Попытка к бегству

Сначала все было хо-ро-шо. Сначала все было как у всех: судьбоносная встреча в кафе (Рюджин тогда подрабатывала официанткой и с первой секунды поняла, что влюбилась в неизвестную ей посетительницу с кошачьими глазами); спонтанное (и очень, очень неловкое) приглашение на свидание; само свидание среди замысловатых цветов в какой-то крутой оранжерее (Рюджин так и не запомнила ее название); и, наконец, поцелуй, которым оно окончилось. Потом настали пару месяцев сахарный ваты и прыгающих вокруг единорогов или, как его зачастую называют, «конфетно-букетный период». Рюджин не любит его вспоминать. Наверное, потому что период этот похож на приятный (даже слишком) сон, после которого не хочешь просыпаться и окунаться в серую реальность. В эти пару месяцев (так мало!..) Йеджи вела себя наиболее ласково. Она даже помогла Рюджин устроится на работу в элитный офис своего отца, каждый день приносила домой охапки цветов — чаще всего ярко-алых гиацинтов. Рюджин нравились эти подарки. Она любила цветы. А Йеджи — как казалось тогда — любила Рюджин. Они много занимались сексом. На кровати, в душе, на столе в офисе (не всегда с запертой дверью). Йеджи любила доминировать. Обычно она с кошачьей грацией запрыгивала на бедра Рюджин, царапала ей спину и кусала нежную шею, доводила до оргазма без проблем. Ей нравилось видеть на чужой коже свои отметины красно-сливового цвета. Рюджин принадлежала ей. Только ей. И никому больше. И Рюджин это нравилось. Поначалу, конечно. Потом произошел Раскол. Расколом Рюджин называет их первую ссору. Йеджи тогда пришла домой уставшая и какая-то напряженная, а на объятия Рюджин отреагировала толчком в плечо. На вопрос о самочувствие она огрызнулась, сказав: (Рюджин помнит эти слова дословно) «С тобой слишком скучно. Ты надоела мне». Скучно. Надоела. скучнонадоеласкучнонадоеласкучнонадоеласкучнонадоеласкучнонадоела Эти слова въелись под самую кору головного мозга. Рюджин тогда замерла, осознавая брошенную в нее злую фразу — а Йеджи со скучающим видом покинула их домик. Рюджин осталась одна. Это одиночество, по правде говоря, долгим не было — всего лишь какие-то пару часов — но оно было тяжелым, давящим на виски и тошнотворным. Если бы у нее были бы силы, то она бы легла на пол, обхватив себя руками за колени, и заплакала. Но сил не было так же, как не было и слез. Эти пару часов прошли мучительно долго. А потом Йеджи вернулась. С огромным букетом красных гиацинтов и мягкой виноватой улыбкой. Рюджин обрадовалась. Дальше они потрахались. И такого горячего, такого потрясающего секса как этот, у Рюджин в жизни никогда не было. На следующее утро телевизор сообщил об убийстве. Но Рюджин было все равно. Ее личная (но такая огромная и болючая) трагедия решена, разве теперь она должна волноваться за кого-то другого, постороннего и незнакомого? Но что-то все-таки не давало ей покоя. Йеджи изменилась. После их увлекательной и жаркой ночи она сходила в парикмахерскую, а вернулась с каре. Оно, разумеется, шло ей так же, как длинные волосы, но навязчивое, липкое ощущение чего-то не того никак не хотело отпускать Рюджин. Вероятно, дело было в блеске глаз. После этой роковой ночи у Йеджи начали как-то странно блестеть глаза — как у больного лихорадкой человека. Но она больна не была, поэтому Рюджин не могла понять, что все-таки не так. Может быть, потому что все было нормально? Нормально. Сейчас Рюджин понимает, как же наивно это тогда звучало. Между ними двумя никогда ничего не было «нормально» — но тогда она хотела себя утешить, хотела вновь надеть розовые очки и купаться в их обжигающей страсти, не замечая ничего. Но эти изменения в Йеджи не сделали Рюджин хуже. Наоборот — их отношения будто накалились, вспыхнули с новой, прямо-таки огненной страстью. Прозрачные вазы в их квартире наполнились новыми цветами, и Рюджин чувствовала, что счастлива. А телевизор все говорил и говорил про какие-то мелочи вроде происходящих в городе убийств, совершаемых, вроде как, одним человеком. Когда-то Рюджин решила вслушаться в голос телеведущей от нечего делать и узнала, что этот новый серийный убийца ловил жертв — симпатичных и обеспеченных девушек — в темных подворотнях и, заклеивая им рот, наносил четыре удара в сердце. Четыре удара. Четыре. Четыре было любимым числом Йеджи. Она ведь не боялась несчастий и суеверий. Йеджи вообще ничего не боялась. На смерти в телевизоре она реагировала с полным равнодушием — как и на все, что не было связано с Рюджин. Рюджин была ее центром внимания, ее сильнейшей гиперфиксацией, ее смыслом жизни. По крайней мере, так Рюджин хотелось думать. Но на самом деле все было наоборот. А однажды Йеджи принесла ей подвеску из настоящего золота. Она была сделана в виде маленького сердца и наверняка стоила немало. «Это я отдаю свое сердце тебе,» — сказала она тогда. И Рюджин правда хотелось верить, что это правда. И это тоже было наоборот. Это сердце Рюджин принадлежало Йеджи. На следующий день телевизор вновь гудел об очередной смерти — даже показывал фотографии умершей девушки. Рюджин из интереса ради решила вглядется в них и замерла: на шее девушки висела золотая подвеска в виде сердца — точно такая же, как висела у нее на шее сейчас. А на трупе этой подвески уже не было. «Совпадение. Просто совпадение,» — твердила себе Рюджин. К счастью, Йеджи тогда не было дома, поэтому она не могла видеть выражения смятения на лице Рюджин. Если бы видела — то точно что-нибудь заподозрила. Но Йеджи вернулась только под вечер, когда Рюджин уже успела внушить себе о таком несвоевременном совпадении. Они снова трахнулись, и снова этот секс был потрясен. Но странные совпадения, увы, не прекратились. Через пару дней Рюджин получила в подарок изящный браслет, еще через пару — роскошные серьги со вставленными в них драгоценными камнями. Точно такие же, как были на жертвах. Страх, липкий и противный страх против воли все увеличивался и увеличивался. Он заполнил собой все пространство в грудной клетке — Рюджин было тяжело даже вздохнуть под внимательным взглядом Йеджи. В четвертый раз она принесла в подарок обручальное кольцо. Рюджин не могла его не принять. Но внутри нее был ее главный напарник и обновременно соперник — страх. Животный страх перед кем-то более сильным, умным и хитрым. «Кто же ты такая, Хван Йеджи?» — хотела спросить тогда Рюджин, но могла лишь кивнуть. Но Йеджи не заулыбалась на этот смятенный, зажатый кивок. Она изучающе склонила голову набок, проходясь по Рюджин взглядом. В ее глазах возник тот самый блеск, который так боялась и так ненавидела (разумеется, в глубине души) Рюджин. Спустя пару мучительно долгих секунд она отвела руку с кольцом и рассмеялась — но в смехе этом не было ничего задорного и теплого. Наверное, так смеются убийцы, когда видят страдания своих жертв. — А ты и правда так же тупа и скучна, как пасущаяся на ферме корова, — фыркнула Йеджи. Возможно, каких-то пару месяцев назад Рюджин бы обиделась на эти слова, но сейчас ее сковали ужас и понимание. Понимание того, что совпадения совпадениями вовсе не были. — Что, будешь стоять столбом? — продолжила издеваться Йеджи и откинула чертово кольцо в сторону. Оно громко звякнуло о пол, и звук этот будто бы оживил Рюджин. Она ринулась в сторону, пытаясь сбежать. Но, видимо, в глубине душе посчитала это бесполезным, а поэтому даже не сопротивлялась, когда ее прижали к стене. Когда-то (возможно, даже пару дней назад) она бы посчитала это сексуальным — Йеджи любила, играючи, душить ее, но сейчас… сейчас в руке у нее блестело лезвие умело припрятанного ножа. И Рюджин знала, что она пустит его в ход. Что вонзит его ей между ребер ровно четыре раза. — Я тебя убью, — шепнула Йеджи ей на ухо и зажала мочку между зубами. Рюджин наморщилась — было больно И страшно. Ведь она принадлежала Хван Йеджи. Целиком и полностью. Любые попытки к бегству были бесполезны. То, что произошло дальше, Рюджин до сих пор вопринимает с трудом. Ей гораздо проще поверить, что это всего лишь сон или предсмертный бред, чем реальность. — Это полиция, поднимите ваши руки, — грубый голос сзади смог всерьез удивить Йеджи. Она замерла — и кинула на Рюджин такой пронзительный взгляд, что по коже пошли мурашки. — Ты вызвала? — Йеджи не говорила — шипела, точно ядовитая змея. Рюджин мотнула головой. Она и правда этого не делала. Йеджи пришурилась. — Я с тобой еще разберусь, — шепнула она и обернулась, кидая нож на пол и поднимая руки. Рюджин не помнит окончание вечера. Она помнит взгляд Йеджи — прямой. Пронзительный. Холодный. Она не сводила с нее глаз — и улыбалась, но эта улыбка была улыбкой не любящего человека, а улыбкой серийного убийцы. Пойманная почти с поличным Йеджи среди полицейских вела себя со спокойствием затаившейся в кустах хищной кошки. Она сумела убедить их, что сейчас не представляет угрозы и готова идти на контакт. Рюджин знала, что это неправда. Рюджин знала, что если Йеджи захочет, то без труда улизнет от них.

