Had to write down everything I wanted in a notebook.

      И я ждал удобного случая. Планы на жизнь стремительно обрывались по причине которой никто не знал, никто не догадывался. Перед тем как люди готовятся к собственной кончине, к преднамеренному и добровольному уходу они готовятся материально, готовятся морально. Кто-то не успевает продумать мелочи, не пишет предсмертных записок, не разбирает вещи в комнате, не выбирает где и чем. Они идут на это добровольно, может иногда намекают родным, друзьям. Мне хватало говорить об этом Дервину почти на каждой встрече, но после одумался.       Период для планирования может занимать дни, недели, год. В моем случае последнее в качестве подготовки, планирование заняло неделю. Печальный срок, ждал вещей которые зависят не от меня. По крайней мере, в большей степени.       Я устроился на работу, потому что, пускай мертвяки и не видят, не хотелось бы упираться лицом в картон. Мои родители всех родных хоронили скромно, также отпивали. Не прибегая к кремированию, по причинам которые мне также не понятны. Не понятны как то, что их попытки наложить на себя руки не увенчались успехом не потому что их спасали, а потому что не хватало духа. Мой отец резал ножом фаланги пальцев и ноги, а в 17 пытался повеситься на двери простыней. Мать никогда не шла на это серьезно, это была импульсивность, которой подвержены такие как они, синьки.       Когда ты думаешь об этом каждый день, пропитываешься меланхолией, осознание каждого действия ведет к твоей деградации. Я к тому, что ты не сможешь забыть, что вещи которые ты хотел себе купить, книги которые ты читаешь из-за старого интереса не имеют смысла. Тебе нет смысла чистить зубы перед сном и с утра, потому что твой кариес на кладбище никому не будет интересен. Ты не думаешь о том, чтобы преуспеть в чем-то, в чем давно хотел. Ты все еще несформировавшийся организм, которому присуще развиваться, о чем-то подолгу смотреть в потолок. Но это больше тебе не понадобится, ты от этого отказываешься. Теперь это становится тебе понятно. Ни в угоду никому, ты ослаб и хочешь сделать перевал, перед тем как умереть закопанный снегом. На такой высоте и мерзлоте ты готовишься к собственному концу, спасатели откопают только через время. Ты замерз и еще не дошел. Хочешь есть и варишь в котелке последний ужин, на высоте, где никто тебя не найдет.       Дервин не поощрял некоторые мои слова. И серьезно бы испугался, найдя меня на встрече к смерти. Однако, он понимал, и что приятнее, хотел того же. По крайней мере, мы будем зарыты под одним небом. Сколько слез родных только может представить воспаленный разум, никакая из этих истерик не способна отговорить. Я знаю, что горизонт обрывается на одной из ступеней жизни. И представляю, примерно, что за ним последовало бы, не приняв решения. Ничего из этого не предвкушается, напротив, все оборвется на лучшей ноте.       Но я боюсь, крайне боюсь не часовых мучений, не взять в руки нож, не смерти. Я боюсь, что все пойдет не так. Этот день выберет меня сам, как бы глупо это не звучало. Разумеется, ставить точные даты, как делают некоторые умалишенные, крайне глупо. И я не представляю в какой час, при какой погоде, как долго и остальные вещи, которые все также, зависят не от меня. Мне все равно с какой посмертной гримасой от судорог и спазмов найдут тело, однако, звучит действительно болезненно. Все еще лучше отмучаться пару часов, чем продолжать несколько лет.       Само собой, мозг все еще отказывается понимать, что в скором времени я умру. Наверное поэтому, иногда трясет от детального представления. Я все решил, и извиниться хочу только перед Дервином за резкое, для него, предание друга земле. Все еще смешит, представлять как отреагируют его веруны-родители.       Это разумеющийся конец для меня, конец всего, что касалось меня. Все, что останется для близких людей, мне не приятно, не понятно и противно. Это финальная миссия, самоисчерпывающее завершение, переломить все предписания и закончить на том, что дальше было бы только хуже. Не от будущего, от себя.