Вера

Вера не хотела переезжать. Она кричала: «Нет! Ни за что! Я никуда не поеду!» Но одежда уже собрана, билеты на верхнюю полку в плацкарте куплены. Есть вещи, которые ты не можешь изменить. Вере четырнадцать — она пока просто не знает об этом. Бабушка встретила их, как обычно: руки дрожали от волнения, что в ее доселе пустой трёхкомнатной квартире времён СССР пополнение. «Паркинсон» — стояло в ее карточке уже как второй год. Тремор в руках не остановить уже никогда, ночные судороги нужно контролировать. Она была медлительная, глупо улыбалась, когда Вера ворчала на ее попытки поговорить. — Нет бы к нам приехать? — бубнила Вера, ковыряя пустые макароны на обед. В знак протеста даже котлету не взяла. — Там моя школа, моя жизнь! — Вера… — вздыхала мать, не в силах объяснить. — Ну что «Вера»? — вдруг вскочила она, забыв, что за стенкой бабушка смотрела телевизор. — Мам, почему ты не привезла ее к нам? Ну? Она скоро… Ну… А у меня ещё все впереди! Кулак по столу не присобачил Веру к полу, а лишь заставил вздрогнуть. — Она моя мать, — с дрожью в голосе произнесла она. — Не смей так говорить. Вера вздохнула, насупившись ещё больше. Когда ты подросток — взрослых не понять. Они делают что-то, что не укладывается в твою черепную коробку. Их решения не подвержены подростковой логике. Социализация шла тяжело: восьмой класс не щадил никого, а Вере хотелось не только дружбы, но и… Любви. Ещё больше, чем прежде. Ее сердце громыхало при взгляде на каждого потенциального красивого мальчика в школе. Она провожала их взглядом, курила «Кисс» после школы, держась за сложенную веточку. — Я так проживаю стресс. Живу с дурацкой бабкой, не в своем городе… — не унималась она, изливая душу мальчику с отросшей челкой. Говорят, сейчас так модно. Вера не следила за модой: в деревенской школе прийти в белой рубашке уже считалось успехом. С утра надо корову выпустить, кур покормить. Какая к черту мода? Но Вере здесь… Начало нравиться. Внезапно. Все в жизни происходит внезапно. Вместо школьной доски с одноклассницей, которая криво писала предложение для разбора, перед глазами появилась она. Сидела в ряду у стены, под «уголком будь-он-проклят класса», лениво что-то черкала в зелёной тетради. Она… Крутая. Блондинистые волосы с покрашенными черными прядями, размазанный черный карандаш под глазами. Проколотая губа с тонким, как будто немного помятым кольцом. Вера не знала, почему именно она, почему именно сегодня, когда за окном желтела листва, она увидела её. Нет, не подумайте: мы видим учителей, ворчливого директора, вахтершу и старика-охранника. Шалопаев-одноклассников, задир, модниц, тихонь, находчивых, весёлых, грустных, страшных, болтливых, обидчивых… Но то, как Вера увидела её — что-то другое. И такого с ней раньше не было. Что-то было в её чуть сгорбленной спине, руке, которая подпирала челюсть, глазах, которые вот-вот опустятся. А ещё губы. Широкие тонкие губы. Как будто у пугала — так Вере показалось. Но это было красиво. Любопытно. И глаз не оторвать. Она красивая. «Она красивая, — повторяла Вера на следующий день, когда сумела притащить себя и рюкзак в класс». Она продолжала курить с одноклассниками после школы, но та девочка не приходила. Продолжала изливать душу отросшей каштановой челке. Копила деньги с обедов, принципиально не ела котлеты, когда обижалась — а мать не могла терпеть, когда ребенок голодал. Вера не могла терпеть бабушку с ее глупой улыбкой и отвратительно добрыми глазами. Замкнутый круг. Когда ты прячешься от родителей, тайком куришь за гаражами, не понять, почему мать решила жить здесь. Почему предала Веру, оставила её одну в этом проклятом городе, в окружении дурацких сталинок. И чем злее она была, тем больше откладывала на сигареты. Челка рискнул и взял