Мозаика их жизни.

Август давно привык жить с болью. Формально он живет с ней не всю жизнь, а всего лишь две третьих ее длительности, но на самом деле давно не помнит, как это — жить без боли. Его вечный и, как он думал еще недавно, единственный спутник. В его случае жаловаться было грешно — мог бы лежать те же полторы дюжины лет в постели и шевелить, дай Боже, пальцем. Да, люди живут и так, но он так жить не хотел. И ничего не смог бы с этим сделать прикованным к кровати. Так что постоянно ноющие части тела — мелочь, хотя и порядком отравляющая жизнь, но и это тоже было мелочью.  Легкий скрип двери напоминает о том, что давно нужно было отдать распоряжение смазать ее. Но сейчас звуковое сопровождение на руку — оно предупреждает о возвращении Димы.  Это чудо, возникшее в его жизни совершенно стихийно. Кто думал, что поездка в Россию обернется не контрактом на головокружительную сумму, а столь же головокружительным романом с очаровательным младшим лейтенантом. Заработок от сделки с правоохранительными органами его скорее разочаровал, но после того, как он столкнулся с внимательным взглядом зеленых глаз, мало что в жизни стало иметь значение, кроме них. Кроме него. И пока Август не шевелится, уткнувшись носом в подушку, его чудо вытягивается рядом и прижимается губами к виску:  — Я знаю, что ты не спишь. Привет. Его улыбка ощущается кожей, и уголки губ сами растягиваются в ответном жесте. Дима — солнце и свет. И с ним бывает очень сложно. Хотя нет, сложно Августу не с Димой, ему сложно с собой в этих отношениях.  Он давно привык к своей спине и даже в чем-то гордился ей — в конце концов, только у него в мире был протез с такими возможностями. Никакие достижения бионического протезирования не сравнятся с тем, что он прячет под пиджаками и рубашками, а испускаемые электрические разряды он давно научился оборачивать в свою пользу. И только с Димой его порой накрывал дикий страх навредить — никто другой не был так близок, ни на кого он не реагировал настолько сильно, что контролировать себя было сложно.  — Привет, — шепотом откликается Август и на ощупь притягивает к себе. Дима приникает всем телом и счастливо вздыхает, накрывая пальцами шрамы. О лейтенанте Дмитрии Дубине и шрамах Августа ван дер Хольта можно писать книги. Дима принимает его целиком и полностью. Принимает и любит все в нем. Август давно привык к своей исполосованной в лоскуты спине, но с Димой впервые захотелось спрятать ее и не показывать — для него хотелось быть идеальным. У Августа ван дер Хольта  отличная стрижка, элегантная одежда, сшитая точно по фигуре, накаченное тело, к виду которого приходится прикладывать много усилий, — и шрамы во всю спину. Шрамы вместо спины. И потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к тому, что Диме не нужен идеальный, Диме нужен он. А его шрамы еще и нужны отдельным пунктом, иногда даже кажется, что в них Дима влюблен больше, чем в него целиком.  — Что болит? Ноги или спина?  Губы чуть касаются ушной раковины, и Август вздыхает. С ноющими болями было особенно сложно — от других он просто сбегал домой и переживал этот дурацкий период. Ноющая боль? Это же пустяк! Но этот пустяк мешал. Заставлял ворочаться в попытках устроиться удобнее, часами не давал заснуть.  От Димы нельзя было сбежать домой — дом давно уже стал их общим, одним на двоих. И все равно иногда от Диминой проницательности тошно. Хочется, как раньше, убежать, спрятаться, решить свои проблемы самому и появиться перед ним во всем великолепии. Спокойным и здоровым, а не с болью, мучительно выплетающей кружева из его нервов.  И все же с ним было лучше. Он был успокоительным, снотворным, двумя капсулами ибупрофена, который ни черта не помогал в такие моменты. А Дима помогал. — Поясница и правая нога от самого пояса, — неохотно произносит Август.  — Сейчас.  Мягкие губы взъерошивают волоски на брови, и Дима сползает с кровати. В тишине слышны только мягкие кнопки пульта от кондиционера, и можно различить тихое жужжание, прогревающее воздух. Шелест одежды заставляет Августа подняться — ему тоже нужно избавиться от одежды. Дима молчит и, может, даже хмурится, он не знает, просто рассеянно смотрит в пол. Все внимание сейчас сконцентрировано на собственной одежде. Иногда боль сильно ограничивает подвижность, сегодня еще терпимо. И поэтому перед Димой особенно неловко, он думал, что они проведут вечер пятницы, наслаждаясь обществом друг друга, а в итоге будут разбираться с его ногами.  