Ещё пять минут

Вы знали, что Мидей спит с Касторией? Ой. Нет, наверное мне нужно перефразировать… Она поднимает брови вверх и прикрывает рот рукой. — Он так и сказал? — Да. Так и сказал. Спаситель хренов. Трибби рассказывала об этом Мидею с таким задором только потому, что всё ещё была под сильным впечатлением — впервые за много лет она увидела на лице Аглаи столько эмоций разом. Гиацина, заглянувшая к ним в купальню всего на пару минут, после услышанного на всякий случай тут же закрыла Трибби уши. Хорошо, что Трианна и Триннона были на другом конце Охемы, потому что рук у неё хватило только на одну из трёх. Аглаю, впрочем, впечатлила далеко не сама новость — она, конечно, знала, — а формулировка. Мидей ведь, на самом деле, действительно спит с Касторией. Потому что без неё уснуть в последнее время категорически не может. Без той, которая сейчас инстинктивно отодвигается, когда он садится — скорее даже падает — рядом с ней на клинию, передусмотрительно придвинутую к стене, чтобы можно было прислониться к ней спиной. Сейчас её не надо долго уговаривать, в отличие от первых нескольких раз. А ещё в отличие от прошлого раза, в который Фаенон их и застукал — Кастории почему-то стало так неловко, как будто они и правда занимались чем-то непристойным. — Вы не боитесь, что после таких… высказываний… пойдут слухи? — В кремносском языке нет глагола “бояться”, — отрезает Мидей. — Мне в жизни не хватало только переживать из-за того, что Фаенон не умеет стучаться и по-охемски говорит ещё хуже, чем я. — Ни разу не замечала за вами проблем с охемским. — Ну всё, хватит, — он одной рукой подхватывает её под коленями и перекидывает её ноги поперёк своих. — Ты занята? Если занята, так и скажи. Ладони Мидея тёплые — всегда тёплые, в отличие от её собственных, а ещё грубоватые и сухие. Ей всегда с непривычки хочется отстраниться, но только не сейчас. — Нет, не занята, — она поднимает на него глаза и смотрит как будто с предупреждением. — Просто даю вам время отказаться, как обычно. — Обязательно сообщу тебе, если надумаю, — он почти наклоняется ближе, но останавливается. — Ты не против? — Против, конечно. — Надо было раньше думать. Он оборачивает руку вокруг её талии и тянет к себе на колени боком. Для него она такая лёгкая, что поднять её не составляет никакого труда. Кастория на секунду замирает на месте, всё ещё не привыкшая. Обычно Мидей так не делает — обычно он ложится или садится где-нибудь рядом или кладёт голову ей на плечо. Но сегодня — особенно тяжело, а ещё как-то раз он в шутку сказал ей, что умирать, хоть и временно, приятнее всё-таки в объятиях хорошенькой девушки, раз уж смерть на поле боя приходится откладывать на неопределенный срок. Кастории совершенно без разницы — по крайней мере, она говорит это Мидею. Ей и в самом деле без разницы, лишь бы чувствовать под ладонью чужое тепло и знать, что это не в последний раз. Может быть, она и не хочет к этому привыкать. Её, тысячелетнюю деву сражений и без пяти минут богиню смерти, удивить вообще трудно, но у Мидея каждый раз получается — по крайней мере, таких эмоций она не испытывала ещё никогда. Но это совсем ничего не значит. Просто неуязвимое тело совершенно не подразумевает неуязвимость к физической боли. Потому что тело это всё ещё совершенно человеческое. Раны затягиваются быстро, но не перестают от этого болеть и ныть. А Кастория и представить не могла, что для кого-то её проклятье окажется благословением. — Полчаса, — он подтягивает её ближе и тычется носом ей в шею, кладя голову на плечо. Его голос уже сонный, но он держит её крепко — если она захочет слезть, то не сможет, но сейчас Мидею совершенно всё равно. Просто он ужасно себя чувствует — так Кастория для себя это и объясняет. — Дольше ты всё равно не согласишься. Она кивает и послушно обвивает руки вокруг его шеи, и Мидей, чувствуя новую волну сонливости, со вздохом прикрывает глаза и умирает. Она бы с радостью согласилась на подольше, но она не привыкла рисковать. Полчаса объятий — это так ужасно мало. Всё это, конечно, непринципиально — главное касаться хотя бы одной рукой. Мидей может оставаться в сознании на удивление долго, если очень хочет — а сейчас не хочет совершенно, поэтому руки вокруг её талии уже через секунду расслабляются и не держат её так крепко. У Кастории в её положении есть явное преимущество — пока Мидей мёртв в её объятьях, она может рассмотреть его как следует. Она не любит этим пользоваться, но любопытство всегда побеждает — Мидея хочется рассматривать. По крайней мере она может позволить себе то, что никогда бы не позволила при свидетелях — даже при нём, будь он в сознании. Уж тем более при нём. Пока одна её рука продолжает лежать у него на плече, вторая ложится ему на щёку и осторожно приподнимает его голову. Теперь можно как следует рассмотреть его лицо — тёмные брови, прикрытые веки с длинными ресницами, небольшая горбинка