son of a gun.

впервые хоранги ловит этот взгляд на инструктаже-брифинге — что-то про тактику прикрытия; киму плевать, он не вслушивается, — и у него по спине ползёт холодок.  он чувствует кожей, как его изучают: досконально, без всякого стеснения. взгляд плывёт сверху вниз и обратно, чтобы затем пронзительно вонзиться хонг-джину прямо в лицо. в душу, мать твою, подковырнуть-таки её ногтем.  яхонт блестит глазами.  это — взор полсотни солдат, умирающих в муках от потери крови в окопах; взор надвигающейся лазуритовой волны цунами, которая убьёт под собой всё живое; взор иссиня-чёрных химических боеголовок на американских ракетах, стремящихся в тыл горных поселений. это — уничтожить всё, сжечь дотла собственными руками. убить этими глазами.  жилистую шею хоранги словно стягивают стальным канатом, на миг перекрывая доступ к кислороду.  ведь кёниг смотрит на него.  ... нет, не смотрит: пялится с другого конца зала, грузной фигурой возвышаясь над остальными, чтобы укрыть всё подразделение своей огромной чернющей тенью. дьявольски таращится жутким, пронизывающим до косточек.  ебаный кёниг, страхолюдина ростом двести восемь сантиметров в снайперском капюшоне, забивающая врагов прикладом, пока не выбьет все зубы, вместо того, чтобы снять их одним выстрелом в голову, обратил на него внимание.  и вот это не сулило ничего хорошего.  хоранги не задерживает взгляд на нём долго — кёниг увидел, что ким заметил, и этого было достаточно.  достаточно для того, чтобы с этого всё началось.  ...  его чёртовы глаза — они смотрели на хоранги отовсюду. преследовали по пятам. раздевали — не догола, а глубже, — снимали с него мясо, обгладывали кости.  оружейная, переговорная, коридоры жилых блоков, веранда, стрельбище, тренировочная установка при дворе базы «кортак»: куда бы хоранги ни сунулся, кёниг оказывался за его спиной, ступая сзади беззвучными шагами, но держа дистанцию — варан, укрытый толстой чешуёй, который готовится к прыжку; куда бы хоранги ни сунулся, краем глаза он видел за собой огромную тень, которая тут же рассеивалась по углам, стоило ему обернуться.  блядское издевательство. два года на специальной службе, и его уже преследует немое громадное штурмовое чудо. и хоть в отечественную корейскую армию, где в порядке вещей проехаться берцами по лицу за непослушание, хоранги вход был перекрыт жёлто-чёрными лентами с надписью «вали отсюда, работай наёмником на америкосов», он даже начал скучать.  в первые три дня это казалось напрягающим совпадением; через неделю хоранги начало покалывать ершистое раздражение; а спустя уже полторы недели, когда кёниг перестал прятаться, просверливая две дыры в затылке взглядом в упор, киму правда стало не по себе.  потому что хоранги приходилось пару раз видеть, как кёниг убивает: молча, со стеклянными глазами, иногда вовсе без оружия, предпочитая подручные предметы вроде труб или досок, которыми он пробивал головы. жестоко, но и без упоения. конечно, с никто не сравнится — хоранги думалось, что с этим отмороженным психом вообще никого сравнивать не стоит, три-раза-плюнуть-и-по-дереву-постучать, — но... однажды ким увидел, как кёниг прыгнул на работорговца аль-каталы, заставив череп парня лопнуть под его весом.  хонг-джин всё чаще задумывался, что может оказаться следующим, и нервно смеялся про себя. бежать из страны, скрываясь от кредиторов, почти год восстанавливать своё лицо по крупицам после пыток из-за долгов, нечеловеческими усилиями попасть в «кортак», чтобы оказаться всмятку под жопой австрийца. и эта мысль смешила ровно до того, как до кима допёрло, что это вполне может произойти вновь и уже его черепная коробка треснет, если он не узнает, в чём дело.  но долго ждать ему не пришлось.  хоранги, по пути стягивая бронежилет, пересекает порог своей комнаты, пока не застывает на месте: его снова укрывает тёмная большая тень.  о, твою мать:  кёниг стоит в дверях, за его спиной. ближе, намного ближе, чем когда-либо, буквально дышит в спину. и киму кажется, словно он слышит, как тот шумно втягивает воздух сквозь снайперский капюшон.  