Веру за руку однажды. «Вот оно, — что означало «красивый мальчик для отношений в моих руках». Сердце требовало любви.» Но надо было что-то делать с той одноклассницей — ведь не подойдёшь просто так и не заговоришь? Вера не умела разговаривать — строить коммуникацию, диалог, да ещё и в новом классе. Она умела курить, страдать от школы на лавочке, но знакомиться самостоятельно…? О, нет, это задача точно не для неё! Нет-нет-нет… «Но мне надо… — твердило неугомонное сознание, когда она пялилась на нее во время урока, — надо найти причину и заговорить». Когда учишься в МОУ СОШ в небольшом городе — ответ найдет тебя сам. -Извини…! — тихо протараторила Вера, поймав её после уроков. Та сразу повернулась. Окинула хмурым, даже уставшим взглядом — наверное, для таких как она это нормально? Она молчала, Вера неуверенно протирала фаланги пальцев. — А что задали по алгебре? Я не успела записать… — Спроси у Фроловой, она зазнайка, — запихивая в сумку вырванные тетрадный листы, ответила она. — Я вне системы. А листы разрисованные. — Ты рисуешь? — Вера посмотрела на исчерканные ручкой листы. Хмурый взгляд впился в Веру. Кажется, она ее ненавидит. — Отстань от меня, ты не поймёшь, — буркнула она. — Да нет же…! — начал Вера на вдохе. Надо как-то… Надо что-то придумать. — Я как ты, я тоже из… Этих. Вера закатала рукав. Челка рассказал, что надо носить напульсники и рисовать черной ручкой кресты. Вера выводила их весь урок литературы. Одноклассница посмотрела на рукав, быстро опустила его. Касание к голой коже вызвало… Что-то странное внутри. Веру трогали другие девочки, но так, как тронула она — никто. — Ну раз так… — протянула она. Вытянула смятый листок из рюкзака. — Я рисовала Эми Ли. Вера понятия не имела, кто такая Эми Ли, но выпучила глаза. — Как круто… — Правильно говорить анреал, или пипец на крайняк. Деревенская что ли? — Нет, просто в моей школе были другие слова, — Вера врала, разглядывая серые глаза напротив. В хмурости промелькнул огонек. — И какие? — Ну там клёво, кайфово… Лиза не курила — просто стояла рядом с компанией. Друзей у нее было немного — девочка из параллельного из-за схожих прядей на жёлтом блонде и друг детства из общего двора, который и показал ей красоту черного лака и MP3 плеера с черными — обязательно чёрными! — наушниками. Вера стала третьей и начала водить ее за гаражи с собой. Они преимущественно гуляли, старший брат Лизы учился на мента, но она так ловко строила глазки, что он покупал им с Верой «Ягуар». Пьянели они знатно, неизвестно только, от пяти процентов спирта в химозном наборе или от атмосферных посиделок в подъезде. Когда ты ещё не вырос — хочется помечтать, подурачиться. Посидеть с наушниками на лавочке, будто перед глазами проносится мир, выдумывать истории в маршрутке, пока едешь в школу. Вера так в деревне не делала, а с ней… Да. Они прятались на верхних этажах, замирали каждый раз, когда кто-то вызывал лифт. — Знаешь, я порой думаю о смерти… Заснуть на могиле, чтобы никто не нашел… — шептала Лиза. Вам покажется это смешным, конечно, но Вере было не до смеха. Она смотрела в красивые серые глаза, размазанный карандаш. Она тоже хотела быть с ней в отдалении от общества, чтобы доказать Лизе, что её слова — не эмо-понты. Значение этого слова она не до конца понимала, но оно означало что-то наигранное. Наверное. — Если ты умрёшь, то и я…- шептала Вера в ответ. Почему-то Лизе хотелось отдать весь мир, особенно, когда она закатала рукав черной кофты и показала свежие порезы. Вера смотрела на них с болью, а Лиза поясняла. — Когда больно, я делаю это. Помогает. Я не боюсь смерти, тишина меня понимает… С Чёлкой Вера перестала держаться за ручку через месяц. Он даже в щеку её не успел поцеловать, а ей было все равно. Вере больше не нужны