В день, когда ты вернулся

      Незримый мир не таков, каким его представляют.       Он не молчит. Он всегда полон, шёпотом, зовом и мольбами — тех, кто не покинул эти пределы: голоса рассыпающийся пеплом гаснущей страсти или бессильной мести. Или и того и другого.       Или тех, кому не позволили уйти.       Здесь много призраков. Их окоченевшие, изъеденные временем формы напоминают холодных рыб с пустыми белыми глазами. Они бродят вокруг болот, по выжженным равнинам, не находя себе пристанища, — так давно, что забыли путь — домой? И не смогут вспомнить, даже если их позовут… Возможно, их жалкие мольбы — всего лишь просьбы указать его. Я никогда не слушал. Они — будто рой назойливых насекомых: раздражает порой, не больше. Когда шёпот за завесой становится слишком громким, я дёргаю рукой — и блеск Единого, который ранее привлекал их, словно слепых белёсых мотыльков, теперь распугивает, как огонь ночных тварей, и они бросаются врассыпную, и скоро от них остаётся только слабое эхо, навроде тающих кругов на воде.       Но есть и иное.       Порой дух настолько увязает в своём бремени, что не может покинуть места, где он принял муки хроа и что уничтожило его. Он сам куёт себе цепи — и сам связывает себя ими, отказываясь принять призыв уйти к покою… Он, обездоленный собственной болью, в редкий, наступающий раз в существование небытия час, когда луна над небосводом бесприютно-красна, а земля ощутимо содрогается от переполняющей твердь силы, получает её — достаточную, чтобы объять себя плотью и кровью. Истравленная часть незримого мироздания — те, что не смогли уйти в Чертоги, те, что появляются — и облекают себя в форму, потому что им есть что — или кого — искать. Чтобы испытать больше: страха, жестокости и любви, и снова страдать — больше, чем уже страдают.       Сегодня такая ночь, и шёпот громче, а мольбы ближе — тех, кто силится переступить порог зримости, но не может, тщась разрушить преграду между мирами, для меня — тонкая плёнка на границе воды и света… Это злит. Зачем они приходят сюда? Мне некого ждать. Ко мне никто не явится — кроме тех, чей дух я сам не отпускаю от себя — бежать в бесприютную даль, ютящуюся между звёздами. Верные вассалы, неотступные слуги Тьмы. Здесь нет того, что они ищут, — только тени и огонь. А власть не является гнётом, что за непомерная ложь, — она легка. Могла бы быть тяжкой, если бы всё, кроме неё, она не делала невесомым, принося — покой. Холодный и опустошённый, чуждый страсти и сомнениям.       Я держу нити Незримого мира, я повелеваю тенями, могу призвать — и прогнать их прочь. Но не тебя. Потому что ты не призрак.       Ты стоишь, так близко, что я могу слышать стук крови в стенки твоего сердца и её шорох под гладкой, атласной словно, кожей. И стук этот неровный и рваный, но это ничего не значит. Ты ничто. Ты — просто следы памяти, отброшенной, ненужной. Горькой, как полынная вода, и она странно щекочет на кончике языка и тянет в животе, как бывает, когда падаешь с высоты.       Тебе нечего здесь искать. Твои источники давно заброшены, твои цепи пусты. Я это знал — до того дня, когда ты вернулся.       …В день, когда ты вернулся, я понял, что узна́ю, каково это будет: жить, умирать — и воскресать. Раз за разом. Жить будет сладко и страшно, умирать — просто страшно, а воскресать — больно. Когда я увидел тебя, оно пришло вместе. Сладко-страшное — и мучительное.       В день, когда ты вернулся, сердце начало вырываться, словно из клети — и оно почти смогло... Я заталкивал его обратно, бил о стенки, колотил, захлопывал распахнутые рёбра — до сбитых в кровь рук. Я говорил с тобой — а оно всё бросалось, и било, и под одеждами расползались следы — как глаза лиловых растоптанных цветов, которые вечность уже не растут здесь; как остроконечные друзы прозрачного аметиста — шире, больше, чем от ударов рук моих, призванных запереть его.       