come help me die, my daughter

Лестату снова снятся сны. Снится она. Густые кудри спадают по смуглым плечам, большие глаза цвета свежей крови и гранатового сока смотрят цепко – не вырваться. Клодия наклоняет голову – совсем как Луи – и смеётся. Лестат помнит её смех. Помнит, что когда-то ему нравилось её смешить, нравилось, как смех зарождался блестящими звёздочками в её глазах и будил яркую улыбку и очаровательные ямочки на щеках. Клодия никогда ничего не делала наполовину. Клодия была ураганом, штормом, цунами – фейерверком, громкой музыкой, праздничным тортом. Она неотвратимо меняла всё вокруг себя, она смеялась, она плакала, она любила и ненавидела – она жила, пусть жизнь её и началась после смерти. Она уничтожила тот привычный уклад, что установился в их доме до её появления, и создала новый, свой. Она поменяла Луи, она поменяла Лестата, она перевернула весь их мир с ног на голову. (Есть ли что-то более разрушительное, чем дочь?) Солнце золотит смуглую кожу, терновым венцом венчает кудри. «Солнце, – думает Лестат. – Откуда солнце? Солнце – смерть». Клодия в последний раз смотрит на него, печально и понимающе, а потом вдруг прижимает руки к груди и кричит. Солнце – смерть, и Клодия сгорает в его лучах, как тряпичная кукла, брошенная в огонь. Она вспыхивает спичкой, тонкая и хрупкая. Клодия никогда ничего не делает наполовину, и умирает она так же – громко и болезненно. Всё, что остаётся после неё – горстка пепла на сцене Театра Вампиров. (Из пепла она восстала и в пепел вернулась. Луи спас её из огня, чёрный ангел, на руках вынесший её навстречу новой жизни, а Лестат в огонь её вернул, забрав жизнь, которую сам же ей дал.) (– Я создал тебя, – говорит Лестат. – Я не просила об этом, – отвечает Клодия.) Умирая, она до последнего смотрит Лестату в глаза, и после всех этих лет он видит всего лишь ребёнка, в минуты боли ищущего своего родителя. В конце, она его дочь, и он её отец, а что есть дочь для отца, как не жертва на алтаре жизни? Клодия умирает, зная, что образ её будет преследовать Лестата до конца его вечности. – Мы теперь квиты, дядя Лес. Я убила тебя, ты убил меня. Она стоит на пороге, лунный свет обнимает её плечи серебряным саваном. Доски старого дома не скрипят под её стопами, когда она входит в комнату. Лестат плачет кровью, забившись в пыльный угол, и шепчет хриплое “прости” – оно не поможет, ничего не вернёт, но ему нужно заполнить чем-то горчащую на языке тишину. Клодия качает головой и садится рядом с ним. – Ты жалок, – произносит она, но в голосе её сквозит не столько презрение, сколько печаль. Лестат кутается в старый грязный халат (в нём когда-то он обнимал Луи, в нём когда-то он был счастлив) и прижимает колени к груди. – Я заслуживаю, – отвечает он. Где-то в городе проезжает скорая, и он вздрагивает от пронзительного звука. Клодия мелодично смеётся, в темноте её глаза горят багровыми огоньками. – Да, – соглашается она. – Так и есть. А я не заслужила смерти, и ты это знаешь. Лестат закрывает глаза и вдавливает кончики острых ногтей в ладонь, оставляя на коже кровавые полумесяцы. Иногда он желает, чтобы Клодия его убила. Завершила когда-то начатое. Кровь от его крови, зло от его зла, смерть от его жизни и жизнь от его смерти. Клодия касается его руки (кончики пальцев обжигающие, будто всё ещё в огне) и качает головой: – Не время пока. И всё повторяется. Лестату снова снятся сны. Снится она.