ну, хватит. это уже начинает злить.  — слушай, дружищ...  — ким «хоранги» хонг-джин. — доносится приглушённый голос, и хоранги каменеет в полуобороте.  он никогда не слышал его голоса — его тембр высокий, даже юношеский, словно не до конца сломавшийся. как колосок пшеницы, шатающийся на ветру, или ленивые волны по глади реки — он никак не ложится на эту свирепую внешность, не стыкуется с двухметровым перепичканным оборудованием телом, которому принадлежит.  за два года работы их лишь пару раз определяли в миссии вместе, потому что они специализировались на разных вещах, да и тогда кёниг общался только кивками или использовал язык жестов. хоранги никогда не видел, чтобы он общался с кем-то дольше минуты, но его тихого голоса всё равно было не разобрать.  ким за мгновение приходит к умозаключению, что он, говоря по существу, в полной заднице:  кёниг как скала возвышается над ним со скрещенными на широкой груди руками;  кёниг впервые говорит с ним за два года;  и кёниг называет его полным именем.  хоранги тяжело сглатывает, поворачиваясь к нему лицом. взглядом через свои тёмные очки он ловит взор кёнига: неподъемный и стеклянный, словно заледеневший, потонувший корабль дал трещину. дымчатая бахрома ресниц, суженные зрачки, запавшая в морщинки под глазами угольная краска.  глаза. лазуритовый яхонт с паутиной трещин, запавший глубоко, сверкающий тенями на острых гранях.  киму мимолётно думается, что ему нравится вот так разглядывать его — не издалека, не на периферии, прямо перед собой. изучать почти так, как изучает кёниг — это, конечно, не крутить в руках, словно обнажённого, как тот это делает; это молчаливое наблюдение, вычитка. и хоранги нравится — до тех пор, пока кёниг не начинает говорить.  — ты, — кёниг показывает пальцем и сглатывает, словно ему трудно выдавливать из себя каждое слово.  и ужас: ким знает почему.  — ... я, — хоранги нервно усмехается, опуская голову, и начинает юлить, пытаясь сгладить углы. углы движущегося на него танка. — да, я хоранги. мы с тобой разве не знакомы, парень?  он мельком засекает, как слегка дёргается снайперский капюшон: кёниг сжимает челюсти, ясно давая понять, что за стендап юмористу сейчас прилетит по ебалу.  — моё досье, — кёниг наклоняется ближе, и по загривку кима пробегают мурашки, но не сдвигается с места. он показывает пальцем на себя, акцентируя слова: — моё досье. месяц и неделя назад. ты читал. скрытые мотивы?  хонг-джин хлопает глазами, как полный идиот.  — твоё дось... о, — его словно окатывает тазиком со льдом. — о-о-о...  нет, вот конкретно сейчас хоранги оказывается в заднице.  мутными вспышками мыслительная нить вспыхивает в его голове — она тянется назад на пять недель и ведёт опасным точечным свечением прямиком в ночь четверга; ведёт по лабиринту коридоров на склад цокольного этажа. вот, в чём было дело: два месяца назад хоранги проиграл западную военную базу «кортак» в карты. вот так вот просто: жизнь человека ни хрена ничему не учит.  конечно, базу никому не отдали, но хоранги сполна влетело: был поставлен вопрос отстранения от службы и депортации на родину за несерьёзность.  ... а вернуться со службы значило вернуться в никуда. родственники давно от него отказались, сменив номера, чтобы им не надрывали трубки бесконечные звонки от коллекторов; друзья, которым ким задолжал по несколько миллионов, отвернулись. да и возвращаться было некуда: свою славную квартиру на окраине сеула хонг-джи проиграл тоже, и в родном городе его с распростёртыми объятиями встретят только кредиторы, мечтающие по очереди вырвать плоскогубцами все ногти.  ещё шесть лет назад хоранги своими руками опустил себя на дно, чтобы из-под него постучаться.  благо, получилось вывернуться красноречием — и красноречие в понимании хоранги было пятьдесят тысяч долларов наличными, коньяк, на который даже смотреть жаба душит, и шквал бумажной волокиты после работы в качестве «исправительных работ».  