В день, когда ты вернулся, я был в ярости. Я думал, что хочу видеть твою смерть. Снова. Это было правильно. Чувство было приятным — тянущим и сладостным, как те же мгновения падения с высоты, как цепкий зов возбуждённой интересом плоти. И я остановился — послушать его, поиграть с ним, попробовать тайком слизать с кончиков пальцев, куда оно отдаёт.       Я спросил тебя: “Почему?” Зачем ты здесь, где кровь смешана с пеплом, просочили землю на ранги, и теперь она дрожит. Почему не ушёл — к тишине, к безмятежности? К забвению. Вы всегда говорили, что там, куда уходит дух, столько любви, что воздуха и земли не хватает, чтобы вместить её.       Я думал, что хотел твоей смерти. Только потом понял, что это не так. Что это я захотел умереть. Сам. А потом — вернуть себе тело, почувствовать, как оно облекает жаром, сковывает дух, болит и душит, замыкая на себе оковы плоти, и земля плачет, когда держит его... Тогда у меня тоже было бы это. Тогда мы были бы на равных, и я мог бы смотреть в твои глаза — яркие, пронзительные, цвета холодного, неподдавшегося металла, — и знать, что твои цепи не пусты. Но я понял это, только когда ты подошёл — и я почувствовал, что умираю. Только не так, как умирало бы тело — жалко дёргаясь, вымаливая ещё толику воздуха и свободы, — но как задыхался бы огонь, если бы вода накрыла его серебристым пологом, заставив замолчать, не позволяя ни одной искрой сказать о страдании… Умирал — и не смог. Сегодня сбылся самый горький и неизбежный сон. И пусть я не спал столетия — это не помогло. Теперь я знаю, почему: бежал от сновидений.       …Земля слегка содрогается под ногами: сегодня она томится, измучена, её неуспокоенный рокот беспокоит огненную гору, и закутанный темнотой небосвод над чёрной пустошью озарён тяжкой, нетерпеливой вспышкой. В ней на мгновение ты видишь мои глаза — и опускаешь взгляд. Что оттолкнуло тебя в них? Что заставляет поддаваться сомнениям? Может, истёртые тени вечности? Бег эпох? Или этот тяжёлый пепел, край которого ты переступаешь? Но уже поздно. И я хочу проверить. Я беру тебя за плечо. В последний раз, когда я касался его, оно было холодным и липким — от пота и крови, и выскальзывало из рук — чтобы удержать тебя, приходилось хватать, вбивать глубоко ногти. Сейчас оно тёплое под слоем одежды, и ткань — как преграда миров, что нас разделяла… Ты замираешь — ты помнишь. Потом касаешься меня сам, вздрагивая, — ты ведёшь себя так, будто снова быть облачённым в плоть, касаться чего-то тебе больно, жарко и тесно. Конечно. К узам оболочки привыкаешь не сразу, но скоро станет намного лучше. Так же удушливо — но сладко. Своя прелесть несвободы тел — возможность преодолевать: страх, сопротивление, мучительную слабость, ломающую дрожь — чтоб обрести короткий миг освобождения, разбить оковы, которые ты любишь, только пройдя всё это. Мы переходим границу ради него.       Я беру твоё запястье, сжимаю совсем чуть-чуть — чтобы тебе было легче и не пришлось сомневаться. Оно напряжено, в нём сильное биение жизни, не догадывающейся, как же недолго ей пребывать тут. И ты идёшь со мной — не мираж, не сон, не мучительное воспоминание, от которого перехватывает в груди, а тело немеет и покрывается мурашками — трепет, возведённый в жуть, и потому заветный.       Свободный от одежд, ты ещё живее, когда мимо воли слегка отстраняешься — от меня и от плена сущего. Ты ещё не привык: к теплу, твёрдой земле, чужим рукам… И это не даёт отпустить тебя. Я мог бы ещё надеяться, что схожу с ума, если бы не взял твои руки в свои — с лёгкими мозолями: дух помнит форму сквозь неисчислимые века, точно — даже они воссоздались.       