мальчики. Мальчики приходили и уходили. Лизы тоже, но она пока об этом не знает. А даже когда узнает, поймет через время — это не страшно. Они сидели с Лизой в подъезде и пили после школы. — Я хочу быть как Одуван. — Чёлкастой? Вер, нафига тебе? — Лиза фыркнула, вытянула ноги на ступеньках. — Тебе и так хорошо… Ты в чёрном как лунный отсвет. Вера до сих пор удивлялась, как Лиза могла выдумывать такие красивые вещи. Мальчики её раньше ничего подобного не говорили, от того сердце… Громыхало каждый раз. Вера любила слова, она бы всю жизнь сидела подле Лизы и слушала, как та выдумывала всё новые и новые философские фразы. Писала их на стене в подъезде, фотографировалась для странички в ВК. Вера хотела быть как она. Ещё утром она зашла в тамбур к Лизе за новой «чёрной» одеждой. Только волосы красить не рисковала — мама могла заругать. Из протестов у нее оставалось только курение. Даже котлеты начала брать во время обеда. Вера сидела в черных колючих гетрах, юбке и принесённой с собой водолазке. Нижнюю губу назойливо саднило — они нашли тонкое колечко, на которые цепляют брелоки и плоскогубцами подрезали для пирсинга на губе. — Еще хочу бровь проколоть… — сказала тогда Лиза, помогая поставить клипсу. — Хочу быть как Эми Ли. Она стояла так близко, а Вера все смотрела на тело, возвышающиеся над ней: на ключицы, на ворот футболки, на Лизины пальцы — быстрые, чуть обгрызенные, с чёрным облезшим лаком. Красивая. Как ни посмотри — красивая. Но вернёмся в подъезд. — Думаешь? У меня от карандаша глаза слезятся… — Слёзы — это не слабость, это способ быть живым. Тебе идёт… — Лиза выдохнула, глядя на Веру. Хитрющий, пронзительный взгляд, словно она хотела что-то спросить ими, разгадать намерения. Глаза поблескивали в свете лампочки. — Ты когда-нибудь целовалась? — вдруг тихо спросила Лиза, задержав дыхание. У Веры сердце упало в пятки. Это сказали широкие тонкие губы. Лизины губы. Она замотала головой. — Я тоже. Хочешь попробуем? Ты теперь как я… Ты… Мне как сестра. — Но сестры… — Ну Вера! Ты поняла, о чем я. Вера кивнула, поджав губы. — Только я это сниму, а то неудобно. Она вытащила кольцо, убрала в карман. А потом Лиза поцеловала её. Так, будто ничего не случилось, но у Веры тряслись и намокали ладони. Первый поцелуй — его не забудешь, не выкинешь из головы. Нет, он не такой, как написано в книжках. Совсем не такой. Вера даже не прикрыла глаза сначала, а потом вспомнила, что так надо делать. В темноте целоваться странно, если честно. А ещё когда не знаешь, как повернуть голову — а вообще надо поворачивать или просто держать? У Лизы тонкие губы, целовать приятно, даже пирсинг не мешал. Ее напряжённое дыхание отражалось на верхней губе, она немного сопела из-за насморка. Даже если Вера подхватит простуду — она будет рада разделить её с ней. Она рада делить первый поцелуй, кислород, слюну с ней. Пускай и без понимания, а что вообще делать. Вера подняла пальцы, положила на плечо, но как-то глупо: словно плечевая кость — клавиша, а Вере надо держать яблоко и касаться только кончиками. Заветной челюсти и щеки, какие так красиво накрывают в фильмах, они не трогали. Не до этого было. Да и Вера не умела, но быстро училась. Она очень хотела научиться. Она первая пустила язык, так, поддавшись влечению, пока они сидели на кухне, передавали по блютузу рамштайна под шум чайника на плите. Пахло сиренью — середина мая, Зауралье начинало распускаться. Вера поймала Лизин взгляд исподлобья и долго смотрела — как обычно, подведенные маминым карандашом глазам, неокрашенные ресницы. И серые глаза. Верины любимые. — Не пялься, — буркнула Лиза, утыкаясь в телефон. — Но я хочу, — тихо протянула Вера: боится, что спугнет. Они редко целовались, только в школьном туалете, если никого нет, лифте