кима, собственно, ничего не исправит; даже гроб — однажды приходилось выбирался оттуда, будучи погребённым заживо на операции во флоренции.  но это не так важно.  действительно важным было то, что в одну из десятков ночей, проведённых за сортировкой бумаг, в руки хоранги попало досье кёнига. точнее — результат психологического тестирования, обязательный для приёма в «кортак». на складе тогда царил полный хаос, иначе хоранги бы не засиживался там до утра, и засекреченные данные о солдатах, которые должны были храниться в надёжном месте под замочком, валялись между отчётами о миссиях.  той же ночью стало известно, что люди аль-каталы хотели взять солдат «спецГРУ» и «кортак» в плен, и кима вызвали с места в срочном порядке. дальше — неделя перелётов из урзикстана в сша и обратно, пару заработанных шрамов, сорок часов в засаде, два дня без сна... ... и хоранги оставил это блядское досье прямо на блядском столе.  он чувствует себя последним мудаком.  — о-о-о, так это было твоё досье... — он играет непринуждённость настолько, насколько способен, когда кёниг буквально давит его взглядом, как жука-вредителя, — ты же помнишь, тогда я сразу ушёл штурмовать базу аль-каталы. я не успел... я не читал его, кёниг.  пиздёж. он читал.  он пролистал все страницы, пытаясь ухватиться за каждое слово в тусклом свете настольной лампы. ведь в хоранги проснулся азарт — обжигающий, почти забытый, отдающий в кончики пальцев приятной вибрацией тремора. словно он прячет карту в рукаве или переглядывается с дилером, который азбукой морзе выстукивает кулачком комбинации по бархатному красному столу.  ким прекрасно знал, чем кончится его початое любопытство, но ощущение риска перевешивало здравый смысл. это было не то чувство, когда его жизнь висит на волоске, пока над головой свистят пули, — это было тихое, ехидное, манящее.  и хоранги повёлся.  — ты мне врёшь, — бросает кёниг, сжимая подрагивающие пальцы на предплечьях. — ложь.  — не вру, — хоранги начинает с нажимом, — какой резон копаться в твоих данных? мы ведь даже почти не пересекаемся, дружище.  что-то во взгляде кёнига меняется в тот миг, и ким понимает, что сказал херню. — я, — он почти бьёт в свой бронежилет пальцем, — и ты, — хоранги, напротив, он не касается, — не друзья.  чудесное начало доверительных взаимоотношений.  — но всё ещё впереди, ха? — ким-ас-слова-и-профессионал-переговоров, кажется, сейчас отлетит в стенку... или на границу китая — он понятия не имел, умеет ли кёниг рассчитывать силу, но был вполне уверен, что при желании ему не составит труда отправить его прямиком в объятия чёртового господа.  они смотрят друг на друга — хоранги пялится втупую, ждёт удара, крика, угрозы — чего угодно, будто бросает вызов: «убьёшь ли меня за ложь или сжалишься, сломав пару костей?». ставит пару десятков фишек, выдвигает на центр стола. одна карта до верной комбинации. рейз. но взгляд кёнига размягчается, как проминается подтаявшее сливочное масло под пальцами пятилетки.  — да. впереди. verdammt. — хрипит он, и... уходит.  хоранги ещё долго стоит в полутьме комнаты, глядя на пустой коридор, даже когда тихий отзвук чужих шагов стал совсем глухим.  ...  и всё — зерно было посеяно.  короткая переглядка в столовой, когда кёниг набирает в бумажный стаканчик, что кажется крошечным в его медвежьей лапе, чёрный кофе. 

всё детство кёнига прошло в школе-интернате, где он много лет подвергался буллингу. отец забирал его на выходных, но стабильно выпивал по вечерам, медленно и расчётливо ломая башку сына изнутри. издевательства и домашнее насилие, домашнее насилие и издевательства. 

взгляд как бы вскользь в оружейной, где кёниг седьмой раз подряд методично-нервозно разбирает магазин. прячется. 

побег в восемнадцать лет в австралийскую армию, повышение до сержанта. первая сотня убитых, первый год за маской снайперского капюшона.  

лёгкий зацеп плечом о плечо в узком коридоре у аварийного выхода. кёниг не оборачивается, но мимолётно каменеет. ненавидит касания, даже случайные. 

потом — служба в «кортак». и этим всё было сказано. 