Когда последний раз я касался тебя, я вкладывал столько страданий в свои руки, сколько мог причинить. Теперь я обнимаю тебя — потому что тогда не обнял, целую — потому что не поцеловал; зная, что это может быть хуже плетей, огня и железа — ты, конечно, помнишь. Я не хочу, чтобы ты забывал. Хочу, чтоб ты помнил меня. Чтобы знал меня снова.       Земля вновь ворочается и гудит, далеко внизу, напоминая, насколько сильно мы принадлежим своим воплощениям, и дрожь её — неисторгнутая, гонимая — уходит в позвоночник, распуская силу. Мы оба чувствуем её. И оба молчим. Быстрые, красноватые всполохи пробиваются, текут во — вновь нестёртых — линиях твоей руки, как огненные реки, когда я поднимаю твою ладонь и прижимаю к ней свою. Ты знаешь, что мне нравится делать так — а потом сплести свои пальцы с твоими, сильно, и толкнуть тебя, и падать за тобой… Накрыть твои ладони, прижав их к холодноватой — пока — ткани, по ней — пока — не рассыпаются искры, и мы целуем друг друга, позволяя быть кем-то, кем быть нам не позволили — не рок, не выбор, не замысел — мы сами. Я ласкаю тебя, как жаждущий пригоршнями собирает в ладони воду — никогда не способный напиться, боясь до замирания расплескать и, конечно, проливая. Тебе больно. Больно и горячо. Возвращаться в тело было больно — как и находится в нём. Так всегда. Поэтому я зову тебя, безгласно, прижимаюсь губами к горлу, хочу, требую, чтобы ты смотрел на меня — мне всегда нравился твой взгляд. Но глаза твои закрыты, когда я касаюсь тебя — там, где навстречу моему дыханию бьётся твоё сердце, так сильно, и ты начинаешь дрожать… Совсем как тогда, в объятьях цепей, извивающихся, душащих, точно чёрные змеи, и тихий звон не мог заглушить хруста рёбер, — и ты уже не мог понимать ни их шипения над ухом, ни моих слов, когда я звал тебя. Не мог, но молчал. Неужели тебе страшно? Здесь, в этом тихом тепле, ещё не ставшем постелью для огня, где есть только освещённая вспышками темнота да далёкое содрогание камня. Но это просто последняя память формы, и сейчас я вижу, насколько сильно и глубоко она вытиснена на гранях духа. Её тоже хочется расплавить, уничтожить её след, чтобы она долго, неотвратимо таяла, стекая. И тем более улыбаюсь, что ты вернул её — и пришёл. Я начинаю гладить тебя, шепчу, успокаивая. Тихо и медленно, не торопясь, пусть я не знаю сколько у нас есть времени. Раньше нам было плевать на бег столетий — мы смотрели, как они мчатся, как облака, как ручьи по весне — и улыбались им, и пусть бегут и дальше.       Ты улыбаешься — и так же молчишь. Умеешь молчать — так, что ломается железо. И тогда молчал. Ни любовь, ни боль не вынудили тебя говорить. Но я зову тебя — и ты не молчишь больше. С твоих губ срывается стон — я не знаю, наслаждения или боли, когда короткий, острый блик огня падает на скулу. Так бывает всегда, когда осмеливаешься украсть его — непозволенный миг счастья. И я возвращаю тебе всю нежность — последнюю, отчаянную. Не вымоленную — но присвоенную силой. Я шепчу, что смог бы сохранить её, до этого дня, даже если бы стал слабее самой ничтожной тени, укрывающейся в чёрных расселинах от света. Смог бы — даже если бы меня стёрли в пыль и смешали с холодными костями земли. И ты понимаешь это, сдаёшься, обнимаешь меня кольцом рук, сжимаешь коленями, так, что ноют бёдра. Вырваться от тебя, отпустить тебя невозможно. Немыслимо, недопустимо. Воздух трещит, и искры как брызги, жалят ткань — но не тебя. Ты и так уже объят, и не спасёшься, снова. Ты и не хочешь — иначе бы не приходил. Так хотеть — уже недозволено, и мои губы кривит усмешка: я снова смог — перетянуть тебя, отвернуть от бесстрастности, заставить вернуть клеть плоти — и вернуться. Ради меня.       