40. Зверёк
14 февраля 2026 г., 19:06
Примечания:
коммент от беты
вы будете реветь, клянусь, приятного прочтения
Новости об аресте Харриса разнеслись далеко за пределы страны. Газеты взорвались заголовками, сайты рухнули под наплывом трафика, утренние шоу посвятили эфиры единственной теме — везде было одно лицо. Джон Харрис. Ангел смерти в белом халате.
Первые сутки город напоминал растревоженный улей. Люди выходили на улицы, собирались группами у здания суда, у клиники «Эдем», у респектабельного особняка Харриса, где теперь работали криминалисты. Одни приносили цветы в память о жертвах, другие — плакаты с требованиями смертной казни, третьи просто стояли, пытаясь осознать: как такое могло случиться здесь, в их благополучном городе?
Жители были в шоке. Образцовый хирург, благотворитель, гений медицины оказался монстром, стоящим за серийными убийствами и чудовищными опытами. Соседи выстраивались в очередь к журналистам, вспоминая, каким вежливым и тихим он был.
— Всегда здоровался, — говорила пожилая женщина, промокая платком глаза. — Даже если спешил. Такой воспитанный.
— Помогал старушкам сумки донести, — вторил ей мужчина в клетчатой рубашке. — Я ещё думал, не перевелись в стране джентльмены, а оно вон как.
***
Судебный процесс был стремительным. Обычно такие дела тянутся годами, но доказательства, собранные ФБР, не оставляли ни малейшего шанса. Пробирки с токсинами — десятки, каждая с маркировкой. Видеозаписи из лаборатории — часы материала, который эксперты просматривали с закрытыми глазами. Показания выживших жертв — тех немногих, кому удалось выбраться из лаборатории Харриса живыми. Свидетелей вызывали одного за другим. Они подходили к трибуне, давали присягу, начинали говорить — и через минуту срывались. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то застывал и смотрел в одну точку, не в силах произнести ни слова. Суду приходилось объявлять перерывы, давать людям время прийти в себя. Эксперты рассказывали то, от чего у присяжных темнело в глазах. Патологоанатомы — о найденных телах и способах, которыми их убивали. Судмедэксперты — о составе токсинов, о том, как медленно и мучительно они действуют. Психологи — о профиле личности Харриса, о его способности манипулировать, о том, как он выбирал жертв. В зале суда установили дополнительные ряды — мест не хватало. Журналисты занимали очередь с пяти утра, чтобы попасть внутрь. Харрис сидел в клетке из пуленепробиваемого стекла. За всё время процесса он не проронил ни слова. Не смотрел на свидетелей. Не реагировал на показания. Только однажды, когда показывали видео из лаборатории, он чуть склонил голову набок — словно рассматривал картину в музее. Словно это не имело к нему никакого отношения. Адвокаты Харриса пытались давить на процедурные нарушения. Говорили, что обыск в лаборатории провели без санкции, что их подзащитного "вынудили" бежать, что на него оказывали давление, что признания были получены под пытками. Они кричали о презумпции невиновности, о правах человека, о справедливом суде. Никто не слушал. Присяжные видели главное: десятки жизней. Сотни искалеченных судеб. Детей, которых Харрис оперировал и которые потом умирали от "послеоперационных осложнений" — на самом деле от токсинов, введенных в организм во время "лечения". Родители этих детей сидели в зале суда, сжимая в руках фотографии. Харрис вёл учет. Как настоящий учёный. Как настоящий маньяк. Вердикт будет вынесен 10 апреля. Город замер в ожидании приговора.***
13 марта, среда, 13:40 После выписки из больницы Ди и Ло вернулись в старую квартиру Дилана. Квартира встретила их запахом застоявшейся пыли и холода — густым, осязаемым, въевшимся в каждую складку штор. Дилан открыл дверь, ключ с привычным металлическим щелчком провернулся в замке, и они вошли в пространство, застывшее во времени. В прихожей всё было на своих местах: вешалка с куртками, обувная полка, зеркало в стальной раме. И только тонкий слой пыли на полу да паутина в углу напоминали о том, сколько времени здесь никого не было. Квартира, на удивление, почти не пострадала. Если не считать окон в гостиной — тех самых, что Харрис прострелил в ночь своего вторжения. Вместо стёкол в рамах теперь зияла пустота, и ветер с улицы свободно гулял по комнате, шевеля пожухлую листву на подоконнике. Её тихий, шелестящий шёпот казался вздохами самого дома. — Как мы давно здесь не были... — голос Дилана прозвучал глухо, придавленный тишиной. Он медленно проходил по комнатам, и каждый шаг отдавался эхом в опустевших углах. Плитка поскрипывала под ногами, а белые носки мгновенно посерели от плотного слоя пыли. Лололошка провёл пальцем по подоконнику, оставляя в сером налёте чистую полосу. Дилан пытался делать вид, что всё в порядке. Что можно просто вернуться и продолжить жить. Но люди — не мебель. Их так просто не починишь. — Блять... — глухой, сдавленный голос донёсся из спальни. Ло вздрогнул, сердце на секунду пропустило удар. Он пошёл на звук и застыл в дверях. Дилан стоял перед столом, вернее, перед тем, что от него осталось. Там, где раньше красовался его главный предмет гордости — компьютер, собранный своими руками, выстраданный на каждой зарплате, — теперь лежала груда металлолома. Корпус смят, материнская плата треснула пополам, будто её переломили голыми руками, провода торчали разноцветными жилами из разъёмов. — Я его так долго собирал... — голос сел, сорвался на хрип. Дилан сглотнул. — Каждую зарплату на него сливал. А эта гнида... Он не договорил, слова застряли в горле колючим комом, в котором смешались злость, бессилие и горечь. Ло подошёл и обнял его со спины, прижавшись щекой к лопаткам. — Мы купим новый, Ди. Лучше. Мощнее. Соберём вместе. Главное, что сейчас здесь безопасно. — Он помолчал, прислушиваясь к ветру. — Безопасно же? Дилан взял себя в руки. Выдохнул, развернулся в кольце его рук и посмотрел в глаза — серые, такие родные. — Ты прав. Нужно всё проверить. Вдруг этот урод оставил тут камеры или «жучки»? Разделившись, они устроили тотальный обыск. Дилан обшарил гостиную и спальню: проверил вентиляцию, заглянул под диван и кровати, прощупал плинтуса и карнизы. Ло перерыл кухню, ванную и кладовку, заглядывая в самые неожиданные места. Они менялись комнатами, перепроверяя друг друга, доводя поиски до паранойи. Но, вымотанные и перепачканные пылью, вынуждены были признать: чисто. Абсолютно чисто. День прошёл плодотворно. Они вынесли четыре огромных пакета с мусором, вытерли пыль. Дилан включил тихую музыку, и звуки заполнили квартиру, вытесняя гулкую тишину. Впервые за долгое время они ели не в больничной столовой, а дома, сидя на полу в гостиной на старом пледе. Заказанная пицца была холодноватой и слишком жирной, но казалась невероятно вкусной. Они чокнулись пластиковыми стаканчиками с колой. — За нас, — сказал Дилан. — За нас, Ди, — эхом отозвался Ло. К вечеру квартира начала пахнуть домом. Запахи пиццы, чистящих средств, свежего воздуха из открытых форточек смешались, вытеснили затхлость и пыль. Дилан зажёг ароматическую свечу — подарок Саймона на выписку. Запах ванили и корицы разлился по комнатам. Они сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на экран. Дилан машинально перебирал волосы Ло, накручивая пряди на палец. Ло положил голову ему на плечо и слушал, как бьётся сердце — ровно, спокойно, живо. Обычная жизнь. Обычный вечер. Обычное счастье. Почти.***