«социопатия, выраженный селективный мутизм и посттравматическое стрессовое расстройство» — вот, как выглядело заключение в досье. и хонг-джин прокручивал эти выцветшие строчки в голове перед сном, бездумно сверля глазами потолок.  тихий азарт тянул за нити грубо очерченных древесным углём границ. после злополучной ночи, когда кёниг подошёл настолько близко, что хоранги мог пересчитать его ресницы, он просто не мог выкинуть всё это из головы. ким думал: скрывает ли снайперский капюшон страшные шрамы от пыток, как у него, или он надевал маску, потому что так убивать раз за разом становилось легче? думал, почему в юношестве кёнига настолько не взлюбили сверстники, есть ли у него детские фото или он решил оставить ту жизнь позади, переступая порог «кортак» как наёмник? откуда у него этот странный красный браслет на правом запястье, носит кёниг его по привычке, или за щитом чёрствого равнодушия стоит длинная история о памятных вещах?  это съедало его.  ведь хоранги не пропускал ход. он повышал ставки. ...  как по щелчку пальцев, трению лампы джина или невероятной магии обстоятельств, через полторы недели кёнига и хоранги ставят в пару. получается почти случайно: фактически, они летят полным составом, после рассредоточиваясь по разным точкам территории.  что может пойти не так при штурме охраняемой штаб-квартиры наркокартеля?  следите за руками — всё.  хоранги поручают зачистку двух этажей — не совсем гладко, он пару раз получает по скуле прикладом, но едва ли это его стопорит — только раззадоривает. комната за комнатой, свистящие над макушкой пули, клубы дыма, оседающие частицами на затемнённом стекле солнцезащитных очков. киму думается, что было бы неплохо одолжить у кого-то прибор ночного видения, чтобы не проверять тёмные углы со сжатым очком; ещё киму думается, что он давненько не слышал скрипучего гласа командира, который сыпет всех проклятьями каждые полминуты.  заползая за опрокинутую тумбочку и делая пару выстрелов из снайперской винтовки почти вслепую, хоранги тянется к рации.  ... которую, собственно, он просрал.  — 젠장...이건 엿같아. — он бормочет что-то ещё, что-то про преисподнюю и собак, высовываясь из укрытия и снимая двоих подряд.  трезвая оценка ситуации: ким в заднице. снова. словно всю жизнь он находится в беспросветной жопе, лишь иногда высовывая голову наружу, чтобы зачерпнуть кислорода.  тильт.  хоранги требуются две минуты метания между «валить отсюда нахрен, пока «конни» не улетели без него» и «быть хорошим солдатом, посмертно выполнившего миссию на пять с плюсом», чтобы принять решение.  может быть, не совсем рационального. но остался второй этаж.  ким покидает комнату на полусогнутых ногах, обходит первый этаж ещё раз, стреляет в парней, что всё ещё дергались в лужах крови, и уже пересекает коридор, чтобы подобраться к лестнице, как...  всё происходит за три с половиной секунды.  хоранги вскидывает винтовку на внезапно возникшую двухметровую фигуру в полутьме дверного проёма, порывается нажать курок, но большая медвежья лапа сжимает ствол, мигом отводя его в пол.  выстрел. в загаженном кровью, грязью и бог знает чем паркете остаётся зияющая дыра.  — кёниг, мать твою! — шипит ким сквозь плотно сжатые зубы, — у тебя прикол пугать меня до усрачки? я чуть не пристрелил тебя!  кёниг медленно разжимает дуло оружия, по-бесячьи бесстрастно наклоняя голову. словно у него вежливо поинтересовались про планы на следующий вечер пятницы, а не спросили за внеплановое появление в точке, где его не должно было быть априори.  — связь. — глухо отвечает он, показывая на пустующий карман хонг-джина. — потеряли. я пришёл.  хоранги даже не спрашивает, как кёниг с его-то ростом смог абсолютно незаметно и беззвучно пробраться внутрь — при желании он будто сливался с тенями, передвигаясь от отблесков света. хамелеон, блядь его дери.  но, несмотря на бешено колотящееся сердце, его мимолётно обволакивает облегчение. как бы кёниг жутко не выглядел, ким рад видеть его здесь. действительно рад. его громадная фея-спасительница.  — хорошо... — выдыхает ким, собиравшись с мыслями, и смотрит, как кёниг натягивает прибор ночного видения. — хорошо, что на меня не забили болт. это радует.  — командор «конни» зол.  — конечно, я остался в ебенях без связи, — как-то очень весело отзывается хоранги, прижимая к себе ствол.  — неразумно, ким. — отстраненно кидает кёниг, поворачиваясь в сторону лестницы, и диктует следом, не давая хоранги ни возмутиться, ни кинуть колкий комментарий. — второй этаж. сборка данных. потом домой. los geht's, du verlorener. — как-как ты меня назвал? — хонг-джин делает несколько шагов вверх по ступеням, следуя хвостиком, как внезапно кёниг замирает. чуть ли не впечатавшись лицом в его поясницу, тот морщится. — что?  