Скажи мне, что уйдёшь. Солги мне. Солги, как я лгал тебе сам, много раз — а ты верил, слушал, и глаза твои сверкали: всегда открыто, всегда настежь, и лгать было так легко. Они всегда мне нравились. Нравилось, как ты смотришь на меня. Но теперь я в ярости, в безумии — от того, что глаза эти, такие же яркие, чистые, сияющие — лгать не умеют, и мне приходится хватать тебя, вжимать в постель, не щадя, отбирать у тебя твой сорванный хрип, сбитые стоны, и я не понимаю, что это — страх? Блаженство? Месть?       Как мы дошли до этого?       …Ткань как разрушенная и сожженная земля, которая стала нам ложем. Я не могу предложить тебе другой. Ты и сам знаешь.       Это таинство, где ты всегда стараешься остаться прежним: в твёрдости рубежа, в неизменности формы цельного слитка, я — всегда стремлюсь её разрушить, чтобы вместе мы могли создать новую. Это неизменно больно, это несокрушимо прекрасно, и я знаю, что мне удастся. Рассвет обязательно приходит — неотвратимый, яростный, золотой. Металл всегда меняет образ, когда пламя обнимает его ладонями, медленно, и перед тем как стать чем-то иным, он искрится, стонет и воет. Это никогда не проходит бесследно, с каждым разом на твоей феа навеки остаётся глубокий оттиск, печать близости, их не уничтожит ни ход времени, ни бесстрастный холод Чертогов. Всё, чем я могу себя теперь тешить.       Со мной твои глаза меняются. Они нравились мне поэтому. Нравилось, как в них начинает дрожать и переливаться такой редкий, такой драгоценный свет, когда в них истаивают, расставаясь с непоколебимостью, грани этой прежней формы — неискуплённое, торжественное упоение преобращения; когда сильные удары отдаются в ушах — звоном, тихим стоном твоим; когда ты принимаешь это, сам — выгибаешься, охватываешь меня, теперь — так легко и податливо, способный вплавить меня в себя и не отпустить.       С тобой я слышу Музыку, о которой решил не помнить.       Которая создала меня. Которую творил и я. Где-то, в исчезнувшем времени, когда я ещё никому не причинил зла и боли… В день, когда ты вернулся, она зазвучала вновь, и я чувствую, как снова становлюсь частью Пламени — созидающего, а не разрушающего. Я не могу забывать — и я не забывал, просто решил не помнить, заглушить, сделать её тихой — такой тихой, чтобы даже жалкие пленённые тени кричали громче… Теперь она грохочет в ушах, разрывает грудь, разливается до кончиков пальцев. А путы, что держат нас накрепко привязанными — к Арде, к её искажённой материи, к моему выбору, — рвутся, свободными концами ударяя дрожащие, как в лихорадке, тела. Ты мечешься, ты горишь. И я тоже. Я не могу тебе помочь. Спина плещется, до боли в пояснице, и хочется выть и скулить, и вольное пламя бьётся — до самого горла.       Это не ложе под нами — это пепел.       Это блажь, это преступление. Уничтожение в огне бремени прошлого, смерть ради свободы, обретение утраченной сути — пламенной, звучащей, отвергнутой, — которую я так старался забыть… И я зову тебя за собой, на высоту, где нет ни выбора, ни выхода — только упасть. Не бойся закричать — мы столько раз разбивались. Столько раз сгорали среди этих звёзд…       Я стараюсь держать тебя крепче в этот миг. Не уходи. Не теряйся — ни в пламени, ни в высоте. Я не могу отдать тебя снова. И ты слышишь, и не уходишь. Остаёшься со мной до конца, до мгновения восхождения и утраты, пока боль разделения не возвращает дух снова — к себе, в сломанные оковы.       