9 апреля, вторник, 23:00 Лололошка лежал в кровати, чувствуя на талии тепло ладони Дилана. Тот уже давно спал — дышал ровно и глубоко, уткнувшись носом в затылок, расслабленный и беззащитный. Во сне исчезала привычная настороженность во взгляде, разглаживались морщинки вокруг глаз, лицо становилось мягче, спокойнее. Сейчас он был просто Диланом. Тем самым, с которым Ло хотел бы состариться. Ло завидовал этому сну. Чистому, глубокому, без кошмаров. Ему самому не спалось. Паранойя, - старая знакомая, - снова подняла голову. Она жила где-то в глубине черепа и выползала наружу только ночью, когда мир затихал и нечем было отвлечься. «Не всё так просто, — шептала она голосом, похожим на скрип половиц. — Не всё закончилось». Ло зажмурился, пытаясь прогнать мысли, но они липли к сознанию, как паутина. Голова гудела — сильно, на грани потери сознания. Казалось, ещё немного — и череп лопнет по швам, выпуская наружу всю боль и страх, копившиеся месяцами. Пульс отдавался в висках тяжёлыми ударами. Паранойя сожрёт его с потрохами. Это лишь вопрос времени. Осторожно, плавно, боясь разбудить Дилана, Лололошка потянулся к комоду. Рука нащупала деревянную поверхность, пальцы скользнули по ней, ища знакомый пузырек. Сначала наткнулись на керамического слоника, потом на книгу, потом на спутанную зарядку. Пузырька не было. Ло обшарил весь комод, заглянул в ящик — пусто. Старые чеки, забытая зажигалка, пара монет, фантик. Ничего. Как же так? Он же всегда проверял запас перед сном. Всегда клал пузырёк на одно и то же место. Идиот. Безответственный, никчёмный идиот. Ло закусил губу, чтобы не застонать вслух. Пульс застучал быстрее, сердце колотилось где-то в горле. Он аккуратно высвободился из объятий Дилана. Замер, когда тот пробормотал что-то неразборчивое во сне. Дилан перевернулся на другой бок, поджал колени к груди, но не проснулся. Тогда он на цыпочках вышел из спальни. Кухня встретила его холодным светом уличного фонаря. Новые стекла ещё не занавесили шторами, — старые пришлось выбросить, — и свет беспрепятственно лился внутрь, раскладывая на полу бледные прямоугольники. Ло не стал включать лампу, чтобы не разбудить Дилана. Он обшарил аптечку. Пузырьки, коробочки, блистеры, — но все не то. Таблетки от давления, витамины, обезболивающее. Никакого успокоительного. Ящики. Полки. Холодильник — вдруг он по рассеянности положил туда? Нет, конечно, бред. Только просроченные таблетки для желудка и старый аспирин, слипшийся в комок. Надежда улетучилась. Лололошка тяжело выдохнул, сел на табуретку, обхватил голову руками. В груди разрасталась паника — липкая, горячая, неконтролируемая. Без таблеток не уснуть. Без таблеток голос вернется. Без таблеток он сойдет с ума прямо здесь. На столе, рядом с пепельницей, лежала полупустая пачка сигарет. Дилан сейчас курил редко, только когда сильно нервничал. Лололошка же наоборот — курил часто и много. Ло схватил её. Накинул толстовку прямо на футболку, даже не застегнул. Вышел из квартиры, стараясь не хлопнуть дверью. Шаги по лестнице гулко отдавались в подъезде. Перила были холодными, почти ледяными — металл обжигал ладони. Лампочка на втором этаже моргала, как больная: то загоралась, то гасла. Уже месяц обещали починить, но мастер так и не пришёл. Третий этаж. Второй. Первый. Ло толкнул тяжёлую дверь и вышел в ночь. Нужно срочно купить таблетки. Иначе эта ночь его добьет. Он знал это с той же уверенностью, с какой знал, что дышит. Дождь не прекращался с вечера — лил как из ведра, превращая асфальт в чёрную зеркальную гладь. Капли барабанили по козырьку подъезда, создавая ритм, от которого хотелось или танцевать, или плакать. Ло встал под козырёк, прикурил. Пальцы дрожали так сильно, что только с третьей попытки удалось высечь искру. Огонёк сигареты вспыхнул, осветив на секунду его лицо — бледное, осунувшееся. Он затянулся глубоко и горячий дым обжёг легкие, заставив закашляться. Потом выпустил густое облако — оно смешалось с дождевой моросью, растаяло в воздухе. Дрожь в руках постепенно утихла. Никотин делал своё дело — обволакивал мозг фальшивым успокоением, давая передышку. Вторая затяжка. Третья. Сигарета таяла быстро, тлела в дожде, шипела, когда капли попадали на огонёк. Докурив, Ло раздавил бычок о стену, выбросил в мусорный бак и отправился в аптеку. Как же иронично: эта аптека находилась в его старом районе. На полпути он остановился. Знакомое чувство — за ним кто-то следил. Мурашки побежали по коже, волосы на затылке встали дыбом. Ло не оборачивался. Просто замер, прислушиваясь. Шестое чувство, обостренное месяцами кошмара, никогда не обманывало. Шаги. Сначала он подумал, что это эхо его собственных. Но ритм не совпадал. Чуть медленнее, чуть тяжелее. Слишком ровные для случайного прохожего. Они не сбивались, не ускорялись, не замедлялись — шли точно в такт его походке, но с задержкой в долю секунды. Кто-то повторял за ним. Кто-то шёл следом. Ло недолго думая побежал. Улицы, знакомые и привычные днём, теперь казались чуждыми и опасными лабиринтами, где каждый шаг отзывался эхом в безмолвной ночи, а тени тянулись, как когти хищника. Фонари, редкие и тусклые, мигали, будто сами боялись освещать этот кошмар. Их свет отражался в лужах, создавая обманчивые блики, в которых то и дело чудилось движение — мелькание пальто, отблеск очков. Ло зажмуривался, и видение исчезало, оставляя после себя лишь ледяную пустоту в груди. Страх липким потом сковывал движения, каждый вдох давался с трудом. Воздух словно сгустился от напряжения. Лололошка оглянулся. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в ушах гулким стуком. Вроде бы его не видно. Не догнал. Пока что. Но ощущение погони не отпускало: казалось, в любой момент из темноты вынырнет силуэт, и всё закончится. Из последних сил он добежал до тёмного, сырого закоулка и, споткнувшись о неровную плиту, прислонился к стене, пытаясь перевести дух. Ноги подкашивались, колени дрожали — казалось, ещё мгновение, и он рухнет на холодные камни, оказавшись в западне. Ло прижался спиной к шершавой стене, чувствуя, как дождевая влага просачивается сквозь толстовку. Он пытался выровнять дыхание, но каждый вдох обжигал легкие, а выдох срывался хриплым всхлипом. Адреналин зашкаливал, пульс стучал в висках. Он напряг слух, затаив дыхание, и слышал лишь собственный пульс и капли дождя, барабанящие по мусорным бакам. Из-за угла показался высокий силуэт. У парня пересохло во рту. Язык прилип к небу, горло сжалось спазмом. Он хотел закричать, но звук застрял где-то в груди. Силуэт приближался. Дождь хлестал по плечам, по лицу, заливал глаза, но Ло не мог отвести взгляда. Он узнал бы эту походку из тысячи. Плавную, скользящую, уверенную. Походку человека, который знает, что мир принадлежит ему. Эту осанку — прямую спину, развернутые плечи, голову, чуть склоненную набок. Эту тень — длинную, искаженную, но такую знакомую. — Лололошка. Голос прозвучал мягко, почти ласково. Так говорят с любимыми, с близкими, с теми, кого не хотят напугать. — Почему же ты убегаешь от меня? Джон Харрис вышел на свет. Очки запотели от дождя, но он не снимал их — просто смотрел сквозь мокрые стёкла, и глаза за ними казались размытыми, нереальными. Пальто промокло насквозь, тяжёлыми складками облепило тело, но Харрис, казалось, не замечал холода. Он не замечал ничего — только Лололошку. Он подошёл вплотную. Ло чувствовал его запах — тот самый, тяжёлый парфюм. Чувствовал тепло его тела через мокрую одежду — странно, Харрис должен быть ледяным после стольких минут под дождём, но он излучал жар, как печь. Чувствовал, как дрожит сам — крупной, противной дрожью, которую невозможно унять. — Джон... — голос Ло сорвался, превратился в сип. — Т-ты... — Я? — Харрис улыбнулся. Та самая улыбка. Которую показывали по всем каналам. Которую Ло видел во сне каждую ночь. Мягкая, снисходительная, чуть насмешливая. — Я сбежал, знаешь ли. — Харрис говорил легко, буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. — За большие деньги можно даже двойника найти. Лололошка замер. Слова падали в сознание, как камни в воду. — Значит... — он сглотнул. — Казнят не тебя... А ни в чём не повинного человека? — Правильно думаешь. — Харрис склонил голову набок, разглядывая Ло с любопытством. — Пока эти глупцы думают, что покончили со мной, я здесь. Рядом с тобой. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Ну не умилительно ли? Инстинкт самосохранения взвыл в ушах сиреной. Надо было бежать сразу, как только почувствовал слежку. Но он не успел. — Почему ты так поздно гуляешь? — Харрис говорил тоном взрослого с нашкодившим ребёнком. — Комендантский час ещё никто не отменял. — Что ты хочешь от меня? — Лололошка сделал шаг в сторону. Харрис тут же шагнул следом, преграждая путь. Его движения были плавными, почти танцевальными — скользящий шаг, разворот корпуса, лёгкий наклон головы. — Что я хочу? Хороший вопрос. Знаешь, Лололошка, я много чего хочу. Я хочу, чтобы ты завершил мою коллекцию. — Он приблизился еще на полшага. — Но сейчас... сейчас я просто хочу побыть с тобой. Парень не стал слушать дальше. Рука нырнула в карман толстовки — там, под промокшей тканью, лежал пистолет. Тяжёлый, холодный, надёжный. Тот самый, который Ло носил с собой везде после всего произошедшего. На всякий случай. Разрешения он на него не оформил — не успел, да и кто бы дал после всего, что случилось? Какое уж тут разрешение. Но пистолет был. И это главное. Палец нащупал спусковой крючок. Лололошка выдернул руку и направил дуло в голову Харрису. — Ух ты. — Харрис даже не вздрогнул. Наоборот, его глаза загорелись интересом — живым, острым, почти восторженным. — Лололошка, ты не перестаёшь меня удивлять. — Уйди, Джон. — Голос Лололошки звучал ровно. Он сам удивился этому спокойствию — словно говорил не он, а кто-то другой, более сильный и смелый. — Или я выстрелю. Харрис рассмеялся. Негромко, но искренне. И сделал шаг вперёд — прямо на дуло. Холод металла упёрся в лоб. Мужчина замер так, глядя Лололошке прямо в глаза. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Парень видел каждую пору на его коже, каждую морщинку, каждую каплю дождя, стекающую по лицу. — Стреляй. — Голос Харриса был тихим, почти нежным. — Станешь героем. Уничтожишь страх в этом городе. В голове Ло крутился вихрь мыслей: Давай же. Покончи с ним раз и навсегда. Тогда, когда у тебя был шанс, ты этого не сделал — и всё стало только хуже. Ты же не хочешь, чтобы он снова причинил боль твоим близким? Ты же не хочешь, чтобы Дилан опять оказался в той палате, под капельницей, еле живой? Ло пытался избавиться от этих мыслей. Но они не уходили. Они плели паутину. — Ты не сможешь этого сделать, Лололошка. — Харрис говорил мягко, убаюкивающе, как гипнотизер. — Ты слишком боишься. Боишься, что станешь таким же монстром, как я. — Он улыбнулся шире. — Ведь мы с тобой очень похожи. Ло опустил пистолет и выстрелил. Грохот разорвал ночную тишину. Он был оглушительным — слишком громким для этого узкого переулка, для этого тихого района, для этой спокойной ночи. Эхо заметалось между стенами, отражаясь, умножаясь, превращаясь в какофонию. Дождь на секунду замер. Или просто Лололошка перестал его слышать. Харрис качнулся. Медленно, почти грациозно. Посмотрел вниз, на грудь — там, на белой рубашке под распахнутым пальто, расплывалось алое пятно. Оно росло на глазах, впитываясь в ткань. Кровь была яркой. Шокирующе яркой даже в тусклом свете фонарей. Харрис поднял глаза. Посмотрел на Ло. И улыбнулся. — Ты вырос, — сказал он тихо. Голос уже слабел, в нём появилась хрипотца. — Из жертвы в хищника. Он осел на стену. Медленно, очень медленно сползая вниз по мокрому кирпичу. Руки скользили, не находя опоры, оставляя на стене кровавые следы — длинные, размазанные полосы. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с кровью. Розовые ручейки растекались по асфальту, утекали в сточную канаву, исчезали в темноте. Харрис сидел у стены, запрокинув голову. Глаза были открыты — они смотрели на Ло, смотрели сквозь него. Улыбка не исчезала. Лололошка смотрел на него и не мог пошевелиться. Пистолет в руке казался чугунным — рука опускалась всё ниже, дуло смотрело в асфальт. Я сделал это. Я убил его. Я убил человека. Улыбка Джона навсегда отпечаталась в его памяти. Даже сейчас, в последние секунды, Харрис улыбался. Не зло, не насмешливо. Почти ласково. Как будто он добился того, чего хотел. Ло развернулся и побежал. Он не смотрел назад. Не проверял пульс. Не вызывал скорую. Он просто бежал — прочь из этого переулка, прочь из этого кошмара, который будет преследовать его до конца дней. Ботинки хлюпали по лужам. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Он бежал, и в ушах стоял громкий звук выстрела. А где-то в глубине сознания эхом отзывался голос: Ты вырос, зверёк. Ты вырос.***
