна за другой мелькали под ногами. Плевать, что мытые, плевать, что скользко… Нужно к Красноярску, срочно.       Пробежав мимо ошеломленной уборщицы и шокированной вахтерши, крикнувшей ему что-то про куртку, Коля едва не навернулся на грязном полу в вестибюле выскочил в минус на улицу в одном пиджаке, мигом огляделся по сторонам, успевая заметить только лихо отдаляющийся мотоцикл, который вскоре и вовсе скрылся за горизонтом.

***

      Коля вернулся домой не то что в мрачном настроении, этого самого настроения не было вообще. Ничего не видя и ничего не слыша он плелся по лестнице, хотя обычно предпочитал лифт, как и любой другой жить России. Поднявшись к себе, Новосибирск вынудил откуда-то из кармана куртки ключи от квартиры. Что-то невесомо ударилось об пол, вылетев, очевидно, пока парень доставал нужный ему предмет. Сибиряков мучительно вздохнул, наклонился и подцепил пальцами оборванную упаковку жвачки с каким-то новомодным вкусом, кажется, маракуйя.       Руслана… Очевидно, завалялась у Коли после их последней совместной прогулки, когда Сибиряков и надевал эту куртку. Они тогда всю ночь катались на байке, потом гуляли по центру, пустынным улицам, забежали в какое-то круглосуточное кафе, взяли по стаканчику горячих напитков — Николай травяной чай, а Руслан американо. Они медленно бороздили улице, грея уже заледеневшие руки о бумажную посуду, ловя ртом снежинки, что так красиво переливались под светом фонаря и нежно целовались в тишине города. Глаза Енисейского тогда невероятно прекрасно сверкали, отражая электрический свет, а в отражении его расширенных зрачков Коля видел свои собственные.       Коля может поклясться, что тогда, в зимнюю ночь он сбил себе режим, отморозил все конечности, невероятно устал, обзавелся болью в горле… и был счастлив.       Сибиряков снял куртку, повесил за петельку ее на вешалку и, держась за комод, медленно стянул с себя зимние ботинки, аккуратно ставя их на ковре около двери, дабы они не намочили все вокруг. В голове мелькнула мысль, что Енисейский непременно бы забыл про пуховик, оставив его валяться где-то на полу прихожей, оставил бы обувь прямо там, где и снял, запустив этим самым процесс таяния снега с подошвы. Наутро бы это все превратилось в грязные разводы на полу, которые оттирать пришлось бы именно Новосибирску, потому что Красноярск никогда этим не запаривался. Коля бы, конечно, начал бы ему высказывать, объяснять, но тот лишь махнул бы на это рукой, протянув столь любимое «Пупс, ну не начинай», а потом не добившись желаемого результата притянул бы к себе, по-хозяйски укладывая руки на плечи и нагло целуя в губы, прерывая поток слов.       Сибиряков бы сейчас дорого отдал, чтобы в квартиру с идеальным порядком вернулся этот красноярский ураган, приносящий с собой долю хауса. С присутствием Руслана в квартире словно появлялось что-то душевное и семейное. Непомытая чашка из-под кофе, смятая футболка на стуле, крошки от печенья на столе, чувство, что кто-то вновь безнаказанно воспользовался твоим шампунем… Квартира Колей была обжитая, он хорошо знал что где лежит, в комнатах всегда и везде был идеальный порядок, но… Но без Руслана не то. Хорошо работающая программа впервые дала сбой, но сбой этот ему нравился, он настолько успел привыкнуть к нему, что больше не представляет программу без него, а теперь, когда он вдруг исчез, Сибиряков больше не видит в идеале ничего идеально. А интересного в том, что прекрасно и без ошибок? Конечно, куда интересней и веселей было заходить сонным в ванную, включать воду, а потом осознавать, что кое-кто вновь не переключил душ, пронзительно крича «Русла-а-ан», слыша с кухни совершенно не раскаивающееся «Прости, малыш!». Куда интересней было открывать шкаф, угадывая что же плюхнется тебе на голову в этот раз, ибо Красноярск не заморачивался с полками, сортировкой вещей, складыванием… просто закидывал в шкаф, в надежде что не грохнется. Но грохалось. Намного любимее было пробуя новый рецепт припахивать Енисейского, а потом под веселый смех их обоих оттирать комфорки электрической плиты от чего-то, что так и не стало ужином. Квартира становилась живой, наполненной.       Коля шаркающими шагами прошел в ванную, открывая кран и выдавливая на руки мыло, параллельно рассматривая себя в зеркало. Наверное, засиживаться в офисе, разрабатывая сценарии применения с Енисейским было не лучшей идеей, но не смог Коля иначе. Когда он вернулся в своем белом пиджаке, на котором еще не растаяли хлопья снега, в свой кабинет, то просто не мог оттуда выйти, находясь в прострации. Спустя лишь некоторое время до Сибирякова дошло, что после такой «прогулки» нужно хотя бы чая горячего выпить, однако сил не хватало даже на это. Коля морально вымотался, ссора с Красноярском добила его окончательно и без того битую за последний месяц нервную систему. Радовало то, что на прямой вопрос о расставании Руслан ясно дал понять, что расставаться не собирается. Несколькими репликами позднее он все же послал Колю, однако сделано это было в приступе ярости и Николай не мог ставить на серьезность этих слов.       Коля зашёл на кухню, намереваясь все же заварить себе кружку горячего чая. Не помешает во всяком случае уж точно. Взглянув на часы, пока закипал чайник, Новосибирск понял, что время уже перевалило за полночь, казалось самое то поспать, успокоиться и в бой с новыми силами. В сон вроде и клонило, но спать не хотелось, сказывалась усталость, но в голову лезли навязчивые мысли. Ссора, Руслан, догадки о том, что все же у него случилось…       Из носика вскипятившегося только что чайника повалил густой белый пар, отвлекая Колю от его размышлений. Сибиряков вздрогнул и принялся наливать кипяток в кружку, придерживая пакетик чая.       Что-то звонко провибирировало где-то в коридоре. Телефон, что Коля выложил из кармана пуховика, но оставил на комоде в прихожей. Устало вздохнув, Новосибирск двинулся в сторону звука. Парень взглянул на экран уведомлений тут же замечая сообщение от Красноярска. Сонливость как рукой сняло. Сибиряков смахнул вверх (удивительно, телефон его узнал). И тут же зашел в чат с красноярском в «Телеграмме». «В сети» — синими буквами высвечивалась надпись под автаркий Руслана. Коля, не теряя времени, забегал глазами по тексту. Сообщение Енисейский написал длинное, просто огромное, этот кирпич занимал у Коли практически весь экран.       «Пупс, прости за сегодняшнее, правда. Я не хотел говорить того, что наговорил, просто мне херово. Даже сейчас, пока я пишу это сообщение мне дико херово. Я не могу нормально спать, мне сняться кошмары. Пупс, приезжай, пожалуйста, мне страшно и я…»       Сообщение рассыпалось сотней пикселей, когда Коля был на середине. Сам Руслан сразу же вышел из сети. Сибиряков, надеясь не упустить момент принялся лихорадочно печатать.