Вериного дома, пока тот едет на последний этаж. К Лизе нельзя — там отец-алкоголик и чокнутая мамаша, а у Веры вечно бабушка дома. Но бабушка спала. Дверь на кухню закрыта. Им никто не помешает. — Ну Ли-и-из… — выпятила губы Вера, голос перешёл на шепот, лишь бы смешаться с шипением чайника. — Я хочу. Лиза цыкнула, отвлекаясь от «интересного занятия», смотрела лишь долю секунды, но перед поцелуем Вера заметила ухмылку. Ухмыльнулась в ответ — а сердце пропустило удар, когда воспалённое цветением или серыми глазами сознание построило следующую фразу: «Ей тоже нравится. Она моя». «Моя» перед сном она крутила в голове, поглаживая губы. Кажется, ощущение языка во рту Лизы она не забудет. Это странно — целоваться вообще странно, заключила Вера — когда ты сталкиваешься с другим языком. По идее это противно: что-то мокрое движется во рту, тянется к твоему небу, щекочет, проходит по денсе, так, что ты чувствуешь, как верхняя губа чуть поднимается. Они не умели целоваться, даже подсмотреть негде, по телевизору невинные «чмоки», в компьютерный клуб до шестнадцати лет нельзя, но Вере нравилось. Вере нравилось это… Пусть будет облизывание. Вера пока не может дать названия некоторым вещам. Но ничего — пройдет время, и картинка обязательно сложится. Их первая ночёвка случилось спустя четыре дня переписок в ВК в последнюю учебную неделю — терпеть уже невозможно. Вера тогда впервые сделала всю домашнюю работу, помыла посуду и погуляла с бабушкой — последнее до сих пор мерещится ей в кошмарах — но у неё получилось пригласить Лизу с пятницы на субботу к себе. — Ты одноклассница Веры? Но не получилось остаться наедине. Ужинают они всей семьёй — мать в комнату с едой не пускает, а после шести уроков и прогулки по вдоль железной дороги есть хотелось, как никогда. — Мгм, — Лиза, кажется, смущалась похлеще Веры, потому что такие красные щеки у неё впервые. — Она хорошо учится, тётя Оксана. У нас школа хорошая. — Вот и славно. А это… Кольцо в губе, оно настоящее? — добродушно интересовалась мать. Вера лишь цокнула от, как ей казалось, «докучливого» вопроса. — Вер, я просто спросила. — Настоящее, — кивнула Лиза, как-то слишком жадно поедая гречку. — И родители разрешили? — Разрешили. — Не больно было? — Мам! — Не больно, — кивнула Лиза. Но когда Лиза переодевалась, Вера увидела у нее шрамы на боках. Тонкие, там же кожа, жир, так просто не порежешь. Вот что по-настоящему больно. Несколько глубоких на руках ниже плеча заставили ее по-настоящему вздрогнуть. — Ты это все сама…? — жалостливо протянула Вера. Правда руки жалко. Вера смотрела полгода на эти красные метки, аккуратно целовала их и гладила пальцами, если Лизе случалось сидеть в лифчике перед ней. Но ничто не могло помочь: ей оставалась смиренно наблюдать, как тело покрывается «освобождением». А тело веры — болью. — У меня канцелярский ножик был только купленный. Так получилось, — Лиза равнодушно пожала плечами и легла рядом. — Я просто чувствую глубже, чем остальные. Она впервые без макияжа. Вера могла разглядеть её подростковые высыпания, покрасневшие щеки, чистые веки. Была даже мысль спать с включенным светильником. Вера аккуратно накрыла запястье Лизы — дальше нельзя, там порезы. Оно… Тёплое. Да, это прозвучит странно и глупо на у Веры намокла ладонь под этим касанием. Она легонько сжала руку, чуть-чуть погладила большим пальцем. Лиза приблизилась к ней, закрывая глаза на уровне чужой груди. — Если ты захочешь умереть — скажи мне обязательно. — Не надо только меня отговаривать. — Не буду. Я с тобой пойду. У Веры не было отца. Ей не нравился город, в котором она просыпалась и засыпала. Ей были безразличны мальчики, их шутки и встречи на кладбище. Но ей нравилась Лиза. Нет, Вера любила её. Так, как любят в первый раз.