10 апреля, среда, 12:00 Все собрались в одном большом просторном номере отеля — Глен разорился на люкс в "Хилтоне", сказал, что "надо отметить конец этого кошмара по-человечески". Номер был на четырнадцатом этаже, с панорамными окнами, выходящими на ночной город. Огни внизу мерцали, как россыпь бриллиантов, и это было так обычно, что казалось почти неприличным. Джодах принёс пиццу — четыре огромные коробки, на любой вкус. Она так и стояла нетронутая на журнальном столике, остывала, пропитывала картон жиром. Саймон давно всем разлил по бокалам ром, но к нему никто не притрагивался. Все были прикованы к экрану телевизора, наблюдая за прямым эфиром. Ричард, Глен и Лололошка сидели на диване. Дилан курил у приоткрытого окна, хотя в номере было строго запрещено. Пепел сыпался на подоконник, ветер уносил дым в ночь, и никто не делал замечаний. После всего пережитого запреты казались смешными. Телевизор работал на полную громкость. По всем каналам велась прямая трансляция из зала суда. Комментаторы что-то говорили, перебивая друг друга, строили теории, анализировали детали, но никто их не слушал. Важно было только одно — изображение. Лололошка смотрел на экран. На человека в клетке из пуленепробиваемого стекла. На того, кто через несколько минут умрет от смертельной инъекции. На того, кто не был Джоном Харрисом. В горле стоял ком. Ло сжимал пульт так, что пальцы немели. — Ло, расслабься, — Дилан покурил и присел рядом с ребятами. Он погладил костяшки его пальцев. — Всё кончено. Лололошка кивнул. Сжал руку Дилана в ответ. Попытался улыбнуться. Не получилось. Если бы ты знал, — подумал он. — Если бы вы все знали. Дилан чувствовал дрожь Ло через кожу. Чувствовал, как напряжены мышцы. Ему хотелось увести его отсюда, но он знал: Лололошка должен это видеть. Должен увидеть конец. — Сдохнет, — сказал Глен тихо, потянувшись к бокалу. Он сделал маленький глоток, чисто чтобы ощутить вкус дорогого спирта. — И поделом. Это меньшее из того, что заслуживает этот урод. Никто не ответил. В номере повисла тишина — тяжёлая, вязкая, как патока. Даже комментаторы на телевидении на секунду замолкли, будто почувствовав этот момент. Лололошка молчал. Смотрел на улыбку — ту самую, которую камеры выхватили крупным планом. Улыбку человека, который знает, что умрёт через несколько минут. Он не знает, — пронеслось в голове. — Он не знает, что умирает за чужие грехи. Ло вспомнил ту ночь. Дождь. Переулок. Тяжесть пистолета в руке. Грохот выстрела, разорвавший тишину. А потом — бегство. Прочь от тела, прочь от правды, прочь от самого себя. Он просто бежал, пока не оказался дома, в душе, смывая с рук кровь, которой там не было. Он никому не сказал. Даже Дилану. Особенно Дилану. Как сказать человеку, который пережил этот кошмар, что кошмар не закончился? Что вместо монстра казнят невиновного, а настоящий... что с ним? Умер в переулке? Или все еще жив, потому что Ло не хватило смелости проверить? Лололошка не знал. Он знал только одно: он убил человека. Или не убил. Телевизор мигнул. Крупный план Харриса — того, фальшивого — заполнил экран. — Приговор привести в исполнение, — объявила судья. Ло зажмурился. Внутри, где-то глубоко, в самом темном углу сознания, пульсировала мысль: Я убийца. Или я свидетель. Я не знаю, кто я. Но ничего не кончено. Не для меня. Дилан обнял его, притянул к себе, уткнулся носом в макушку. — Всё хорошо, — прошептал он. — Я с тобой. Всё уже позади. Ло открыл глаза. Посмотрел на экран, где началась какая-то суета, потом на свои руки — чистые, сухие, дрожащие. — Да, — ответил он тихо. — Позади. Враньё. Но другого ответа у него не было.***
Два месяца спустя Лололошка ненавидел слово «терапия». Оно пахло кабинетами с узкими стенами, искусственными цветами на подоконниках и фальшивым сочувствием в глазах специалистов. Той профессиональной эмпатией, которая включалась по расписанию и выключалась ровно в момент окончания сеанса. Но выбора не было. Дилан настоял в первую же неделю после возвращения. Они сидели на кухне, пили чай, за окном светило солнце — обычное, весеннее, почти летнее. Парень говорил спокойно, но в глазах залегла та самая морщинка, которая появлялась, когда он волновался. — Мы не справимся сами. — Он взял Ло за руку поверх стола. — Я вижу, как ты смотришь по сторонам. Как вздрагиваешь от каждого шороха. Ты не спишь по ночам. Ты ходишь по квартире, когда думаешь, что я сплю. Я всё слышу. Лололошка молчал. Что он мог сказать? Что по ночам к нему приходят тени? Что голос Харриса звучит в голове громче любого реального звука? — Нам нужна помощь, — закончил Дилан. — Мне — чтобы понять, как тебе помочь. Тебе — чтобы научиться жить дальше. Ло не спорил. Спорить не было сил.---
Первый кабинет психотерапевта оказался именно таким, каким Ло его представлял. Бежевые стены, искусственные цветы, мягкое кресло, в котором утопаешь, как в болоте. Женщина лет пятидесяти с мягким голосом и внимательными глазами за очками в тонкой оправе. — Здравствуйте, Лололошка. Меня зовут Хелен. Расскажите, что вас привело. Ло молчал. Смотрел на репродукцию над головой психотерапевта — пейзаж с горами и озером. — Вы можете не торопиться, — мягко сказала Хелен. — Расскажите о себе. Чем увлекаетесь? Где работаете? — Ничем. Нигде. Пауза. Она что-то записала в блокнот. — Ваш партнёр сказал, вы пережили тяжёлые события. Хотите поговорить об этом? — Нет. — Что вы чувствуете сейчас? — Ничего. Хелен кивнула, словно ожидала именно этого ответа. Ло захотелось встать и уйти. Просто выйти из этого кабинета, из этого здания, из этой жизни — туда, где нет этих внимательных глаз. Он остался. Ради Дилана.---