на носу, тонкие и бледные губы, на верхней — такой же тонкий и бледный шрам. Странно, кажется, в прошлый раз его здесь не было. Может, появился после недавней вылазки в соседний разрушенный полис? Фаенон сказал, что им обоим серьезно досталось — конечно, настолько, насколько серьезно может достаться бессмертному существу. Сейчас — она обязательно проверяет — он практически не дышит. Она медленно проводит пальцами по его щеке, чувствуя под кончиками пальцев гладкую кожу. Непривычно — потому что можно снять перчатки. Потому что Мидей просит снимать их почти что в приказном тоне — сама Кастория уже забыла о том, что так вообще можно. Потому что хотя бы на полчаса получается забыть о том, что с ней не так — о непоправимом и неизлечимом. И ей почти не верится — неужели другим, обычным людям такая роскошь доступна в любой момент? Она кладёт щёку ему на голову и ведёт пальцами по красным линиям на его шее, плечах, груди и руках, задевает узор на щеке. Где-то в области солнечного сплетения, под кожей, ребрами и слоем крепких мышц редко и едва ощутимо, но всё-таки бьётся чужое сердце. Ей почему-то кажется, что она совершает какое-то преступление, когда замирает на несколько секунд, чтобы лучше его услышать. Когда Мидей сражается с отпрысками Никадора, узоры на его коже горят ярко-красным. Кастория улыбается — Фаенон рассказывал ей, что загораются они не только на поле боя, но и от смущения. Только по секрету — грозный наследный принц Кремноса ужасно боится щекотки. Проверено опытным путём. Только не вздумай перепроверять — у тебя ноги не такие длинные, ты убежать не успеешь. Пальцы путаются в мягких растрепанных локонах и убирают пряди со лба. При солнечном свете его волосы блестят почти так же, как её — и его тоже — кровь. Чистое золото. Настоящее сокровище. Она медленно поднимает руки и кладёт их себе на колени. Полчаса уже закончились, и ей всегда кажется, что ей было бы мало даже вечности — но ведь мы не всегда получаем то, чего больше всего хотим, правда? — Пора возвращаться, — её голос тихий и осторожный, как будто она меньше всего хочет его разбудить. Кастория терпеливо ждёт, пока к чужим бледным щекам снова вернётся румянец, а сердце забьется быстрее и сильнее. Он делает глубокий вдох — это её любимый момент в их договорённости. — Господин Мидеймос. — Мидей, — поправляет он её, даже не успев открыть глаз. — Господин Мидей, — Кастория улыбается. — Ты разбудила меня, а теперь ещё издеваешься? — устало произносит он и первым делом прижимает её ближе к себе. Руки слушаются плохо. — HKS, ненавижу воскресать. Извини уж за мой кремносский. — Я всё равно не знаю, что это значит. — Надо будет научить тебя парочке ругательств, — он откидывает голову назад и ослабляет хватку. — Спасибо, Кастория. Слезай, если хочешь. — Не хочу, — честно признаётся она, и Мидей лениво усмехается. Интересно, думает ли он, что я говорю это от безысходности? Мидей откашливается — так всегда бывает после возвращения. Наверное, его сердце тоже бьётся как-нибудь странно и неровно. Вот бы послушать… Даже жаль, что она не позволяет себе расслабиться настолько — по крайней мере она может послушать его дыхание. Её почему-то это завораживает. Наверное потому, что он так близко — и такой живой. — К хорошему быстро привыкаешь, правда? — Не смейтесь надо мной, — серьёзно, но не слишком отвечает Кастория. — Вам же тоже не хотелось… — Воскресать. — Возвращаться. — Это ведь другое, — он тянет её на себя так, чтобы она прислонилась к нему и положила голову на плечо. Она охает от неожиданности, но не сопротивляется. Так ведь ещё теплее. — Я же постоянно умираю. Просто с тобой это не так гадко ощущается. Мидей мычит, как будто подбирает слова. В самом деле, как описать смерть самой смерти? Если та, по иронии, понятия не имеет, что это такое. — Когда тебе в шею попадает стрела, — он тыкает ей пальцем куда-то в район ключиц, и она хихикает и ёжится, — это очень больно. Если она попадёт в сердце, — теперь — тык между рёбер, — умираешь сразу. Но это тоже больно. Когда идёшь по реке против течения, паршиво чувствуешь себя целиком. Но оборачиваться нельзя. Да и не очень удобно со стрелой в шее. Кастория почему-то улыбается и от этого чувствует себя неловко. Он ведь не шутит — это же жуть. Почему с ним ей хочется смеяться? — Мне рядом с тобой спать хочется, — Мидей подпирает голову ладонью. — Не нужно дёргать стрелы из шеи. Не нужно идти против течения. Нужно просто закрывать глаза и спать. Крепко и спокойно. Потому что я знаю, что ты меня разбудишь и вытащишь из реки — обязательно, хотя я вообще-то не просил. Вот и отличие. Он видит, что Кастория молчит в ответ — не знает, как ответить, потому что никогда не слышала в свой адрес ничего такого. Он тут же хмыкает, чтобы ей не было так неловко: — Поэтому будь добра, в следующий раз дай мне поспать подольше. И если встретишь Фаенона, стукни его чем-нибудь по голове.