«Руслан?»

«Руслан, что случилось?»

«Руслан, ответь немедленно!!!»

      И еще куча подобного спама полетело в чат с Русланом, но тот больше не заходил в мессенджер. Коля предполагал, что Красноярск смотрит его сообщения через экран уведомлений, возможно, терзаясь в мыслях ответить, раскрыть душу и проявить-таки так нужную ему сейчас слабость либо же вновь игнорировать Колю и себя заодно, подавляя эмоции.       Новосибирск взял с полки паспорт, впопыхах надел ботинки, снял с вешалки куртку, открывая дверь квартиры, попутно ища ближайший рейс до Красноярска, пока двигался в сторону лифта.

***

      У Руслана Коля оказался уже рано утром, в пять или около того, Новосибирск не особо следил за временем. Сибиряков вышел из такси, оказываясь у высотки Енисейского, уже доставая из кармана связку ключей, где был ключ и от квартиры Красноярска. Во дворе, да и на улице в принципе людей не было, сплошная темень и небольшие хлопья снега, неудивительно, до марта еще около недели. Дальше ноги Колю несли сами. Подъезд, лифт, девятый этаж и, наконец, квартира. Коля сумел попасть в скважину только со второго раза — дрожали руки. Замок щелкнул, и Сибиряков дернул ручку вниз, буквально врываясь в квартиру. Перешагнув порог, он вдруг застыл. Казалось бы, и Руслан попросил, и вот Коля уже в квартире, а стоит как идиот. А что он сделает?       Да плевать, что он сделает, главное делать. Коля стянул ботинки и даже не снимая пуховика направился в глубь квартиры. В спальне Руслана не оказалось, только мятые простыни, скинутые одеяла, брошенные на пол вещи… Паника медленно охватывала тело. Зная Красноярск, — да даже и не зная! — он мог деться куда угодно, но Коля надеялся, что пределы здания Енисейский не покидал. Быстрым шагом Новосибирск прошел на кухню, и отпустило. Сгорбившись, лежа на столе на согнутых руках в домашней футболке и спортивных штанах, спал Красноярск. Столь любимого цвета волосы растрепались, закрывая лицо совершенно. Перед парнем прозрачная чашка с недопитым черным кофе. В раковине еще четыре таких. По полу рассыпаны зерна, открытая банка лежит рядом с плитой… В квартире в принципе бардак, не та неряшливость, которая присуща Руслану, а хаос, апатия и отголоски депрессии, паники… Руслан устал, умаялся.       Вот на кой черт нужно было ему молчать? Ну вот зачем? Зачем?       Это Колю злило. Да не просто злило, а дико бесило, что он, чужой что ли? Вот так и хочется все это высказать прямо Енисейскому в лицо.       «Ну что, направлял эмоции? Чувствуешь хоть что-то?»       Руслан вдруг зашевелился, поднял голову, чуть приоткрывая сощуренные, слипшиеся ото сна глаза.       — Коля? — спросил он, еще не до конца осознавая всю картину.       Стоп, Новосибирск что, сказал последнюю фразу в слух?       Коля снял куртку, вешая ее на спинку одного из стульев и усаживаясь рядом с Енисейским.       — Коля?! — уже более осознанно. — Ты. ты… я…       Красноярск забегал глазами по комнате и по лицу Николая, пытаясь выдавить из себя что-то внятное. Руслану стало совсем плохо, нервный весь, худой, уставший. Крылья его носа трепетали из-за волнения.       Тут Коля не выдержал. Сибиряков просто притянул все еще не пришедшего в себя Руслана и крепко обнял. Руслан уткнулся Новосибирску в плече, наконец, замолкая.       — Ты точно так же как я имеешь право на эмоции, — проговорил Коля в красноволосую макушку, поглаживая чужую спину. — Это нормально чего-то бояться, нормально показывать слабость, хотя бы мне, Руслан. При мне ты можешь быть таким, каким захочешь — я все равно тебя люблю. При мне можно, Русь…       Енисейский крепче обнял и еще сильнее вжался в Колю, все еще стараясь сдержать себя, но Коля успел заметить как задрожал его подбородок и что глаза уже на мокром месте. скорлупа, в которую Енисейский себя загнал, дала трещину. Осталось чуть чуть.       — Поплачь, — Сибиряков методично принялся водить рукой по волосам Красноярска. — Ты имеешь на это право, ты тоже имеешь право чувствовать, тут только я, можешь плакать сколько хочешь.       Скорлупа раскололась.       И Руслан послушал. Заревел Коле в белый пиджак, который до сих пор был на парне. Енисейский сотрясался в рыданиях, что-то невнятно говорил, льнул к Сибиряков, ища в нем утешение. Парень выпускал все свои накопившиеся эмоции и все свое напряжение. Новосибирск прижимал плачущего парня к себе, стараясь дать ему как можно больше тепла и уюта.       — Поплачь, Русь, поплачь, легче станет.       По каким именно причинам должно стать легче, Сибиряков не пояснял, хотя по привычке хотелось начать объяснять принцип веществ, которые выходят вместе со слезами и тому подобное. Парень шептал ласковые слова на ушко, нежно гладил по голове и спине, обнимая только крепче, успокаивал, говорил, что он рядом, что никуда не уйдет и никому не расскажет, говорил, что любит.       — Что тебя так напугало? — спросил Коля на ушко, когда Енисейский чуть успокоился. Енисейский вновь напрягся, Сибиряков тут же спохватился: — Русь, ты можешь мне доверять, — выдохнул он в Руслану в шею.       и Енисейский заговорил. Рассказал про то, что ему на протяжении месяца сняться кошмары, рассказал про то, что в них все время его съедает тот медведь, как тогда в Сибири в далеком восемнадцатом веке, про предательство тогдашних жителей Красноярска, про все. Руслан вываливал это все на Колю уже не боясь, что его осудят. Николай все это время слушал, не перебивал, успокаивал, целовал в щеки, нос, лоб, макушку. Гладил по спине, когда становилось особенно худо и Красноярск вновь уходил в рыдания и завывания.       Енисейский успокоился тогда, когда начало светать. К этому времени все слова были высказаны, а слезы выплаканы. Сибиряков укачивал его в объятиях, перебирая и без того лохматые волосы и целуя в висок.             — Давай мы с тобой сейчас пойдем умоемся, — тихо начал Коля, искоса смотря на Руслана, — и ляжем спать. Тебе нужно отдохнуть.       Руслан медленно замотал головой.       — Нет…       — Почему?       Руслан замотал еще сильнее.       — Не уходи, не надо…       — Ру…       — Я боюсь.       Коля вздохнул. И все-таки тяжелый у него партнер.       — Кошмаров? — Руслан кивнул. — Я буду с тобой, рядом… Руслан, тебе нужно поспать, поедем, а?       Коля посмотрел в заплаканные зеленые глаза. Рукой он убрал челку со лба Енисейского.       — Пойдем? — зазывающее переспросил он.       — Пойдем, — шмыгнул носом Руслан. Это выглядело так мило и по-детски, Коля нежно улыбнулся ему и поцеловал в лоб.       Парень отправил Енисейского умываться (тот клятвенно заверял, что сам сможет справиться), а сам поспешил переодеться в домашние футболку и штаны, что когда-то оставил у Руслана. Спустя пару минут они уже лежали в объятиях под одеялом. Руслан уткнулся Коле в грудь и сразу же засопел. Коля, радуясь тому, что сообразил-таки закрыть шторы, прижимал к себе Руслана, массируя кожу его головы, видя, как расслабилось его лицо. Кажется, на губах проявилась слабая улыбка. В кои-то веки что Коля, что Руслан спали спокойно.