Дилан ходил на свои сеансы отдельно. Другой кабинет, другой психотерапевт — мужчина лет сорока, спортивный, с короткой стрижкой. Дилану нравилось: этот хотя бы не пытался «прочувствовать» каждое слово, а работал по делу. Они возвращались домой, пили чай на кухне, и Дилан рассказывал о своих приёмах. Ло слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — механически, чтобы поддержать разговор. Но о себе не говорил ничего. Таблетки появились в их жизни незаметно, но прочно. Три блистера в аптечке — разноцветные, как конфеты. Утренние — белые, круглые. Дневные — голубые, овальные. Вечерние — розовые, похожие на сердечки. Ло глотал их по расписанию, минута в минуту. Они притупляли страх, сглаживали острые углы реальности, делали мир ватным и безопасным. Иногда, когда становилось совсем невмоготу, он добавлял лишнюю. Дилан замечал, когда блистеры пустели быстрее положенного, но молчал. Голос появился не сразу. Сначала был просто шум. Что-то неясное, на грани сна и яви — бормотание, которое Ло списывал на усталость. Потом шум обрел интонации. Ло начал различать ритм речи, повышения и понижения тона. Потом пришли слова. — Ну как ты, зверёк? — спросил голос однажды утром, когда Ло чистил зубы. — Скучаешь? Ло вздрогнул. Обернулся. В ванной никого не было. Только он, белая плитка и его собственное отражение. — Я всегда рядом, — продолжил голос. — Ты же знаешь. Ло зажмурился, тряхнул головой. Открыл глаза. Отражение смотрело на него. Своими глазами. Не чужими. — Тебе показалось, — сказал он вслух. — Просто показалось. Но голос не уходил. С каждым днём он становился всё настойчивее: комментировал каждое действие, каждую мысль, каждый взгляд. И почти всегда — словами Харриса. — Ты боишься, что станешь таким же монстром, как я. Ведь мы с тобой очень похожи. Ло раз за разом подходил к зеркалу. Сначала просто смотрел. Потом начал всматриваться. Искать. Сравнивать. Серые глаза — когда они успели приобрести этот карий оттенок? Раньше были чисто-серыми, прозрачными, почти стальными. Теперь в глубине плескалось что-то тёмное. Чужое. Волосы — вечно торчащие волнистые пряди — он всё чаще зачёсывал назад. Собранный, гладкий зачёс — так он выглядел старше. Солиднее. Увереннее. Или страшнее? — Уже почти, — одобрял голос. — Ещё немного, и будешь вылитый я. Улыбка. Раньше она была тёплой, открытой, чуть смущённой. Такой, от которой у Дилана глаза загорались. Теперь Ло ловил себя на том, что улыбается иначе. Уголки губ ползут вверх медленно, снисходительно, оценивающе. Чужая улыбка. Улыбка Джона. Лололошка заставлял себя улыбаться по-старому. Широко, открыто, смущенно. Но мышцы лица не слушались. Они запомнили другое движение. Как только он принимал таблетки, вся схожесть улетучивалась. Зрачки сужались, лицо расслаблялось. Он снова становился собой. До следующего раза. А голос оставался. Дилан видел, что с Ло что-то не так. Он пытался говорить — мягко, осторожно, подбирая слова. Садился рядом, брал за руку, заглядывал в глаза. Спрашивал, как прошёл день, что снилось. Возлюбленный отвечал односложно, отводил взгляд, или вовсе уходил в другую комнату. — Правильно, — шептал голос. — Гони его. Нам никто не нужен. Только ты и я. Однажды ночью Дилан не выдержал. — Ты от меня что-то скрываешь! — крикнул он, врываясь на кухню, где Ло сидел в темноте с чашкой остывшего чая. — Я вижу! Ты уходишь от меня, Ло, ты закрываешься! — Я ничего не скрываю! — Ло вскочил, чашка опрокинулась, чай разлился по столу. — Оставь меня в покое! — Ты разговариваешь сам с собой! — Дилан не отступал. — Я слышу по ночам! Ты сидишь в ванной и говоришь с кем-то, кого там нет! Ло замер. — Это таблетки, — сказал он после долгой паузы. — Побочка. В инструкции написано. Дилан смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах плескалась боль — та самая, которую Ло боялся увидеть больше всего. — Врёшь, — тихо сказал Дилан. Взглянул ещё раз на Лололошку и ушёл в спальню. Ло остался один. Сел за стол, уронил голову на руки. Голос в темноте довольно рассмеялся. — Заткнись, — прошептал Ло. — Пожалуйста, просто заткнись. Но голос не затыкался.---
Очередная ночь застала Ло в ванной. Он чистил зубы, глядя в раковину, когда голос зашептал привычное: — Почему ты Дилану ничего не рассказал? Боишься, что он увидит твоё настоящее обличие? Ло сжимал зубную щётку так, что белели костяшки. — Он же тебе всё доверяет. А ты не хочешь поделиться? Нечестно как-то получается, зверёк. Ло сплюнул пасту. Открыл аптечку, достал блистер. Ещё одна таблетка. Лишняя. Он проглотил её, запил водой из-под крана. — Не поможет, — рассмеялся голос. — От меня таблеток нет. Я — это ты. Себя таблетками не вылечишь. Ло закрыл глаза. Прислонился лбом к холодному зеркалу. — Заткнись. Пожалуйста, просто заткнись. Оставь меня в покое. — Милый, всё в порядке? Лололошка вздрогнул. Дилан стоял на пороге ванной. Подошёл бесшумно — Ло даже не слышал шагов. Просто открыл глаза и увидел его отражение в зеркале — родное лицо, встревоженные глаза. Он обнял его сзади за плечи. Прижался грудью к спине, положил подбородок на плечо. — Да, всё хорошо, — автоматически ответил Ло и отшатнулся. Сам не заметил как. Просто рефлекс — отдёрнуться от прикосновения, отгородиться, спрятаться. Тело среагировало быстрее мозга. Дилан замер. Его руки повисли в воздухе — там, где только что были плечи Ло. — Солнышко, — тихо сказал Дилан, делая шаг вперед. Голос у него был ровным, спокойным. — Что тебя гложет? Почему ты не можешь мне рассказать? Он взял руки парня в свои. Аккуратно, бережно, как берут что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Посмотрел в глаза. — Ди... — Ло улыбнулся. Слабо. Фальшиво. Чужими губами. — Со мной всё хорошо. Нет нужды переживать. — Опять бежишь от вопросов, Лололошка, — тут же отозвался голос. — Правильно. Не впускай его. — Ло, давай поговорим. Я тебя прошу. — Дилан не отпускал его рук. — Я вижу, что с тобой что-то происходит. Я чувствую, как ты отдаляешься. Мне страшно, Ло. Мне страшно тебя терять. Ло выдохнул. Посмотрел на Дилана — на любимое лицо, на родные глаза, на морщинку между бровей. На губы, которые так любил целовать. На руки, которые так любили его обнимать. — Ди... — голос сорвался. — Всё хорошо. — Дилан сжал его пальцы. — Я рядом. Ты можешь мне всё рассказать. Что угодно. Я не осужу. Я пойму. Ло замер. Та ночь всплыла перед глазами будто наяву. Дождь. Переулок. Улыбка. Выстрел. Кровь. — Любимый... — слова приходилось выдавливать из себя. По одному. С нечеловеческим усилием. — Казнили не Харриса. Дилан нахмурился. Морщинка между бровей стала глубже. — В каком смысле? — Я убил Джона. Настоящего. — Ло говорил быстро, чтобы не передумать. — Казнили другого человека. Двойника. Он подставил его, заплатил, нашёл кого-то похожего... Дилан молчал, глядя на возлюбленного, что был на грани истерики. — Ло, Джона казнили. Мы сами видели трансляцию. Мы видели, как ему вводят препарат. — Нет! — Ло почти кричал. — Я встретил его перед казнью! Он следил за мной, загнал