кёниг оборачивается через плечо, прикладывая палец к тому месту на снайперском капюшоне, где должны быть губы. заставляет замолкнуть. прислушаться.  ким несколько секунд сверлит его взглядом, нахмурив пушистые брови, разглядывает карминовые стёклышки на ночнике с крошечными брызгами крови, а потом понимает:  тишина. ненормальное, пустое безмолвие, повисшее грузной тучей в остывающем воздухе. тишина сироты, смотрящая на горящие трупы родителей в обломках; тишина военнопленного с разорванным от удара берцем лёгким; тишина, после которой случается несусветная херь. и они это понимали.  — плохо, — шепчет хоранги себе под нос.  кёниг медленно кивает, разворачиваясь. указывает жестом за спину, чтобы ким следовал за ним, в лучших традициях мамы-утки. хочет поиграть в серьёзного сержанта? будет ему серьёзный сержант.  хоранги ступает осторожно, вторит еле слышным шагам кёнига, но держится на дистанции. сжимает в руках винтовку, постукивает по гладкому металлу кончиками пальцев в перчатках.  первая дверь. самая широкая, прямо напротив лестницы. кёниг сигналит ему оставаться на ступенях, — хоранги слушается, не время играть в героя, — в то время, как тот плавно и тихо опускает ручку двери.  а потом...  а потом всё взлетает на воздух.  хоранги, как в замедленной съёмке, видит, как ударная волна взрывчатки заставляет тело кёнига отлететь назад: он безвольной куклой слетает со ступеней, цепляя за собой кима, и ударяется спиной о колонну, которая тут же даёт трещину.  на кёнига обваливается потолок. затем — тьма. утягивающая внутрь, словно тянет за канат, приятно обволакивающая в пустое равнодушное неведение; она обнимает его руками плачущей матери, томно перебирает спутанные пряди волос на затылке. тьма говорит ему расслабиться и закрыть глаза, нежным вышёптыванием по ноющим шрамам, по открытой линии челюсти, по обрывку нижней губы, превратившуюся пару лет назад в бесформенный кусок мяса, обнажив нижнюю линию зубов от перочинного ножа.  тьма говорит ему сдаться, но хоранги ебёт в рот её шёпот. в её фантасмагорический, абстрактный рот.  когда ким, прикладывая нечеловеческие усилия, приоткрывает глаза, хрипло застонав от невыносимого писка в ушах, единственное, что он видит, — это дым. чувствует раскалённый воздух с летающими частицами пыли, острый запах крови и пороха. а ещё ощущает почти невыносимое давление сверху.  чтобы начать соображать, уходит несколько минут: он откашливается, сбрасывает с лица треснувшие очки, дабы осколки не угодили в глаза, и промаргивается, пытаясь разглядеть обстановку.  чтобы осознать ужас ситуации, требуется одна секунда — взгляд к обломкам мебели и кускам стен в паре метров от него, где должен был быть кёниг.   забормотав себе под нос серию ругательств на корейском, хоранги приподнимается на локти и смачно проезжается по осколкам стекла. он жмурится, прикладывает усилие и сбрасывает с себя обломки, придавливающие его к земле.  и ползёт. ползёт, игнорируя невыносимую боль где-то в районе почек, игнорируя дорожки крови, тянущиеся сквозь дыры в рукавах. хоранги ползёт на инстинкте, на животном рефлексе, который пульсацией выбраться-выбраться-спасти-уберечь бьёт в его мокрые виски.  — кёниг! — он не узнаёт собственного голоса, когда хватает обломок за обломком, буквально раскапывая чужое тело. цепляет занозы, мелкие камни под ногти, и не сдерживает хриплых выдохов, когда пыль застилает слезящиеся глаза.  под куском потолка показывается чужой пробитый шлем с искрящимися проводами — сердце хоранги бухает куда-то вниз.  — мать твою... — он выдыхает, когда видит тяжело вздымающуюся грудь.  «жив» — бьёт бегущей строкой на подкорке в голове.  хоранги, фиксируя его за подмышки, с рычанием вытягивает огромное тело, оттаскивая его в сторону. голова кёнига со съехавшим ночником приподнимается, и из-под капюшона слышится высокий жалобный скулёж, перебиваемый паническими вдохами.  — всё хорошо, дружище, включайся. ты меня слышишь? кёни... — ким распахивает глаза, когда оглядывает свои руки.  как много крови. ненормально много.  поднимая взгляд и всматриваясь через полутьму, хоранги замечает, что весь снайперский капюшон пропитан ею. сраный кёниг пробил свою сраную голову, какой славный вечер вторника.  — es tut so weh... — еле слышно произносит тот слабым тонким голосом, вновь срываясь на тихий стон.  — всё нормально, кёниг, посмотри на меня, — хоранги снимает дрожащими пальцами прибор ночного видения, не с первого раза отстёгивая ремни, и двумя руками берёт кёнига за щёки сквозь мокрую ткань. чеканит почти по слогам, как можно более чётче: — где твоя рация?  