Миг обретения сути... Я хотел бы ненавидеть тебя за то, что не позволяешь отвергнуть её насовсем. Но вместо этого я беру твои руки — со следами мозолей — и целую. Сначала совсем легко, а потом забирая их в горсть, хватая, почти вгрызаясь… Я не боюсь, что ты уйдёшь. Я боюсь только, что ты посмотришь на меня или скажешь что-то вроде “мне жаль…” Боюсь упасть, сжечь во мгновение фану, хватать твой бесплотный образ — что не удержать даже Единым, словно за плечо, пальцами огня, который будет кричать — и кричать, и кричать… И я кусаю твои колени, бёдра… Я бы хотел перегрызть твоё горло — потому что так ты не уйдёшь. Я бы хотел развоплотиться — и забрать тебя с собой. Связать собственным духом, пронзить им и держать вечность — хоть в наслаждении, хоть в агонии, потому что я не могу иначе. Воплощение стоит меньше того, чтобы сохранить тебя, сотворить из тебя новую форму, прекрасную, послушную воле. Пожалуйста, останься. Хоть как-нибудь. Когда я держу твоё тело, то не сразу понимаю, что повторяю это. Я шарю, словно слепец, теряя рассудок, разрывая завесу незримого, чтобы найти там — хоть что-то, что сможет удержать тебя, любую неровную нить феа, сила которой пронзает ничто передо мной, способную стать для тебя узами. Но твой дух — невозмутимая, серебряная гладь воды, скользящая шёлком сквозь пальцы, и тут, в настоящем мире, они загребают истлевшую ткань. И ты смотришь, как я кусаю свои костяшки, и по пальцам льётся кровь — за то, что они не нашли, пусть то, что я искал, невозможно держать в ладонях… И как потом падаю, задохнувшись от найденной пустоты, и рыдания начинают давить в груди и раздирать горло... Ты гладишь меня по волосам, забираешь от меня прокушенные руки, сжимаешь в объятьях, глуша содрогания. Твои тёмные, шёлковые пряди накрывают мои плечи, так тихо, и ты шепчешь — что это просто миг, украденный у судьбы, после которого всегда следует возвращение домой, что боль огня перед рассветом¹ неотвратима, а потому — неприкосновенна: покори её, смирись, — но я не слышу. Я знаю только пустоту, убежавшую сквозь пальцы, холодную гладь выскользнувшего из них мокрого от крови плеча…       Ты уйдёшь. Откликнешься на последний призыв прийти в Чертоги. Ты не будешь больше упорствовать. И исчезнешь навсегда. И — да, там столько любви, что воздуха и земли не хватает, чтобы вместить её. Ты не лжёшь, но в глазах твоих светится вовсе не умиротворение — а что-то другое. Как куски в крошку разбитого зеркала — кем-то, кто ненавидит своё отражение. Но в этих объятьях всё равно так хорошо, что на мгновение я даже забываюсь, стихаю, закрываю глаза и слушаю — как твои волосы щекочут ключицы и спину, как ты говоришь: “Пообещай, что не будешь держать. Что сможешь разжать ладони. Что будешь думать о рассвете — и встретишь его не угасшим…” Храбрый мой. Ты намного храбрей меня. А я не отвечаю. Тебе не так легко лгать больше.       …Когда ты начинаешь таять и уходить, я стараюсь. Я не держу тебя — только свои запястья. В них врезаны ногти, следы на них — тёмные и глубокие, точно от побоев. Но потом тело начинает дрожать, и руки и ноги, которыми я тебя оплетаю, сводит судорогой, а сердце снова колотится в рёбрах, так, что становится страшно, что оно и правда может сломать их. Я могу заставить его замолчать, одной мыслью, но не могу тебя — остаться. Я стараюсь думать: о тебе, о чёрных цепях, опутавших тяжело дышащее тело, — ты тоже не мог их разорвать, но выдержать смог. О возвращении домой и о наступающей заре — но нарушаю все данные слова, разбит в сражении с невыносимым малодушием, — бросаюсь, хватаю небытие, иступлённо, безжалостно, я пытаюсь растерзать его, вырвать из его бездыханной глубины хотя бы след, ниточку... Я остаюсь дрожащими, сцепленными друг с другом руками, и покрывало как укрытая золой земля, я пересыпаю её красный пепел… Я живу, умираю и воскресаю, всё сразу. Скоро придёт утро — и прекратит это. Потом я смотрю в широкое окно, пропускающее тусклую серую муть, затопившую утомлённое тяжёлой ночью поле, — и понимаю. Мы забыли, что здесь нет рассвета.