в тот переулок... Но я выстрелил. Ди, я его застрелил. Убил! — последние слова вырвались криком. — Я убил Джона, понимаешь?! Я убил человека! Дилан шагнул вперёд и обнял его. Крепко. Сильно. Почти до боли. — Солнышко, — шептал Дилан в макушку, гладя по волосам. — Тише, тише. Я здесь. Я рядом. Дыши. — Я... я... — Ло не мог говорить. Всхлипы душили его. — Почему ты так долго молчал? — Парень говорил тихо, убаюкивающе. — Почему не рассказал сразу? Ло вцепился в него мертвой хваткой. Вдохнул родной запах — просто Дилан. Его Дилан. Живой, теплый, настоящий. Зажмурился, прогоняя из головы улыбку Джона. — Я... я боялся... — слова шли с трудом, разбивались. — Боялся, что ты меня бросишь. Что ты посмотришь на меня и увидишь... его. Увидишь монстра. Что я убийца, я должен сидеть за решёткой... — Нет. — Дилан отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. В его взгляде не было страха. Не было отвращения. Только любовь. Бесконечная, всепоглощающая, несмотря ни на что. — Я тебя ни за что не брошу. Слышишь? Ни за что. — Ди, я убийца. — Ло почти шептал. — Тебе разве не страшно? — Ло. — Дилан взял лицо Ло в ладони и говорил твёрдо, чеканя каждое слово. — Ты убил того, кто мог убить нас. Ты убил того, кто не остановился бы никогда. Тут не гуманизм, тут выживание. Ты не убийца. Ты жертва, которая защищалась. Ты спас себя. Ты спас нас всех. Я знаю тебя настоящего. Я знаю твою душу, Ло. И в ней нет места для того, чтобы стать монстром. Ло молчал. Смотрел в глаза Дилану и чувствовал, как пелена спадает. Образ Харриса, маячивший перед внутренним взором все эти недели, медленно таял. — Я тебя люблю, Ло, — сказал Дилан. — Мы со всем справимся. Вместе. Ло всхлипнул. Потом ещё раз. А потом разрыдался — в голос, навзрыд, как ребёнок. Дилан не отстранялся. Просто держал, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее. — Это... это будет нашим секретом? — спросил Ло, когда рыдания стихли. Голос звучал тихо, уязвимо. — Мы никому не скажем. Никогда. Это останется между нами, — кивнул Дилан. Он вытер слезы с его щек большими пальцами. Ло уткнулся носом в его плечо и замер. Слушал, как бьётся сердце — ровно, спокойно, надёжно. Голос в голове молчал. Впервые за долгое время — молчал.---
Той ночью Ло впервые за два месяца уснул без таблеток. Он лежал в кровати, прижавшись к Дилану, слушал его дыхание и смотрел в окно. Фонари светили ровно. Тени в углах были просто тенями. Шорохи за стеной — просто звуками старого дома. Дилан обнимал его во сне. И Ло чувствовал: он дома. Он не один. Утром они пили кофе на кухне. Дилан рассказывал, что снилось — какая-то ерунда про то, как он ловит рыбу в городском фонтане. Ло смеялся. Впервые за долгое время — искренне, открыто, по-настоящему. — Тебе идёт, — сказал Дилан, глядя на него. — Что? — Улыбка. Ло покраснел. Потом улыбнулся снова — специально, для него. Дилан потянулся через стол и поцеловал его в уголок губ. — Я люблю тебя, Лололошка. — Я тоже тебя люблю, Ди.***
Год спустя, апрель Жизнь вошла в спокойное русло — насколько это вообще было возможно после всего, что случилось. Дилан устроился на работу. Не сразу, конечно — первое время после того разговора он вообще боялся оставлять Ло одного. Каждое утро начиналось с одного и того же: Дилан замирал в прихожей с ключами в руках, смотрел на Ло долгим, изучающим взглядом, и Ло знал — он думает, не остаться ли сегодня. Просто на всякий случай. — Я не инвалид, Ди. — Ло сказал это на третьей неделе таких проводов. — Иди работай. Дилан смотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. И ушёл. С тех пор это вошло в привычку. Он нашел вакансию в крупной IT-компании — отдел кибербезопасности, о котором мечтал еще до того, как его жизнь перевернулась. Собеседование прошло отлично: Дилан умел говорить уверенно, когда речь шла о деле. Теперь он уходил утром, возвращался вечером, иногда задерживался, но всегда писал. Короткие сообщения: «Как ты?», «Обедал?», «Скучаю». Ло отвечал односложно, но Дилан знал: это не холодность. Просто Ло разучился болтать по пустякам. Зато вечером, когда Дилан возвращался, Ло встречал его в прихожей, прижимался на минуту, утыкался носом в шею и молчал. Этого было достаточно. Ло оставался дома. Это было осознанное решение — не из страха. Страх давно ушёл. Просто мир за дверью казался слишком громким, слишком чужим. В квартире было тихо, безопасно, понятно. Ло научился жить в этом пространстве. Он готовил — сначала простые блюда, потом сложнее. Дилан каждый раз нахваливал, даже если выходило не очень. Он читал — много, запоями, проглатывая книги одну за другой. Дилан приносил их из библиотеки, потому что Ло не хотел заказывать онлайн — курьеры казались чужими людьми, которые вторгаются в дом. Иногда Ло просто сидел у окна и смотрел на улицу. Наблюдал за прохожими, за машинами, за тем, как меняется свет. Это успокаивало. Дилан не давил. Говорил только одно: «Выйдешь, когда будешь готов». И Ло был благодарен ему за это больше, чем за всё остальное. Они завели чёрно-белую кошку, которую Дилан сразу же назвал Абилкой. Она случайно приблудилась во дворе, а Лололошка, выходя за продуктами, не мог пройти мимо неё. Кошка безутешно мяукала, просила ласки, дома. Дилан же был приятно удивлён одним вечером, когда его вышли встречать и Ло и маленький комочек. Абилка стала любимицей и их дочкой. Ребята её баловали вкусняшками и новыми игрушками. Кошка быстро привыкла к любящим хозяевам и была к ним очень ласкова. Таблетки Ло пил исправно. Уже не лишние, а ровно по расписанию. Дилан купил специальный органайзер с ячейками. Галлюцинации утихли. Сначала перестали шевелиться тени в углах. Потом исчезли отражения, которые смотрели чужими глазами. Потом замолчал голос. Голос в голове молчал так долго, что Ло почти забыл, как он звучит. Почти. Иногда, в особенно тихие вечера, когда Дилан задерживался на работе и квартира погружалась в абсолютную тишину, Ло ловил себя на мысли, что прислушивается. Ждёт. Не шепнёт ли кто из темноты знакомое «зверёк». Но темнота молчала. И Ло выдыхал. Их с Диланом любовь стала другой. Не той лихорадочной, на адреналине, какой была после больницы — когда каждое прикосновение казалось последним, каждый взгляд — прощальным. Не той отчаянной, когда они вжимались друг в друга по ночам, боясь, что утро не наступит. Теперь это было спокойное, глубокое, зрелое чувство. Они научились быть вместе, не растворяясь друг в друге. Дилан работал, Ло занимался домом. По вечерам они ужинали, обсуждали прошедший день, потом разбредались по углам: Дилан мог еще поработать, Ло — почитать или просто полежать на диване. А ночью они всегда оказывались рядом. Смотрели сериалы, обнявшись под одним пледом. Или просто лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Ричард и Глен переехали. Решили резко, спонтанно — как всё делал Ричард. Просто позвонили однажды: «Мы нашли квартиру. В другом городе. Съезжаемся». Глен сначала сомневался, но его парень умел убеждать. Прощались на вокзале. — Мы будем приезжать, — повторил Ричи уже на прощание, обнимая Ло. — И вы к нам. Обещайте. — Обещаем, — ответил за них обоих Дилан. Они созванивались часто. Ричи обычно говорил больше — рассказывал, как обставляют квартиру, как он пытается готовить и у него взрывается духовка, как они ругаются из-за мелочей и мирятся через пять минут. Саймон тоже был частью их жизни. Он часто приезжал — иногда раз в неделю, иногда чаще. По пятницам они собирались втроем. Заказывали пиццу или Ло готовил что-то особенное, смотрели фильмы, играли в настольные игры. Саймон всегда привозил что-то: то тортик, то фрукты, то странную настолку. Один раз притащил огромного плюшевого зайца. — Куда я его дену? — спросил Ло, глядя на зайца, который занимал полдивана. — Посади в угол, — пожал плечами Саймон. — Пусть охраняет. Заяц так и остался. Сидел в углу гостиной, глупо улыбался пластмассовой мордой и правда создавал какое-то дурацкое, но уютное ощущение. Дилан периодически шутил, что это их второй ребёнок, судя по тому, как Абилка часто засыпала свернувшись в калачик рядом с игрушкой. Джодах вернулся к адвокатской практике. Неофициально, конечно. Формально он не имел права вести дела. Но мелкие консультации, помощь знакомым, составление документов — этим можно было заниматься и без корочек. Принимал клиентов, возился с бумагами, иногда пропадал в судах, где его знали и, кажется, даже уважали. — Мне нравится, — признался он как-то, когда они сидели в кафе. — Раньше я гонялся за большими делами, за славой, за деньгами. Думал, что это сделает меня счастливым. А сейчас просто помогаю людям. И знаешь... это приятнее. Лололошка кивнул. Он знал. Он многое теперь понимал про то, что счастье — это не когда громко и ярко. Счастье — это когда тихо. Когда утром пахнет кофе, а вечером рядом есть плечо, к которому можно прижаться. Когда темнота молчит. Когда внутри — покой.***
15 мая, 17:00, Аляска, Фэрбенкс Ло до последнего не знал, куда они летят. Дилан просто сказал: «Собери тёплые вещи, сюрприз». И Ло собирал, гадая, что за безумная идея пришла в голову его парню. Перебирал варианты: Швеция? Канада? Когда самолёт пошёл на посадку и Ло увидел в иллюминатор бескрайние снежные просторы, горные хребты и ледяные озёра, у него перехватило дыхание. Он повернулся к Дилану, распахнув глаза так широко, что, кажется, они заняли пол-лица. Дилан только улыбнулся в ответ — довольно, загадочно, чуть смущённо. — Ты серьёзно? — выдохнул Ло. — Абсолютно. Дилан взял отпуск на две недели. Редкость для его работы, почти невозможная роскошь, но он выбил это любой ценой — Ло догадывался, что пришлось договариваться, перекрывать смены, возможно, даже влезать в долги перед коллегами. Но Дилан молчал. Только смотрел на него с той особенной улыбкой, от которой у Ло до сих пор, спустя столько времени, подкашивались колени. Фэрбенкс встретил их холодом и солнцем. Город оказался маленьким, уютным, с деревянными домиками, раскрашенными в яркие цвета — красные, синие, жёлтые — которые выделялись на фоне белого снега, как конфеты на скатерти. Редкие прохожие кутались в пуховики, но, кажется, совсем не обращали внимания на мороз — для них это была обычная погода. Дилан заселил их в гостиницу на окраине. Небольшой домик с отдельным входом — такие сдают туристам, которые хотят уединения. Деревянные стены пахли смолой, в углу потрескивал камин, комнатка была обставлена просто, но с уютом. На стенах висели многообразные пейзажи, большая кровать, стеклянный журнальный столик, на котором стояли зажжённые ароматические свечи. Огромное окно от пола до потолка, выходящее прямо на заснеженные холмы. — Ди, это... — Ло обвёл взглядом комнату и не договорил. Просто обнял его. Дилан рассмеялся, прижал к себе, поцеловал в макушку. — Это только начало. Они гуляли по городу целый день. Ло тащил Дилана за руку по заснеженным улицам, как ребёнок. Снег хрустел под ногами, мороз щипал щёки, но Ло, кажется, вообще не замечал холода — он ловил ртом снежинки, пинал сугробы, смеялся над каждым пустяком. Останавливался у каждой витрины, разглядывал местные сувениры — фигурки лосей, варежки с оленями, смешные шапки с помпонами. — Ди, идём скорее! — крикнул он, увидев ровную площадку, где можно было играть в снежки. Дилан шёл медленнее, засунув руки в карманы. Ло заметил, что он какой-то напряжённый. Слишком тихий. Слишком задумчивый. Обычно Дилан в поездках оживал, становился разговорчивее, шутил, строил планы. А тут будто подменили. — Ты чего? — спросил Ло, когда они остановились передохнуть. — Всё хорошо, — Дилан улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Замёрз? Устал? — Ло, со мной всё нормально. — Дилан потрепал его по голове. — Иди лепи своего снеговика. Ло пожал плечами и вернулся к снеговику. Списал на стресс по работе — у Дилана в последнее время было много проектов, он часто задерживался, мог уйти в себя. Ничего страшного. Бывает. Снеговик получился кривым, но, по мнению Ло, очень даже симпатичным. Пузатым, с веточками вместо рук и ведром, которое они нашли где-то рядом. Ло воткнул ему нос-ветку, глаза-камешки и довольно отошёл полюбоваться. — Смотри, Ди, это ты! — Почему это я? — Потому что такой же высокий и серьёзный. Дилан фыркнул, но в глазах мелькнул огонёк. — А где тогда ты? — А я рядом с тобой. — Ло слепил маленький комочек и пристроил рядом с большим снеговиком. — Вот. Это мы. Дилан смотрел на эти две снежные фигурки долго, очень долго. Лололошка даже забеспокоился. — Ди? — Всё хорошо, — ответил Дилан тихо. — Пойдём дальше. К вечеру они оказались у подножия холмов. Дилан вёл куда-то уверенно, будто знал дорогу. Ло удивлялся, но не спрашивал — может, заранее изучил маршрут, погуглил красивые места. Дилан вообще любил всё планировать до мелочей, в отличие от Ло, который полагался на спонтанность. Они поднялись на небольшую возвышенность, и Ло ахнул. Небо горело. Жёлтые, фиолетовые, зелёные всполохи переливались, текли, танцевали в вышине. Они занимали полнеба — живые, дышащие, пульсирующие. Северное сияние — настоящее, невероятное, такое, какое Ло видел только на картинках в интернете и в документальных фильмах. А