Август снимает с себя все и осторожно укладывается на левый бок. Новый болезненный всплеск обволакивает тазобедренный сустав и сковывающей лентой устремляется по бедру к колену. Следующей остановкой будет лодыжка, но там боль всегда слабее, ее любимое место — бедро и колено.  Конечно, были сильные обезболивающие, способные убрать этот болевой синдром, но на опиаты Август подсаживаться не хотел. И иногда жалел об этом.  Обнаженный Дима устраивается рядом, придвигается максимально близко, повторяя контуры, которое приняло Августовское тело. Сползает ниже, прижимается лбом куда-то к ребрам и накрывает пульсирующее изнутри сплетение.  От его ладони расплывается тепло и разбегаются мурашки до самых кончиков пальцев. У Димы всегда теплые руки. Его прикосновения согревают, обжигают, иногда даже делают больнее, но в итоге приносят облегчение. Он словно дает привыкнуть к себе: сначала рука остается неподвижной, а потом неспешно начинает свое движение — легонько поглаживает округлый сустав, сдавливает ягодицу, обдавая новыми волнами жара. К нему не нужно привыкать, он — свой.  — Сильно болит?  — Шестерка. Иногда четверка, но сейчас шесть.  Август запускает пальцы в волосы и невесомо перебирает пряди. Порой хочется вдавить, вжать его в себя, вплавить, чтобы никогда не расставаться. и, похоже, что это желание у них общее, потому что Дима довольно выдыхает, прижимается щекой, устраиваясь поудобнее, и соскальзывает ниже по бедру. Гладит колено и снова тянет руку вверх, оставляя теплую полосу на прохладной коже.  — Я очень люблю, когда ты самодовольный и наглый. — Сильные пальцы сдавливают бедро, и Август не знает, как это у него получается: такие прикосновения — про секс. Когда они не могут отвести взглядов друг от друга, задыхаются, сгорают дотла… А сейчас оно приносит только покой и безмятежность. — Люблю, когда ты язвишь так, что тебя ненавидят все вокруг. Игорь ржет и говорит, что у меня сердечки в глазах в этот момент. Любого тебя люблю, Август, любого. А вот такой ты только мой… Дима стискивает его в объятиях, вжимается лицом в живот и сдавливает его стальными руками. У Димы восхитительное тело, но первым делом внимание привлекает его сила. Физическая. Внутренняя. Ему можно доверять, с ним можно расслабиться, с ним можно позволить быть собой. И все же сдержать горькую усмешку не удается:  — Какой? С больными ногами? С которыми приходится тебе возиться?  — Красивый. Голый. Расслабленный. Никому тебя не отдам, — живот обжигает горячее дыхание и жадный язык. Диму не отталкивают ни его шрамы, ни нервы, ни молнии, ни эта горечь, которая иногда все-таки прорывается в словах, — ничего. Собственное сознание плавится, как мороженое на солнце. Щупальца боли распускают свои витки, когда Дима прижимается губами к тазобедренному суставу, но боль сползает ниже, на голень, и Август невесомо вздыхает. — Твои ноги прекрасные. Мне очень жаль, что тебе больно, Ави. Бесит, что ничем не могу помочь. Но «приходится возиться»? Обожаю гладить тебя.  Лодыжку на мгновение сжимают цепкие пальцы, а потом движения выстраиваются в размеренный ритм. К сожалению, здесь не работает русское «поцелую — пройдет», но Дима гладил его ноги или спину часами, проводил по его коже десятки, сотни, тысячи раз.  — Я знаю, что, кроме боли, ты еще расстраиваешься, потому что тебе не хочется напрягать меня, но меня это не напрягает — мне нравится.  Дима не ждет ответа, и Август сосредотачивается на монотонных движений. Иногда ладонь нарушает маршрут: обводит ягодицу, устраивается под ней и замирает на пару минут (конечно же, Дима знает, что ему нравится), иногда  скользит по ребру ступни, ласкает пальцы, согревая подъем, и снова бежит наверх.  В эти моменты можно было бы разговаривать или целоваться, но Августа обычно убирает настолько сильно, что он не может шевелиться. Даже глаза держать открытыми — уже труд. Сколько прошло времени? Минуты? Часы? Сознание плавится, мысли лениво барахтаются с в густом сиропе, он балансирует на границе сна и яви, на грани каких-то галлюцинаций, «крючками» остаются только боль и прикосновения.  — Ты помогаешь, — язык отказывается ворочаться во рту, но упорства Августу никогда было не занимать, поэтому слова звучат вполне внятно. По крайней мере, Дима точно поймет, если уж понимает, когда выбивает в другой язык. И ладно, в английский, бывает же — во французский и нидерландский… — Четыре. — Он осторожно тянется всем телом, с предельной аккуратностью вытягивая ноги. Не хватало еще схватить судорогу. — А может, и три… — Я очень рад. — Дима улыбается. Август слышит эту улыбку — широкую, самодовольную, плотоядную. Тот тоже тянется, после чего просто обнимает ногу, прижимая к себе, как мягкую игрушку. — Доведем до двух? — Ведьмак… — бормочет Август, сдавливая плечи так сильно, что ощущает ответную дрожь, волной пробежавшую по любимому телу.  — С чего бы? — Тихий смешок плещет яркой кляксой под закрытыми веками. Как его собственные разряды, только безобидные. — Думаешь, приворожил? — Нет, влюбился я сам. — С понизившимся уровнем боли Август чувствует себя живее. Хочется дразнить, гладить в ответ, кусать эту великолепную шею, запах которой сводит с ума, но вместе с тем уставший от болевого синдрома организм требует покоя. — Лечишь прикосновениями. И если продолжишь, я засну.  — Если заснешь, значит, больше не болит, — парирует Дима и трется о бедро щекой, — и вообще, это ты меня приворожил! Колдовал, небось, в своем Амстердаме на кофейной гуще и вафлях с карамелью?  — Знал бы о тебе раньше — колдовал бы, — усмехается Август. — Такого роскошного мужчину нельзя упускать.  — Ты и не упустил. Приехал расфуфыренный, дронов запускает, глазами сверкает, плащ без ветра развевается… Димин голос звучит приглушенно, пальцы выводят на коленке замысловатые узоры, но движения замедляются, похоже, он тоже расслабляется и засыпает. Физическая боль потеряла свою монотонность, накатывает волнами все реже и медленнее, может, они уже и достигли тех самых двух по десятибалльной шкале, и Август просто истекает нежностью. Его любовь, их общую любовь нельзя измерить. Своя собственная жизнь для него была всегда самой большой ценностью, а сейчас он целиком и полностью доверяет ее Диме и без раздумий пожертвует собой ради него.  Эти моменты вместе исполнены такой чувственности, какой он никогда не знал раньше. Дима спит или почти спит; только и остается, что невесомо перебирать пальцами кончики волос, даже к коже прикоснуться — с большой вероятностью разбудить. Их позы часто странные. Иногда бывает мало просто обнять друг друга и переплестись конечностями, безудержно тянет вцепиться в какую-то часть тела и не отпускать, и они оба себе в этом не отказывают.  Без его прикосновений кожа возвращает привычную температуру, становится прохладной. И только точки соприкосновения их тел горят огненными пятнами. Августу очень нравится это ощущение. Собственное тело частенько ощущало то жар, то холод, и Димино тело, сохраняя стабильное тепло, доставляло целую гамму непривычных и таких ярких ощущений. Иногда тот просто касался кончиками пальцев, бессознательно чертил узоры по коже, задумавшись о чем-то, и Августу только и оставалось, что безмолвно всматриваться, пытаясь разгадать тайные символы. Разгадать невидимые Димины рисунки еще ни разу не получилось, да и уверенности в том, что тот сам знает, о чем они, не было, — слишком отстраненным в эти моменты казался любимый мужчина. Но Август и не торопился — у них впереди вся жизнь, и часть ее можно потратить на эту загадку, тем более, что разбегающиеся по нервным окончаниям сигналы нередко заставляли сладко сжиматься все внутри.  Дима вздыхает и сонно тянется. Август, пользуясь возможностью, тянет его чуть выше:  — Хочу тебя обнимать, — собственный шепот кажется слишком громким, а окончательно будить этого сонного белобрысого кота категорически не хочется.  — А моя нога? Дима прижимается к бедру губами, и Август снова не может сдержать улыбку. Только с ним он готов делить свое тело.  — Она никуда от тебя не денется.  Дима переползает выше, утыкается носом в ключицу, и можно наконец-то обнять его за плечи и взъерошить носом волосы на макушке. Он осторожно закидывает ногу на Димино бедро. Их общая нога почти перестала болеть. Это не навсегда — Август это знает. Боль не ушла, а только уснула, пока еще некрепко и неглубоко, ворочаясь и вздыхая время от времени, посылая болевые импульсы в мозг, но это почти не мешает наслаждаться расплывающимся пятном тепла от предплечья, накрывшего бедро.  — Тебе постоянно кажется, что ты делаешь для меня слишком мало. А я знаю, что ты отдаешь мне все… — Дима коротко прихватывает губами шрамы на ключицах, а через секунду, похоже, уже спит. Иногда он отрубается мгновенно — так засыпают маленькие дети, и его присутствие действует лучше любого снотворного. Еще есть немного времени, чтобы насладиться остывающей после недавних прикосновений кожей и согретыми сейчас точками контакта. Этот вечер — всего лишь небольшой кусочек их досуга. Не самый радужный в начале, но очень счастливый в конце. Мозаика их кожи.  Мозаика их жизни.