кёниг, промаргивая заслезившиеся глаза, опускает мутный взгляд на свой бронежилет. — хорошо, очень хорошо. не отключайся, слышишь? — ким судорожно обшаривает нагрудный подсумок, пока не нащупывает продолговатый пластиковый прямоугольник. вытягивает антенну, зажимает кнопку. — альфа-один, это хоранги из команды «конни». как слышно?  тишина. ну, давай же.  — альфа-один, это хоранги из команды «конни», приём!  щелчок. как гора с плеч.  — принято, — голос новичка-оператора. — ваш статус?  — сработало взрывчатое устройство... с-4. в штаб-квартире «рикко». ранен сержант кёниг, нам нужна срочная эвакуация! слышно?  — принято. сейча-ас... — шорох. — отправка назначена на десять часов.  быстрый взгляд на электронные наручные часы.  — через два часа? никаких нахуй...! — ким бегло оборачивается на кёнига, что жмурится от его криков, отскакивающих от треснутых стен. он продолжает настойчивым шёпотом: — никаких нахуй двух часов, это срочно, приём! — отправка на десять часов, сэр.  — он умрёт здесь, слышишь? откинется!  — отбой.  хоранги шумно выдыхает, сжимая окровавленную рацию в руке. «что может пойти не так?» — заливисто смеётся кто-то в голове, и ким даёт себе пощёчину. прямо по скуле, по которой сегодня не раз заехали прикладом. выбраться-спасти-уберечь.  выбраться-спасти-уберечь.  выбраться-спасти-уберечь.  — давай, парень, мне нужно посмотреть на рану, — ким опускается рядом с кёнигом на колени, но стоит только ему кончиками пальцев взяться за край снайперского капюшона, тот хватает его запястья, сжимая почти до хруста. — чёрт, чт...  — nein, nein, nein! — кёниг задыхается на гласных, брыкается, выворачиваясь от настойчивых касаний.  и тогда хоранги понимает: дело плохо.  он не в себе;  он паникует;  он вполне способен сломать хонг-джину руки, если сейчас ким что-то не предпримет.  да твою ж мать.  — я просто посмотрю, слышишь? мне нужно остановить кровь, — хоранги наклоняется к его лицу, которое кёниг судорожно отворачивает, вяло заметавшись и сильнее стиснув в стальной хватке чужие кисти. — кёниг, кёниг, посмотри на меня.  — gesicht... — он скулит, практически плачет, срываясь на громкие задыхающиеся вдохи. — nein, mein gesicht, nein, nein...  хоранги замирает на несколько секунд: сердце отчего-то сжимается от этого зрелища, ведь он в жизни бы не подумал, что когда-нибудь сможет увидеть кёнига таким. словно загнанная хищником лань, жмущая от неописуемого ужаса помпон хвоста; попавший лапой в капкан медведь, ревущий о помощи, но лишь отталкивающий всё живое своим гласом; божий агнец, тонко укалывающий невыразимыми глазами в самую суть.  это сгущенная в точку уязвимость, которую кёниг судорожно сжимает в ладонях; это кусочек души в стиснутом кулаке.  возможно, хоранги понимает его чисто интуитивно:  — лицо? — понизив голос, он расслабляет руки, оставив попытки вырваться из болезненной хватки. — ты не хочешь, чтобы я увидел твоё лицо, кёниг?  и это работает: кёниг, судя по щелчку, смыкает челюсти, медленно поднимая на него загнанный взгляд широко распахнутых влажных глаз. почти дикий.  в хоранги что-то ломается.   — дыши. смотри на меня, — тихий шёпот. это жертва — и ким покажет, что она того стоит.  сохраняя зрительный контакт, он плавно оттягивает ладони к себе, и кёниг, словно заворожённый, отпускает. ким поддевает плотную маску, скрывающую нижнюю часть лица пальцами, медленно оттягивая её вниз, пока резинки не сползают с его ушей.  слухи о его изуродованном лице, перешёптывания за спиной на базе, подкатывающая горячая тошнота при взгляде на отражение — всё это перестаёт иметь значение в ту же секунду — вот так просто переворачивается с ног на голову. хоранги раздевается перед ним. до мяса. до самых костей.  остановить игру. показать карты и выйти из-за стола.  ким помнит каждый свой шрам; помнит назло себе, и прекрасно знает, что кёниг перед собой видит. — schön. — шепчет кёниг на вдохе, всё ещё пытаясь восстановить дыхание, зачарованно обводя пристальным взором линию разорванных в труху тканей от уха до губы; он рассматривает оголённую линию челюсти, точёные желтоватые зубы из-под ошмётков кожи, ведёт от рубца на чуть искривлённом в сторону носу до вертикального, идущего от брови по веку, что доходит до щеки.  кёниг не интересуется откуда. хоранги не предлагает узнать.  он смотрит на него искусственно вырезанным тигриным оскалом, прощупывает горизонт границ, ловит нужный выдох и повторно берётся кончиками пальцев за края ткани капюшона, теперь не встречая никакого сопротивления.  — только посмотреть рану, чтобы остановить кровь, ладно? — голос струится бархатом, чтобы не спугнуть. — я никому не скажу.  тяжело сглатывая, кёниг едва кивает.  хонг-джину кажется, что он никогда не испытывал чего-то подобного: интимного настолько, что невольно ловишь каждый неровный вдох, ощущаешь взгляд физически, прожжённым солнечным светом сквозь вогнутое стекло. и так от этого страшно, что перехватывает дыхание в лёгких, и так захлёстывает азарт, что в глазах темнеет от новизны — ведь от перманентного ужаса быть разоблачённым остаются лишь тлеющие крупицы.  и секунду, в которую ким стягивает капюшон с балаклавой, он хочет продлить на пару десятков часов. видеть её, закрывая глаза.  ведь кёниг оказался... мальчишкой?  по-юношески светлое лицо, еле заметная россыпь веснушек под размазавшейся от слёз и пота грим-краской, и глаза, залитые кровью с раны на голове, — казавшийся ядовитым лазуритовый яхонт вдруг видится киму размеренными океанскими волнами в затишье. никаких ужасающих шрамов, никаких отягощающих уродств — только это нетронутое светлое выражение его взгляда, которое пробирается внутрь кима и захлопывается капканом.  кёниг смотрит на него лицом бескрайних ромашковых полей, на которые не ступала нога человека; смотрит лицом утреннего инея на окнах солнечными зимними днями; смотрит лицом юнца, отверженного всеми, даже самыми близкими.  ведь на вид ему не дашь больше двадцати трёх — и от этого у хоранги выбивает весь воздух из лёгких, как ударом по солнечному сплетению.  — хоранги, — стонет кёниг, тяжело сглатывая и морщась от крови, заливающей тяжёлые веки, что так и порываются закрыться.  — всё хорошо, сейчас подлечим, будешь как новенький. — ким одёргивает себя, заставляет оторвать глаза, и поднимает взгляд вверх... на рану, которая выглядит совсем не очень.  возможно, у кёнига сотрясение. это похоже на трещину в черепе, и, хоть хонг-джин не медик, но от такого порой умирают, знаете ли.  — что там? — видимо, ким позволил себе замереть дольше положенного, потому что кёниг начал обеспокоенно ёрзать.  — порядок, — нет, ни хрена подобного, — ляг на спину, хорошо? я помогу, если...  — сам. — коротко бросает он, и, стискивая зубы, опускается на грязный пол.  — какой самостоятельный. — бормочет хонг-джин, стягивая с себя бронежилет и натягивая обратно маску на лицо. он берёт осколок неподалёку, отрывает с его помощью лоскут ткани от его куртки с подкладом. — не двигайся, сейчас будет неприятно.  саму куртку ким заботливо подсовывает под затылок, позволив себе на миг задержать взгляд на чужих аккуратных чертах лица — почти вся пыль осела, и гранённый профиль кёнига острил в полутьме, — прежде чем начать аккуратно перематывать голову. не давит, ловит нужные выдохи, прежде чем сделать ещё один плавный оборот по периметру.  — не отключайся, слышишь? говори со мной.  — о чём? — кёниг жмурится, поджимает губы, но прочно держит себя в сознании.  — например, о том, что подмога будет только через час, а тебе нужно постараться не сдохнуть тут у меня на руках.  — умру с тайной.  руки кима на миг замирают:  — тайной?  — твоё лицо. секрет? verdammt noch mal, wie schmerzhaft es ist, — кёниг снова скулит, сжимая кулаки.  — ты меня там матами кроешь, что ли, не пойму, — хоранги издаёт тихий смешок, продолжая бинтовать череп, — вообще... да, секрет.  — умру с ним.  — только попробуй, бестолочь.  теперь уже губы кёнига трогает лёгкая улыбка, которая тут же кривится в болезненной гримасе. киму становится чуть спокойнее, но пальцы продолжают подрагивать. одна мысль, что напарник умрёт на его руках заставляла волосы на загривке встать дыбом.  особенно, если напарник — кёниг.  — вот так, — делая последние штрихи, шепчет ким с толикой заботы. — поздравляю, теперь ты пробитый и залеченный. я жду аплодисментов стоя.  — не обещаю, — он хмурит брови, скрестив руки на груди в замок и еле слышно помычав. — ... тошнит.  — только в меня не целься.  — я хороший снайпер.  ким смотрит на него с этим-его-прищуром, и внезапно позволяет себе рассмеяться. мягко, не заливисто, словно всё ещё боясь спугнуть кёнига, как прирученного дикого зверя.  хоранги знает, что эта ночь послужит началом чего-то, что он в сам не в силах описать. он не имел привычки сближаться с людьми, предпочитая обходить острые углы и смываться при любой попытке в какую-либо форму близости, но от кёнига уходить почему-то не хотелось.  больше не хотелось.  ...  