сейчас оно было прямо над ним. Такое близкое, что казалось — протяни руку и коснёшься. — Ди! — закричал он, вцепившись в рукав куртки. — Ди, смотри! Северное сияние! — Я вижу, — тихо ответил Дилан. Ло не заметил, что Дилан не смотрит на небо. Что он смотрит только на него. — Это... это невероятно, ты понимаешь? Я никогда... я даже не думал, что увижу такое вживую... Ди, спасибо тебе, это лучший подарок в... — Ло. Голос Дилана прозвучал как-то по-особенному. Серьёзно. Тихо. С дрожью, которой Ло никогда раньше не слышал. Лололошка обернулся. Дилан стоял перед ним на одном колене. В руках у него была маленькая коробочка, бархатная, тёмно-синяя, с золотистой окантовкой. Ло на мгновенье перестал дышать. — Ло, — начал Дилан, и голос у него срывался. Он сглотнул, попробовал снова. — Ло, знаешь, что я не силён в серьёзных речах. Я никогда не умел красиво говорить, особенно когда... когда по-настоящему волнуюсь. Он открыл коробочку. Кольцо. Простое, серебряное, с тонкой гравировкой внутри — Ло не видел, что там написано, но сердце уже пропустило удар. А потом ещё один. И ещё. Казалось, оно вообще перестало биться, просто замерло в груди, ожидая. — Но я серьёзен насчёт тебя, — продолжил Дилан. — Я серьёзен, как никогда в жизни. Ло, я благодарен судьбе за встречу с тобой. Он замолчал, подбирая слова. Ло видел, как дрожат его руки, как он кусает губу, как в глазах блестят слёзы, которые Дилан отчаянно пытается сдержать. Парень смотрел на него с такой любовью, что у Лололошки защемило в груди. — Ты вошёл в мою жизнь — и всё изменилось. — Голос Дилана сел, стал хриплым. — Весь мой мир, все мои планы, всё, что я думал о себе и о жизни — всё перевернулось. Я не знал, что можно так любить. Я не знал, что можно так бояться потерять. Я не знал, что можно быть таким счастливым просто от того, что ты рядом. Слеза скатилась по его щеке. Дилан даже не попытался её стереть. — Я хочу с тобой прожить всю жизнь, — выдохнул он. — Быть рядом каждый день. Просыпаться и видеть тебя. Засыпать и чувствовать твоё тепло. Любить тебя — до конца, до последнего вздоха, до самой старости, когда мы будем старыми и седыми и будем ругаться из-за того, кто забыл выключить чайник. Он поднял глаза. В них было всё. Вся любовь, всё время, что они пережили вместе. Кофейня, погоня, убежище, больница, кошмары, тихие вечера, утренний кофе, сериалы под пледом, ссоры и примирения. — Лололошка, — голос дрогнул, но Дилан договорил. — Ты выйдешь за меня? Тишина. Северное сияние полыхало над ними, окрашивая снег в фиолетовый, зелёный, золотой. Где-то вдали лаяли собаки, хрустел снег под чьими-то шагами, но Ло ничего не слышал. Он слышал только своё сердце — оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. А потом слёзы просто хлынули. Ло не мог их сдержать — они потекли по щекам, горячие, солёные, смешиваясь с холодом. Он упал на колени прямо в снег, обхватил лицо Дилана руками и поцеловал. Крепко, отчаянно, со всей благодарностью, на которую был способен. — Конечно, — выдохнул он в губы. — Конечно, я выйду, Ди. Конечно. Дилан рассмеялся — сквозь слёзы, облегчённо, счастливо. Так, как Ло не слышал его никогда. — Правда? — Дурак, — Ло всхлипнул, улыбаясь сквозь слёзы. — Я тебя очень сильно люблю. Да. Да. Тысячу раз да. Они стояли на коленях в снегу, обнявшись, и не замечали холода. — Можно надеть? — спросил Дилан, показывая кольцо. Ло кивнул, протягивая руку. Рука дрожала — то ли от холода, то ли от счастья, то ли от всего сразу. Кольцо скользнуло на палец — идеально, будто всегда там было. Будто родилось с ним. — Там гравировка, — сказал Дилан тихо. — Внутри. Ло поднёс руку к глазам, всматриваясь сквозь слёзы. На внутренней стороне кольца было выгравировано: «Моя вселенная». Он снова расплакался. Дилан обнял его, прижал к себе, уткнулся носом в макушку. Они сидели в снегу, мокрые, замёрзшие, счастливые до безумия. — Я люблю тебя, Лололошка, — прошептал Дилан. — Я люблю тебя, Дилан.***
Дилан растопил камин — возился с дровами, чертыхаясь, когда искры летели на ковёр. Ло заварил чай, нашёл в шкафах пледы и соорудил гнездо прямо перед огнём. Они сидели на полу, переплетя пальцы, и молчали. Ло всё крутил кольцо, не мог привыкнуть к ощущению металла на коже. Оно было чужим и одновременно таким родным. — Когда ты это придумал? — спросил он наконец. Дилан задумался, глядя на огонь. — Давно, — признался он. — Ещё когда мы компьютер собирали. Помнишь тот день? Ты злился, что я всё время отвлекаюсь и смотрю на тебя. Ло вспомнил. Дилан тогда действительно постоянно отвлекался — вместо того чтобы вставлять комплектующие, пялился на Ло с каким-то дурацким выражением лица. — Я не злился. Я думал, у тебя просто глаз дёргается. Дилан фыркнул. — Сидел, смотрел на тебя и думал: как же я хочу прожить с тобой всю жизнь. — И планировал эту поездку полгода? — Хотел, чтобы было идеально. Чтобы ты запомнил этот момент навсегда. Лололошка рассмеялся, прижимаясь к его плечу. — Я бы запомнил, даже если бы ты предложил мне в нашей кухне, пока я чай пью. Сказал бы: «Ло, выходи за меня», а я бы поперхнулся и сказал «да». Дилан улыбнулся, притянул его ближе. — Знаю. Но я люблю делать красиво. Ло вздохнул, пряча улыбку в его плече. — У тебя получается. Они молчали, глядя на огонь. Пламя танцевало, отбрасывая тени на стены, согревая замёрзшие за день лица. За окном медленно опускалась ночь, где-то далеко снова загоралось сияние — Ло видел краем глаза зелёные всполохи, но ему уже не нужно было на них смотреть. У них было своё. Здесь, в этом маленьком домике, в этом тепле, в этом кольце на пальце. — С днём рождения, любимый, — сказал Дилан тихо. Так тихо, что Ло почти не услышал — скорее почувствовал вибрацию голоса. Лололошка поднял голову, посмотрел на него. В свете камина лицо Дилана казалось мягче, беззащитнее. Таким Ло любил его больше всего. — Это лучший день рождения в моей жизни, — ответил он. — Я постараюсь, чтобы каждый следующий был не хуже. — Верю. — Лололошка усмехнулся. — Я уже боюсь представить, что ты ещё придумаешь, может на Марс меня отвез... Дилан не дал ему закончить, а заткнул поцелуем, на который Ло ответил со всей нежностью. Огонь потрескивал, за окном падал снег, а они сидели на полу, обнявшись, и строили планы на жизнь, которая наконец-то стала их собственной.
Примечания:
Ну наконец-то эта работа закончилась. Было очень много нервов и слёз при написании. Это моя первая работа с таким большим объёмом и я рада, что осилила её. Спасибо всем, кто ставил лайки, оставлял комментарии, я обнимаю каждого, вы были моим вдохновением!