***

С момента ареста прошла неделя. Всю эту неделю Рюджин чувствовала себя… странно. Она не стремилась поскорее уехать, не плакала и не жалела себя. Она удивлялась тому, что она жива. А еще ей все еще было страшно. Это был животный, примитивный страх — такой, пожалуй, испытывает мышь, с которой играется кошка. Она знает, что рано или поздно умрет — и хочет, чтобы это произошло поскорее. Зачастую она просыпалась ночью — ей казалось, что кто-то смотрит на нее. Из приоткрытой двери, из окна. Отовсюду. И чувствовала почти облегчение. Лучше бы Хван Йеджи убила бы ее поскорее. Рюджин прекрасно знала, что та странная и невольная попытка к бегству не удастся. Ведь Хван Йеджи п о в с ю д у. Она помещена в тюрьму, но у нее есть десятки, сотни, тысячи копий. Они являются Рюджин во снах и, нежно целуя, вонзают ей нож в грудную клетку. Они смотрят, исследуют ее из темных углов. Они всегда рядом — даже когда она находится в шумной толпе в каком-нибудь торговом центре. Рюджин хочет, чтобы они перестали прятаться. Рюджин хочет, чтобы Хван Йеджи поскорее пришла к ней и убила. Вонзила ей в чертову грудь чертовый нож чертовых четыре раза. Рюджин не хочет жить в страхе. И Йеджи приходит. Она смотрит на нее из приоткрытой двери, заглядывает в окно. Вылезает из-под кровати, свешивается с потолка. Ее руки скользят по лицу. Она, как когда-то совсем давно, ласкает Рюджин между ног, поглаживает живот, сжимает бедра. Она наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. Хван Йеджи в е з д е. Рюджин никогда от нее не убежит.