веянием чуда (или благим ором хонг-джина на оператора), вертолёт прилетел через тридцать минут, возможно, выцепив кёнига прямо из когтистых лап смерти. кончины тот не боялся — вряд ли хоть кто-то из «кортак», имев подобный страх, согласился на подобную работу, но в ту ночь ким ясно увидел, что кёниг был готов умереть. смириться и подохнуть в обломках, зная, что его тело не заберут и даже не похоронят должным образом — просто при частном кладбище будет красоваться ещё один гранитный крестик с гравировкой позывного. они бы даже имени не написали.  между делом, прошла целая неделя. и кёниг был жив. его положили в медблок при штабе на сохранение, сполна дав набраться сил перед тем, как он выйдет на работу снова. для него это значило три недели смертного приговора — потому что, ладно, голова, пустяки, ему бы от скуки не помереть после того, как его откачивали в реанимации.  и сказать, что он был рад, увидев на пороге своей палаты хоранги, значит не сказать ничего.  — ну что, дырявый? — ким не церемонится и не раскошеливается на приветствия. — заживает голова?  кёниг пару секунд глупо хлопает глазами, чтобы затем размеренно кивнуть. он не может не заметить проскользнувший по нему почти хищный взгляд хоранги: кёниг одет в гражданское, в облегающий перекат мышц чёрный лонгслив и джинсы, а вместо узнаваемого снайперского капюшона была медицинская маска. хонг-джин впервые видит его при дневном свете без этой дурно попахивающей тряпки.  и ему нравится.  — рад слышать, что ты поправляешься, — хоранги прикрывает за собой дверь, опускаясь на край койки рядом с кёнигом. не слишком близко, но и без выученной дистанции. — знаешь, у меня есть кое-что для тебя.  тот наклоняет голову, слегка нахмурив брови. ким хочет сказать, что кёниг похож на заинтересованного щенка, но не подбирает нужных слов, чтобы это не звучало оскорблением.  — не знаю, помнишь ли ты, вроде тогда уже отключился, — не дожидаясь ответа, начинает хоранги, пошарив по карману военных брюк. — в общем, он рассыпался. я починил. может, тебя это порадует.  опуская взор, кёниг натыкается взором на его красный браслет в чужой протянутой ладони. и отчего-то у него так трепещет сердце, когда, подхватывая его пальцами, он случайно касается голой кожей кожи кима.  — починил, — впервые подаёт голос он, и в тембр вплетаются крошечные нотки нежности. — никто не делал этого для меня.  — тогда я буду первым.  кёниг поднимает глаза, натыкаясь на два чужих, почти чёрных, омутов в упор. он не знает, что именно ощущает, но внутри всё словно переворачивается, мутит, скручивается спиралью по кругу и обратно. едва ли он назвал бы это дружественным жестом, быть может, это было чем-то большим, чем...  — спасибо, — выдавливает из себя он, теребя браслет в руке. — это отец.  — ... отец?  — подарил, — кёниг кивает, опуская взгляд. — я искал. спасибо.  — пустяки, — хоранги легко хлопает его по плечу, от чего тот на секунду замирает.  кёниг мнётся, формирует правильный порядок слов, дёргая за карминовые бусины на руке. ким не перебивает — даёт время, как чувствует.  — спасибо, что... — он заикается на мгновение, поджимает губы. — спасибо, что не бросил меня там.  ким приподнимает бровь, заглядывая в чужое лицо, будто пытаясь найти там подсказку.  — разве я должен был, кёниг? — его голос понижается. — это было моим долгом.  кёниг не хочет отвечать тем, что его уже так бросали, — раненого почти смертельно, истекающего кровью на земле, забытого на дорогах в неизвестных городах. не один и не два раза. он удерживает это внутри, кусая губы и пытаясь не пересекаться с внимательным чужим взглядом.  но ким, кажется, понимает без слов.  — знаешь, я принесу карты. ты когда-нибудь играл в карты?  — было пару раз, но не то чтобы я умею, — бормочет он, пожимая плечами.  — ничего страшного, я научу, — легко бросает хонг-джин, поднимаясь на ноги и засеменив к двери. — сейчас вернусь, ладно?  — стой. — возможно, слишком резко. хоранги оборачивается, вопросительно уставившись. кёниг протягивает в сжатом кулаке свой браслет. — пусть он побудет у тебя. я надеваю его на удачу перед работой, тебе пригодится. заберу, как придёт время. ким удивляется длине предложения, которое кёниг смог произнести без запинок и немецких вставок, и принимает браслет обратно, натягивая его на своё запястье.  возможно, кёниг чувствовал что-то тогда. быть может, заранее знал, что уготовит ему судьба.  ... через три недели, выходя на первую после больничного миссию при командовании комарова, кёниг не вернулся. «подорвался на мине в подольске. машина взорвана, тело замело снегом» — вот, что передали хоранги.  и, закапывая в землю красный браслет, — у кёнига даже не было своей могилы, — ким думал лишь о том, чтобы он принёс кёнигу удачу. где-то там, где всегда спокойно, и пули не свистят над головой.  хоранги не плакал, и ромашковое поле больше не тронут бурные ветра.